Wine with rose petals

      Как интересно складывается всё в жизни, подумать только!       Ещё неделю назад я лишь мечтать могла о том, чтобы оказаться в Подземье, молилась, чтобы я была именно в той Вселенной, в которой мне суждено попасть в Страну Чудес, а не в той, в которой я выплачу все глаза, когда мне исполнится двадцать, оплакивая свою жизнь, в которой теперь нет смысла без Ирацибеты и Подземья… А теперь я здесь, на балу, рядом с самой Ирацибетой! Конечно, ещё не танцую с ней, потому что я пока простая служанка, но то ли ещё будет. Но! Самое главное то, что в Подземье! На балу! С Ирацибетой!       Ещё сегодня утром я мило болтала с человеком, а сейчас он уже, побледнев, корчится и кашляет кровью.       Как интересно складывается всё в жизни, подумать только…              Глядя на своё отражение, я поправила воздушные рукавчики своего маренового платья и крутанулась на месте, будто проверяя платье на пышность.       Без макияжа я была бледна, что и говорить. Своё лицо без пудры, ярких теней, стрелок, туши и помады я, откровенно говоря, не любила, а алость моего наряда только подчёркивала мой серо-белый, как поганка, цвет кожи. Комично, что выглядывающие из-под рукавов-фонариков руки у меня были не белыми, а слегка золотистенькими (всему виной ещё не слезший с зимних каникул на Фуджейре загар), из-за чего я выглядела ещё несуразнее.       Моё ненакрашенное лицо меня печалило, и поэтому лишний раз я пыталась не смотреть на него в зеркале, вместо этого утешая себя потрясностью моего наряда.       «На первую зарплату я накуплю себе косметики, не переживай» — попыталась успокоить я себя, но когда будет эта зарплата — неизвестно, а бал-то сегодня.       — Ты больна? — поинтересовалась Ирацибета, нахмурившись и пристально разглядывая меня.       Я тяжело вздохнула.       — Выглядишь нездорово, — заявила она. — Это какая-то уловка, чтобы не идти на бал? Так знай: всё равно пойдёшь, только если ты не при смерти.       — Я просто без макияжа… — пояснила я, потупив взгляд.       — Тебе что-то мешало принести сюда косметику из дома?       Я опять вздохнула, только тише. А потом сложила руки в молебном жесте.       Я хотела попросить не говорить об этом, потому что мне было тяжко и без этого, но я промолчала.       — А тебе так идёт красный, — покачала головой она, смеряя меня взглядом.       — Ладно, Ваше Высочество, может, если выпью чего-то алкогольного, то покрасивею вдруг. Порозовею, всё такое, — предложила я.       Ирацибета странно на меня посмотрела, хмурясь. Кажется, она не поняла мою шутку. Хотя, честно, я и сама не знала, шучу ли. Может, шучу. Может, не шучу. Я не стала сильно переживать по этому поводу и мысленно процитировала Дали: «Общественности так же, как и мне, вовсе не обязательно знать, шучу ли я или серьёзен».       — Тебе не разрешается, — сказала она вскоре серьёзным тоном. — Иначе наделаешь глупостей, и тебя выгонят. Если хочешь покинуть дворец — так и скажи. Можешь сразу выселяться из своей комнатушки вон.       Я не могла не улыбнуться этому замечанию       — Я же пошутила, что Вы, Ваше Высочество… — оправдалась я, пытаясь «сгладить острые углы и быть дипломатом», как наказывал мне отец.       «За такие шутки бывают между зубов промежутки» — ответила я самой себе в мыслях, а Ирацибета ничего не ответила, только недовольно повела носом, с неким презрением (или мне показалось) посмотрев на меня, но меня, как и всегда, это ничуть не расстроило.       Когда я довела Ирацибету до бального зала, она без предупреждения бросила меня у стенки, а сама ушла к семье и имениннице. Из-за этого мне стало немножко грустно, но я старалась не думать об этом, увлекая себя разглядыванием всего вокруг.       Знать в своих цветных, как оперение ары, костюмах, в основном, толпилась в середине зала, а прислуга в одежде похуже вроде меня кучковалась возле стенок, у банкетного стола и ещё каких-то стоек, постоянно вертясь с подносами. Я с подносами не вертелась, конечно, потому как не моя это была забота. Я ждала Ирацибету, в данный момент в этом и заключалась вся моя простая задача.       Я затесалась в один из углов и с интересом наблюдала за всем. Какие-то аристократы недалеко от меня очень пошло смеялись: дамы в напомаженных париках и платьях, пышных, как облака, хихикали в ладошку, а усатые господины, тоже в париках, схватившись за животы, гоготали.       «Аристократией и не пахнет» — подумалось мне, и я переключилась на рассматривание интерьера.       Зал был очень красивый, золотистый весь такой, как корона Его Величества, и огромный; наверное, смог бы вместить целый легион. Под потолком висела люстра — свечей на ней не сосчитать, и на стенах, где-то через каждые два фута, размещались фонари. На блестящем паркете был узор, но крупный, так что его я описать даже у себя в мыслях не смогла.       — Здравствуйте, — поздоровался со мной Джентл.       Я обернулась на звук его низковатого голоса и улыбнулась ему: сначала рефлекторно, а потом от души.       — Привет, — кивнула я. — Рада тебя видеть, — искренне сказала я.       — Взаимно, — он улыбнулся в ответ и оглядел меня с ног до головы. — У Вас великолепное платье. Вам говорили об этом?       Я немножко смутилась.       — Я сама себе, глядя на своё отражение в зеркале, — честно призналась я.       — А Её Высочество?       — Её Высочество сказала, что мне идёт красный.       — Её Высочество права. Вам очень идёт, — его улыбка стала шире, и, кажется, он немного порозовел.       На Мышаре был его обычный костюм, ничего праздничного в нём не было. Чуть-чуть жаль, что Мышара обделили в этом, но, думаю, мальчики и не нуждаются в какой-то особой красоте — достаточно того, что на них не сильно противно смотреть, им и этого хватит.       — Благодарю, — ответила я.       После этого между нами наступило молчание.       — Вынужден удалиться, — извинился он и растворился в толпе. Я даже среагировать не успела.       — Вот же призрак, — выругалась я в его адрес. — Неожиданно появляется и быстро исчезает.       Я могла говорить вслух, и никто бы не слышал, потому что мой голос всё равно бы потонул в ропоте и всеобщем бормотании.       Когда оркестр грянул в трубы, накрыв атмосферу зала громкими, но пока не слишком мелодичными звуками, все гости разбились на пары и приготовились танцевать, таинственно зашушукавшись между собой.       Я подошла к банкетному столу и налила себе немного лилово-красного пунша в пустой и, к счастью, кажущийся чистым фигурный бокал с ажурной ножкой. С ним я стала наблюдать за начавшими танцевать людьми.       В моём пунше весело плавали какие-то кругловатые, продолговатые и чуть заострённые на кончиках ягодки, которые не были похожи ни на одну ягоду в Надземье, и которые иногда сливались по цвету со сладкой водичкой. А на дне бокала лежали, постоянно бултыхаясь, крохотулечные белые семечки: косточки ягод, наверное. Такую красоту даже пить не хотелось, но слюни во рту уже выделились, пока я с аппетитом смотрела на напиток. Недолго думая, я сделала небольшой и максимально осторожный глоток.       Смакуя и пытаясь распробовать, я изо всех сил прислушивалась к собственным ощущениям и не могла понять вкус пунша.       Было одновременно похоже на растаявшее ванильное мороженое и на малиновый сок одновременно. Вкусно ровно настолько, насколько было непонятно — как такие разные вещи могли уживаться в одном напитке, а непонятно было очень и очень прилично.       А люди всё танцевали и танцевали, кажется, с каждой минутой всё быстрее кружась в вальсе. Я ожидала увидеть кадриль омаров, но, видимо, всякие графы да герцоги не заинтересованы в этакой мокрой движухе, тем более, что и столько воды тут не было, а пунша для купания и ныряния совершенно не хватит, особенно, если все будут так быстро хлебать его по три литра за раз, как я сейчас. Ладно, сейчас у меня в бокале не три литра, конечно, это я образно, но смысл понятен.       — Почему не танцуешь? — раздался насмешливый голос прямо возле моего левого уха.       Я почти подпрыгиваю, и пунш в такт моему дыханию дико плещется в бокале, норовя выпрыгнуть, вылезти, уйти, убежать, выплыть… короче, покинуть эту стеклянную, блестящую тюрьму, в которой он, томясь, был вынужден находиться.       Я резко поворачиваю голову и сталкиваюсь с Ирацибетой взглядом (кстати, самым безопасным, чем можно было бы вообще столкнуться!).       Она улыбается.       — Никто не приглашает, да? — спрашивает она, так старательно и усердно пряча улыбку в уголке рта.       — Здравствуйте, Ваше Высочество, — выравнивая дыхание, голос, и всё вместе взятое, даже амортизируя пунш в его тюрьме, говорю я. — И не приглашает никто, и я танцевать такое не умею, — как же, Боже, банально звучала моя фраза, аж тошно самой.       — А, ну да, вас же, деревенщин, не учат вальсировать, — язвит она, и её улыбка перестаёт быть в укрытии, прорываясь наружу.       Я не стала говорить вслух о том, как пару недель назад пол-дэнсила на детской площадке вместе с младшей сестрой, потому что это прозвучало бы обязательно как-то позорно.       — Не учат, к сожалению, — вздохнула я и отхлебнула с горя пунш.       — Я же говорила тебе не пить, — шикнула она, мельком глянув на полупустой бокал в моей правой руке. — Поставь!       — Это без алкоголя, — пыталась оправдываться я, но Ирацибета сверлила меня взглядом.       — Ага, а что тогда это?       — Не знаю…       — Пьёшь, не зная, собственно, что? Опрометчиво. В плохом смысле, — кисло произнесла она, скрестив руки на груди.       Ирацибета заглянула мне в бокал и, кажется, успокоилась.       — Это же кремни́ка, — спокойнее, чем до этого, сказала принцесса. — Ты что, ещё и любительница банальщины?       Я с настороженностью мысленно процитировала себе Луиску Ролла с его «Как она ни пыталась, она не могла найти тут ни тени смысла, хотя все слова были ей совершенно понятны», но тень смысла я всё же находила, вернее, очень старалась уловить, значит, эта цитата не совсем подходила к моему случаю.       — Что? — переспросила я и с болезненной внимательностью посмотрела на Ирацибету.       — Кремниковый пунш. Я ожидала, что ты попробуешь нечто более изысканное. Впрочем, может, это единственный известный тебе напиток здесь, ты ведь не аристократка. Вы, наверное, день напролёт только и едите кремнику, больше ягод не знаете. Как жаль.       — Я, если честно, первый раз слышу о кремнике… и первый раз пробую что-то из неё, — несмело сказала я, из-под ресниц выглядывая.       — Быть не может, — заявила она.       — Я просто жила в районе… м-м-м… в части Подземья, где… кремники нет, — запинаясь, проговорила я и замерла, даже не дыша, ожидая реакции, потому что я толком не знала, вообще существуют ли такие места в Подземье, где нет этой самой кремники, раз уж она так распространена. Наверное, пить на балу тут пунш из кремники — как в Надземье на празднике колу. Наверное…       — Ты же из Кримса? — продолжала она допытываться.       — Ну… — я замялась. — да…? — со слишком вопросительной интонацией для ответа ответила я.       — Там кремники действительно не так уж много.       — А почему она называется так, эта кремника, Ваше Высочество? — с интересом спросила я, опустошив бокал и вытряхивая из него ягодки и малюсенькие косточки себе в рот. Когда я раздавила ягоды, порвав их тонкие кожицы-шкурки, кремника брызнула мне на язык своим ванильно-кислым и кисло-ванильным соком. Я удовлетворённо замычала. — Кремника от слова «крем»? Они на вкус сливочные, как крем, поэтому так называются? — покончив с ягодами, сыпала вопросами я.       — Конечно, — пожала плечами она.       — А почему кислые нотки такой чести не удостоены?       — А ягоды все кислые и так. И вообще, почему ты это у меня спрашиваешь? — вопросом на вопрос ответила Ирацибета.       — Я больше ни с кем не общаюсь, — снова как-то виновато ответила я и поставила пустой бокал на край банкетного стола, возле которого стояла.       — А как же тот официант? Ты часто с ним болтаешь, я знаю.       — От него никакой информации, — я махнула рукой.       — Но вы время от времени разговариваете. Мне кажется, ты ему нравишься, — подытожила она, размышляя.       — Думаю, это простая человеческая симпатия. Или как симпатия между представителями двух полов, — предположила я. — Ничего особенного, Ваше Высочество.       — Он приглашал тебя уже на танец? — не слушая меня, настаивала она.       — Нет, да и зачем? — пробормотала я в задумчивости.       Потом мы на некоторое время замолчали, слушая музыку, которую играл оркестр на противоположной стороне зала.       — Меня вот тоже не приглашают, — мрачно проговорила Ирацибета вскоре.       — А чьего приглашения Вы ждёте? — с неловкостью спросила я.       — Понятия не имею. Может, сынка герцога…       «А была бы я каким-нибудь статусным мальчиком, пригласила бы тебя я» — по-чёрному завидуя всем таким мальчикам на этом балу, подумала я. «Но нет же, у меня ни статусности, ни мальчиковости. Печальнейше…» — посетовала я. «Ладно, надо дорасти хотя бы до статусности, а потом видно будет» — утешать себя тоже пришлось мне, а не кому-то, потому что люди ещё не научились читать мысли. Хотя, если бы все знали, о чём я подумаю, я бы играла в свои ворота.       Ирацибета молчала. Я тоже. Каждый думал о чём-то своём. Или о ком-то, как в моём случае. Я думала об Ирацибете, конечно, о ком же мне ещё думать-то. Я могла бы думать о семье, но сейчас о ней ещё рано думать: в Надземье с моего исчезновения прошло только три или четыре минуты, никто даже и не заметил отсутствия меня. Поэтому Ирацибета занимала все мои мысли. Снова. Как и всегда, в общем-то. Я постоянно думала о ней, больше, чем о ком-либо или о чём-либо другом. Не думала только тогда, когда спала, но тогда вместо того, чтобы думать о ней, я видела её во сне, что тоже было замечательно…       С ней даже молчать было не в тягость.       Повернув голову влево буквально на пару градусов и скосив глаза на максимум, я осторожно-осторожно посмотрела на Ирацибету.       Она была занята наблюдением за вальсирующими, так что, по-моему, не заметила моего сталкерства.       Сегодня она позволила себе сделать сердечко на губах красным, а не розовым, как на коронации. Осмелилась, так сказать, в честь бала на такую вольность. Причёска была, как и всегда, в форме сердца, ещё не испортилась и ничего не выбилось, и лишь короткие и милые, такие лапусечные кудряшки, обрамляющие её прекрасное лицо, мне отчаянно хотелось заправить ей за ушки, даже не для того, чтобы поправить причёску или придать ей несколько другой вид, а для самого ощущения, прочувствования момента. Мочки её ушей украшали не розовые-гвоздики сердечки, а серёжки-висюльки, нижние камушки которых были мерцающими рубинами — конечно, тоже в виде сердец. Платье было пышное-пышное, красное-красное. Оттенка сангрии, наверное. И на подоле были сердечки из блестящей ткани — то чёрные, то розовые. И переливались, переливались, переливались на свету!       А говорю так, будто это не я её красила, не я ей делала причёску, не я её одевала…       Когда Ирацибета зашевелилась, а случилось это тогда, когда закончилась музыка, я перевела взгляд на противоположную стену, будто сквозь толпу пыталась разглядеть оркестр.       К нам вдруг подошёл какой-то немолодой мужчина во фраке, но это был не герцог, не маркиз, а просто какой-то нарядно одетый слуга.       — Ваше Высочество, — грудным голосом позвал он Ирацибету и поклонился ей.       — Да? — откликнулась она, безразличным взглядом окинув его.       — Его Светлость просит Вас подарить ему танец, — сказал человек во фраке.       — Кто именно? — требовала объяснений принцесса, при этом, что было для меня неожиданно, переглянувшись со мной.       Когда слуга набрал в лёгкие воздух, чтобы сказать, она перебила его:       — Впрочем, это не имеет значения. Идём, — произнесла она и кивнула этому человеку.       «А мне она не кивнула» — горестно подумала я.       Через мгновение они вдвоём куда-то удалились, и я вновь осталась одна.       «Она мне даже ничего не сказала» — с грустью размышляла я. «Никаких "до встречи" или "увидимся". Но она мне ничего и не должна… Я просто сопровождающая…»       От, в общем-то, беспочвенных самокопаний, меня отвлёк Мышар.       — Ещё раз здравствуйте, — лучезарно улыбнувшись мне, поздоровался он. В его руках был бокал с желтоватой пузырящейся жидкостью.       Я хмыкнула ему в ответ, отвечая на его приветствие. Сейчас мне было не до него, и думать о ком-то кроме Ирацибеты, откровенно говоря, не хотелось.       Было ли мне ревностно? Да, было.       Чувствовала ли я некую обиду, для которой у меня не было причин? Ещё бы.       Хотела ли я танцевать с Ирацибетой и быть на месте этого «Его Светлости»? Конечно!       А имею ли я право ревновать, обижаться и танцевать с ней? Отнюдь.       За то, что наглею и уже смею замахиваться на такие вещи спустя несколько дней общения с Ирацибетой, я жёстко отругала себя, обзывая себя самыми последними словами.       — Не хотите выпить сол… — начал он, приближаясь ко мне с целью подать бокал, но я остановила его жестом руки:       — Нет, спасибо, не хочу, — сухо отказалась я, коротко качнув головой.       — Вы не будете коктейль? — ещё раз спросил Мышар, вглядываясь мне в лицо.       Я даже не смотрела на него, просто чувствовала на себе его взгляд, а сама я хмуро и без толку вылупилась на танцующую толпу, пытаясь отыскать там Ирацибету. От их кружений и мельтешений у меня зарябило в глазах, а голова слегка закружилась, и я вынужденно уставилась на носки своих туфель, потому что смотреть было больше некуда.       — Нет, — коротко ответила я, толком даже не шевеля губами.       — Точно? — продолжал настаивать Мышар.       — Точно. Пей сам, — ответила я, уже начиная раздражаться.       — Как скажете, — покорно согласился он и одним махом осушил бокал, тут же ставя пустую стекляшку на банкетный стол справа от меня.       Я в задумчивости прикрыла глаза и пожевала губы — всё равно они были ненакрашенные.       Когда я услышала совсем рядом со мной подозрительный звон посуды, шебуршание скатерти и характерный для битой о пол посуды треск, я подняла веки и рефлекторно посмотрела направо.       Мышар, открыв рот настолько, насколько возможно, распахнул широко глаза и, держась за собственное горло, бился о стол телом. Когда он разжимал пальцы на шее, то хватался за скатерть, сбивал со стола вазы, тарелки, блюда, бокалы и вообще всё. Он был мертвенно бледен, изо рта его текла тёмная кровь, капала на пол и скатерть, заливала костюм. Мышар судорожно хватал ртом воздух и задыхался, бился в конвульсиях, цепляясь пальцами за банкетный стол.       Я с ужасом смотрела на это, но не подошла к нему, чтобы помочь — только попятилась назад: мне хватило двух шагов, чтобы спиной упереться во что-то мягкое и высокое.       Мышар кашлял почти чёрной кровью, а потом сполз на пол и упал на колени, не прекращая выпучивать глаза.       А музыка продолжала играть. Все вальсировали так, будто и не замечали ничего. Может, и правда не замечали.       Я молча и не дыша смотрела на то, как умирает Мышар, как катается по полу и царапает ногтями шею, булькая и отхаркиваясь. Я не верила своим глазам и не приблизилась к Мышару ни на шаг. Шок мой не проходил.       Возле меня кто-то наконец завизжал, послышались чьи-то вскрики, но оркестр не переставал играть.       Когда к Мышару подбежали охранники, он уже без движения валялся в хрустальных осколках и собственной крови.       Я опомнилась тогда, когда Ирацибета взяла меня за грудки и начала трясти.       — Что произошло?! — взволнованно крикнула она, продолжая меня тормошить. — Что случилось?! Ты, живо говори!       Я не вырывалась из её хватки.       Слова застревали в горле, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы выдавить дурацкое «я не знаю».       Она ударила меня по щеке. Не очень больно, но ощутимо. Мне хватило этого, чтобы прийти в себя.       — Отвечай! — истерично завопила она.       — Я не знаю, не знаю, не знаю! — я тоже кричала, но не на неё, а вообще. И получалось как-то визгливо, будто я вот-вот заплачу, но плакать я не собиралась.       Ирацибета, тряхнув меня напоследок как можно сильнее, снова влепила мне пощёчину и отпустила, гневно, но больше испуганно сверкая глазами.       — Что это?! — воскликнула она, дрожащим пальцем указывая на бездыханного Мышара, которого облепили люди.       — Он мёртв? — спросила я в ответ.       — Да! И я спрашиваю, что случилось!       Я от волнения рвано дышала и заламывала себе пальцы, пытаясь не смотреть на парня, который впечатался лицом прямо в пол.       — Не знаю… он выпил что-то, — неразборчиво пробормотала я.       — Ты ему налила? Или он сам себе?       — Я не знаю, когда ты… Вы ушли танцевать, он пришёл ко мне с уже полным бокалом и предложил выпить, но я отказалась.       Ирацибета хватает меня за волосы, наматывает мои пряди себе на пальцы настолько, насколько возможно намотать боб-каре длиной немногим ниже подбородка, а сзади и того короче, и силой заставляет посмотреть на Мышара, которого уже переворачивали на спину.       — А если бы не отказалась, то на его месте лежала бы сейчас ты, — яростно, от того громко шепчет она. — Ты понимаешь?       Джентл, перевёрнутый на спину, мог бы смотреть в этот момент на меня, но глаза его закатились, и были видны лишь белки, которые с каждой секундой всё больше засыхали на воздухе. С его окровавленных губ ещё срывались вниз тёмные капли, но случалось это всё реже.       — Что он пил? — не переставала допрашивать меня Ирацибета, ещё не убрав руку с моей головы.       — Что-то жёлтое, — мямлю я, часто заморгав.       — А точнее? — рявкнула она.       — Я не знаю.       Она отпускает меня и отталкивает так, что я едва не влетаю в мимо проходящего человека.       — Бестолочь, — злится Ирацибета, дыша полной грудью.       — Я не виновата, — нелепо оправдываюсь я и чувствую, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Взор затуманивает белёсая пелена, картинка плывёт перед глазами, и я начинаю всхлипывать, кривя искусанные губы. Я бы убежала отсюда, чтобы никто не видел, как я плачу, но вовремя вспомнила, что мне всё ещё нужно сопровождать Ирацибету.       Когда я промаргиваюсь и вытираю лицо от слёз, то вижу, как Ирацибета уже не с гневом, а с болью смотрит на меня, беззлобно хмурясь.       — Я не виновата, — повторяю я, будто могу этими словами доказать свою непричастность к смерти Джентла. — Честно!       Она резко отворачивается от меня, всколыхнув подол платья, и через весь зал спешит к отцу, который звал её эти последние несколько секунд.       Я гляжу ей вслед, а потом без эмоций смотрю на Джентла, лицо которого выглядело белым на фоне его собственной крови.