Depaysement

      Шаги по эшафоту ещё никому не давались легко. Я иду, переставляя ноги, пренебрегая силой, ведь теперь нет смысла, куда её тратить. Толпа смотрит на меня тысячей взглядов, смотрит, как смотрела на то, когда мы с женой первый раз целовались под алтарём. Там, перед Богом, мы давали клятву, – по крайней мере, так оно казалось. Кто-то ведь Богу, а кто-то, пока не схватил по времени артрит, со словарём давал согласие Дьяволу. Но жизнь мне вечную не обещали, иначе не закончилось бы всё так быстро (ну в самом деле, спустя полгода такое разве же случалось?). Мне обещали лишь один момент, и, о Великий Продавец, зря тебя веками кличут подлецом! Твоё участие поречено лишь теми, кто сам не знает, чего от жизни жалкой хочет. А я иду, всё ещё переставляя ноги и всё ещё пренебрегая силой, голову кладу на старый пень к толпе лицом. Мне не дают последних слов – и ладно, мне оно не нужно даже. Палач замахивается, и голова моя уже летит к земле, путается в волосах улыбка, и, когда за корни поднимают голову мою толпе крестьян, счастливый взгляд мой по страшным людским лицам мажет.       И может, желание моё извращено, запуталось в цепях кандал ещё на эшафоте. Но знаете, ведь имя-то моё отныне в историю занесено, как человека с улыбкой самой мёртвой на этом жизни флоте.