Wine with rose petals

      Я слегка попинываю пушистый непротоптанный снег. Он крохотными белыми хлопьями разлетается и снова оседает вокруг. Оглядываюсь назад. За нами остаётся дорожка из следов. На носках моих ботинок тоже немножко снег. Жаль, что ботинок, а не туфель. Ботиночки, тоже, конечно, очень милые, но к своим изящным туфелькам я уже привыкла.       — Терпеть не могу зиму, — с тоской вздыхает Ирацибета.       Я молчу и слушаю, как под нами скрипит и проминается снег. А ещё вдалеке шумит море. Песок здесь тёмный, но он накрыт толстой шапкой из белого снега. И только где красные волны атакуют берег, видно песчаное дно.       Кровавое море. Тёмно-красное. Совсем не похоже на воду. Больше на кровь.       — Я тоже, — слегка киваю головой я.       — Ты так говоришь только потому, что мне угодить хочешь, — обижается она, и её шаги становятся твёрже. Снег скрипит громче.       — А когда я любила зиму? — удивляюсь я и тяжело дышу. Я выдыхаю облачко пара и улыбаюсь своим мыслям. — Она такая мо-о-окрая и сля-я-я-якотная, — протягиваю я. — И холодная. Мне никогда не нравилась зима.       — Дело даже не в слякоти, — она отмахивается и смотрит в сторону моря. Я прослеживаю направление её взгляда и тоже смотрю на море. Оно плещется вдали. — Красиво, да? — спрашивает она, не отрывая взгляда.       — Красиво, — соглашаюсь я, засовывая руки в карманы полушубка.       — Этот белый снег наводит тоску. Осенью намного лучше, — сетует она и поправляет свои красные пряди.       — Полностью согласна с тобой. Но в Подземье для меня каждый день праздник. Даже зимой. Зима больше не кажется такой отвратительной.       Может быть, это и выглядит как жалкая лесть, но, в самом деле, я говорю чистую правду. Раньше моим смыслом жить была надежда встретиться с Ирацибетой, а теперь мой смысл — она. Теперь каждый день имеет смысл. Мой смысл — каждый день видеть её и знать, что мечты — сбываются, а желания исполняются. И мне почти нет дела до того — в какой из моих дней рождений, Рождеств и Новых Годов Вселенная решила исполнить моё желание. До лампочки, почти. Главное, что сбылось, правда же? Ещё какая правда, иначе бы я здесь не стояла.       Пошёл снег. Лёгкие невесомые снежинки закружились в воздухе и начали падать на наши головы, путаться в кудряшках Ирацибеты.       Я высовываю язык и ловлю снежинки ртом. Мама говорила, что снежинки и дождь грязные. Хотя, может быть, в самом деле, они и не грязные. Снежинки белые. И не похоже на то, что они грязные. Впрочем, Мирана тоже белая. А её душа грязней лужи.       Ирацибета смотрит на меня взглядом а-ля «ты дурочка?».       — Хорошо, пойдём, — читаю её мысли я и увлекаю её за собой. Мы продолжаем идти.       — А ещё зима всегда напоминает мне о том дне, — как-то небрежно говорит Ирацибета. Но эта небрежность — показная. На самом деле, она очень переживает.       — Я знаю. Я бы тоже такое не забыла, — я высовываю одну руку из кармана и беру за руку Ирацибету. Так лучше. У неё рука тёплая, моя уже нет, а карман остыл и не греет. — А ещё, когда солнечно, и выпал снег — он так ужасно блестит на солнце, и толку, что смотришь вниз, глаза всё равно слепит.       Птички запели где-то далеко-далеко отсюда, но мы и здесь слышим их трели.       Шум моря, пение птиц, и звук сминающегося снега под ногами так умиротворяют.       — И то правда, — снова вздыхает она. Мне становится её так жаль, так жаль. Но я ничего не могу сделать. Я тоже вздыхаю.       — Не грусти, пожалуйста. Когда ты грустишь, мне тоже становится грустно, — жалобно прошу я её. Плачьте кто угодно, печальтесь сколько хотите, можете рыдать целыми сутками, пусть у вас хоть сердце на части разорвётся на части от тоски, но я не переношу моменты, когда Ирацибете грустно.       Я выпускаю её руку и обнимаю женщину за плечи. Провожу пальцами по меховому воротнику на дублёнке Ирацибеты.       — Смешно, — тихо откликается она. Ей несвойственно так тихо говорить. — Расскажи что-нибудь красивое.       Я задумываюсь. Смотрю на Ирацибету. Она внимательным взглядом одаривает меня.       — Вы прекрасны, как алая роза… — я неловко замолкаю, вспоминая — как там было дальше.       Она приподнимает брови, ожидая продолжения.       — На закате вечерней зари, — секунды две-три подумав, декламирую я. — При вас забывается горе и разгорается пламя любви.       Ирацибета коротко смеётся. От этого смеха, пусть и не полноценного, но смеха, становится так легко, так легко, что хочется взлететь. Этот смех как бальзам на душу. Я успокаиваюсь.       — Ладно, пошли уже, — уже без каких-то печальных ноток в голосе зовёт она, выпутываясь из моих рук и шагая вперёд, оставляя меня позади. Я стою и смотрю ей вслед, считаю её шаги. Она ускоряет шаг, но вскоре я догоняю её, захлёстывая снег во время бега. — Где ты там плетёшься? — морщится она, хоть я уже и не плетусь, а чинно вышагиваю рядом с ней.       — Я любуюсь, — гордо отвечаю я, будто «любоваться» — какое-то достижение.       — Чем?       — Всем. Тобой, в частности.       Она удовлетворённо хмыкает.       Мы подходим ближе к берегу моря Кримсон, наша прогулка продолжается.       — А помнишь, как ты испекла мне пирог, начала пробовать, и сама же чуть не отравилась? — вдруг спрашивает она.       — Конечно, помню, — я счастливо смеюсь. — Я многое помню.       Очень многое. И даже то, как в детстве и подростковом возрасте писала Ирацибете письма и жгла их, думая, что они до неё дойдут. Как сжигала исписанные и наполненные любовью листки, думая, что они исчезнут в моём мире и появятся в её. Помню чирканье спичек, едкий запах седого дыма и то, как я мысленно просила, чтобы моё письмо дошло адресату, пока горел листок. Помню, как зачем-то писала пальцем на снегу имя Ирацибеты, на запотевшем окне в машине. Сама не знаю — зачем. Просто писала. С надеждой на что-то. И помню, как каждый праздник, каждый день рождения, каждое Рождество, Новый Год и день Святого Валентина загадывала попасть в Страну Чудес или встретиться с Ирацибетой. Каждый праздник вставал вопрос — что загадать — про «Страну Чудес» или про «Ирацибету». Потому что, с одной стороны, если я попаду в Страну Чудес, то встречу Ирацибету, а с другой стороны, нужно конкретизировать желания. На всякий случай.              — У тебя задумчивый вид, — слышу я и мгновенно прихожу в себя. Образ четырнадцатилетней-меня пропадает перед глазами. И снова я вижу Ирацибету в красном-красном наряде на фоне красного-красного моря.       — Всё в порядке, нет поводов для волнения, — утешаю её я, проглатывая — «Есть поводы только для радости» — Давай полюбуемся морем? — вместо этого предлагаю ей я.       — Давай. Всё равно скоро уходим.       Она улыбается мне такой улыбкой, от которой таю не только я, но и, кажется, всё вокруг.       Мы разворачиваемся к морю и в полном молчании любуемся пейзажем. Но молчание это говорит в разы больше, чем любые слова сказали бы.       Птицы больше не поют. И снег больше не скрипит. Только слышен шум волн. И, кажется, что в мире остались только кровавое море и мы с Ирацибетой. Словно в мире больше нет людей. Нет животных, птиц, других существ.       Есть только Ирацибета. Я. Море.