COLOR ME BLUE

Новое сердце неистово пульсирует. Ничего не будет хорошо. Ему не показалось. Вот же он, да-да, те самые джоггеры, кроссовки и толстовка, бровь теперь пробита и в ушах побрякушек добавилось. — Не поздороваешься? — Чонгук поднимает бровь, игнорируя чиминов ахуй. — А я думал, ты соскучился. Видел тебя в супермаркете, решил вот подождать, как раньше, пообщаться. Не пригласишь на чай? У Чимина дар речи не хочет возвращаться, руки дрожат, а глаза и в носу щиплет от подступающих слёз. Ну какого хуя, а? Всё ведь было хорошо. Всё было. — Уходи. Выходит как-то слишком неуверенно, не смело, тихо до того, что Чимин сам себя едва слышит, что уже о Чонгуке говорить. — Какой ты не гостеприимный стал, хён, — наигранно обижается Чон, — а я ведь тебе купил любимую шоколадку. С клубникой. — Вот и давись своей шоколадкой, — шипит Пак. — Уходи. Я хочу домой попасть. — Ну так иди, я тебе не мешаю, — улыбается не очень хорошо младший и оказывается за спиной бывшего парня. — Так что, на чай позовёшь? Чимина от этого голоса выворачивает наизнанку. Будет больно. Чонгук умело проскальзывает за младшим на первый этаж и перехватывает за руку, вжимая в стену. — Отпусти или я заору сейчас, — Чимин никак не может с голосом совладать. — Ты не хочешь, чтобы я отпускал. Сука. Да, Чимин не хотел. Ни тогда, когда за Чоном закрылась дверь навсегда, ни сейчас, потому что Чимин скучает, так же наивно, как и любит. И если Чонгук не уйдёт, то блядская стена, которую Пак возводил долгое время, просто рухнет, как песочная. И все старания пойдет нахуй. — Чонгук. — Да, это моё имя, детка. Детка. Чимина встряхивает так. словно у него внутри произошло маленькое землетрясение. Он старается не завыть. — Нахуй ты пришел, Чонгук? Соскучился? Не поверю. Что-то забыл? Скажи и стой тут, я вынесу. Нужны деньги? Могу одолжить. Чонгук хмыкает и свободной рукой проводит по мягкой чиминовой щеке. — Ты на календарь смотрел? — Ну календарь как календарь, — Чимин пытается огрызаться, но у него это всегда плохо получалось, особенно в сторону Чонгука. — Сегодня годовщина начала нашего сожительства. Помнишь? Чимин шумно сглатывает. Он помнил. Будильник в пять утра, кофе наспех, одежда готова с вечера. Он летел на вокзал на крыльях любви. Таксист довёз тогда быстро, был не очень разговорчивым, что было как раз нужно в столь раннее время. Открыв сообщения, Чимин выискивал номер перрона, поезда и вагона, руки дрожали. Пару раз Пак едва не выронил телефон. Ещё немного и он сможет обнять своего парня. — У нас больше нет годовщин. И нас тоже нет. — Потому ты сделал татуировку, которую хотел разделить как парную? — если бы слова могли бить, то сейчас они бы выдали Чимину самую сильную в его жизни пощёчину. Неужели Чонгук смотрит его инстаграм? Пак ведь блокировал, закрыл страницу вообще. — Чонгук, пусти. — Ты не хочешь, хён, — губы оказываются так близко к уху, мажут по колечку в хряще. — Не трогай, пожалуйста. — Ты скучаешь. — Нет. Да. — Лжёшь. Тебя трясёт, Минни. — Нет. Да. — Признай, ты думаешь обо мне. — Нет. Да. — И всё ещё любишь. — Нет! У Чимина слёзы по щекам текут. Чонгук без всякой совести раскусывает его, издевается, не отпускает. Пака разрывает внутри; одна часть так сильно ненавидит младшего, вторая умоляет не уходить, не отпускать, постоять так ещё немного, не обращать внимание на попытка противоречить, лгать. — Ты же знаешь, хён, — Чонгук не отстраняется, — я не люблю, когда мне лгут. — М, — всхлипывает старший. Только сейчас он понимает как он устал, что его силы давно на исходе, что ему так тяжело и больно, что хочется просто упасть и не вставать, никогда. — Ты наверное устал, хён. Чимин поджимает губы. Новое сердце такое же глупое, как и старое. Бессильно Пак кивает. Сдаётся. Он не может и не будет дальше сопротивляться. Он ловит на себе чужой взгляд, а Чонгук ловит теперь уже чужие пухлые губы, сминая своими, размыкая и проникая в рот языком, который тоже, как оказалось, пробил. Вот сейчас можно задохнуться от нехватки кислорода. Душат слёзы, выбивает воздух поцелуй, на который Чимин упёрто не отвечает, но и не отталкивает Чонгука. Он понимает, что помощь не придёт. Никто не спасёт Пак Чимина. Даже он сам не поможет себе. Будет больно. Будет плохо. И это не будет ему лишь казаться. — Идём домой, хён.