О чём молчит радио

      Комната общежития успешно заменяет рубку, ноутбук — радиоточку, а приобретённые по случаю тонкие проводки-наушники с микрофоном — профессиональное оборудование, которое, впрочем, Валентину и ни к чему: чтобы выйти в эфир раз в неделю, вовсе не нужно выдумывать себе лишние сложности. Джастин на другом конце Талига смеялся непозволительно громко, стоило Валентину огласить брату новое увлечение: старший Придд обозвался на младшего ископаемым, раз тот застрял душой в прошлом веке, и посоветовал пару мест, где несколько десятков лет назад водились неплохие пластинки — мало ли, вдруг понадобится заполнить радиомолчание, а современных ресурсов под рукой не окажется. Серьёзно к подколам Валентин не относится: только прячет усмешку, зная, что Джастину слишком нравится упражняться в остроумии и подчёркивать собственные отличия от присущей семейству старомодности в некоторых вопросах. «Заглядывай в эфир, и тогда, может быть, я передам тебе привет в реальном времени», — язвительно откликается младший в ответ на очередной ироничный комментарий. Привет он, конечно, передаёт всякий раз, когда видит среди немногочисленных слушателей знакомый ник: и не потому, что его сиятельство Юстиниан соизволил почтить своим присутствием эфир, а потому, что Валентину просто нравится знать, что тот поддержит любое его начинание, будь оно хоть сотню раз нелепым.       — Доброго вечера — или доброго утра, если вы находитесь в другом часовом поясе, — в эфире Валентин безукоризненно вежлив, даже если изнутри его захлёстывают небывалые страсти: пожалуй, радио — одна из немногих вещей, заставляющих сердце биться быстрее. Он не позволяет себе вольностей и шуток — возможно, поэтому проигрывает многим диджеям-любителям, которых в общежитии не перечесть и аудитория которых в десятки раз больше, и довольно редко пускает в эфир юмористические темы — вещает об искусстве, о новостях науки, о предстоящих мероприятиях университета и других мелочах, которые согрели ему душу с момента прошлого подключения к станции. — Надеюсь, вы все пребываете в добром здравии — а если нет, попробуем улучшить ваше самочувствие хорошей музыкой и небольшим экскурсом в творчество.       Сбоку доносится негромкий скрип открывающейся двери: Валентину даже не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кто пришёл, — его сосед ещё неделю назад уехал к родным и не планировал появляться в стенах общежития как минимум столько же, а без стука врываться не решился бы никто — никто, кроме Арно, который давно выучил расписание эфиров как свои пять пальцев. Короткий кивок и озорное подмигивание — светлые кудри падают на глаза, заставляя Савиньяка резким движением головы отбросить их назад, а Валентина — на мгновение потерять нить рассказа, когда он случайно отвлекается на незамысловатое действие. Слушателям, впрочем, этого не заметить: радиоведущий всегда собран и никогда не запинается. Их счастье, что никто не знает, что порой творится во время эфира в импровизированной радиорубке.       — Квартет был образован в триста семидесятом году Круга Волн и незамедлительно завоевал признание публики, — воодушевлённо вещает Валентин, коротко улыбаясь Арно и глазами подавая знак, чтобы тот остался — после эфира всё время в его распоряжении. Арно прячет ухмылку в уголках губ и забирается с ногами на краешек кровати поближе к письменному столу — поближе к Валентину, чтобы видеть, как тот меняется, оказываясь в своей стихии. Говорить Валентин умеет — язык у него подвешен идеально, в чём Арно убеждался не раз: словесные перепалки, с которых началось их знакомство, надолго остаются в памяти, сколько бы ни было потом спокойных разговоров наедине, совершенно адекватных диалогов без стремления укусить побольнее. Сейчас же Валентин ловко жонглирует фразами, подбирает нужные слова так легко, будто держит перед собой заранее заготовленный текст и листает в уме все толковые словари мира — Савиньяк не в силах сдержать улыбку, когда Валентин, погружаясь в речь настолько, что забывает о происходящем вокруг, чуть прикрывает глаза, будто настраиваясь на известную одному лишь ему волну, произносит каждое слово чуть мягче, чем обычно, и интонации становятся бархатными, чуть хрипловатыми. Валентину, наверное, свести его с ума чуточку проще, чем провести обыкновенный вечерний эфир.       — Иди сюда, — едва слышно шепчет Арно, чтобы слушатели не уловили ни единого постороннего звука, а Валентин услышал всё, что требуется. — На твоей табуретке только спину себе портить.       Валентин показательно закатывает глаза, всем видом демонстрируя, как его всё устраивает, а савиньяковские глупости только отвлекают от важных дел, но не находит в себе сил противиться горячим цепким пальцам, ухватывающим его за локти и мягко, но требовательно тянущим на себя. Арно аккуратно, без лишних шорохов, перетягивает Придда поближе, обвивает руками со спины, укладывает подбородок на острое плечо — Валентин довольно жмурится, оказываясь практически сидящим на чужих коленях вместо жёсткого стула. По спине разбегаются приятные мурашки, всё напряжение будто рукой снимает — и в самом деле затекла.       — Отличительной особенностью группы является неповторимая музыкальность и мелодичность — исследователи отмечают чрезвычайную гармоничность каждой композиции, — Валентин и вправду идёт как по нотам, не запинаясь ни на мгновение. — Эталоном эпохи стала выпущенная в триста семьдесят пятом…       Сидеть в объятиях явно куда приятнее, да и эфир внезапно становится в несколько раз душевнее — Валентин надеется, что Арно останется в таком положении ещё на четверть часа: ровно столько ему нужно, чтобы завершить передачу и включить альбом для прослушивания, предварительно попрощавшись со слушателями. Тёплые ладони, обвивающие талию и покоящиеся на боках, согревают куда лучше накинутой на плечи рубашки, которая, к слову, нисколько не греет, зато размеренное дыхание уютно щекочет затылок и будто растапливает заледеневшее естество. Пальцы Валентина сами находят чужие костяшки, накрывают их, укрепляя создавшуюся связь — почти что цепи, переплетения рук, дыхания, сердцебиения. Вот только Валентин слишком наивен, если до сих пор полагает, что Арно упустит шанс поизмываться над невозмутимым спрутом и хотя бы раз оставит его в покое на время эфира. Игра проста и стара как мир: задача Арно — довести Валентина до невменяемого состояния и заставить если не ругнуться прямо в эфире, то хотя бы поставить рассказ на паузу и вне эфира сообщить ему всё, что думает, задача Валентина — держаться до последнего и не допустить ни секунды слабины. Даже если это будет стоить ему рассудка.       Как бы Придд ни надеялся, как бы ни говорил, что это вообще-то серьёзно, Арно оставался равнодушен: да и прямого «хватит» не было сказано никогда, что сильно развязывало руки — в прямом и переносном смысле. Посидев несколько минут спокойно, Савиньяк тихонько фыркает, заставляя Валентина нервно завозиться. И ведь сказать тот всё равно ничего не сможет — разве что выключить микрофон и прервать эфир, что, несомненно, ниже его достоинства. Поэтому только и остаётся, что метать молнии из глаз и пытаться прожечь взглядом — вот только Валентин каждый раз забывает, что вассалы Молний — вовсе не Придды, а Савиньяки, и взглядами они не прожигаются в принципе.       — Ты продолжай, продолжай, — одними губами ухмыляется Арно, заставляя Валентина мысленно застонать. Пощады ему не будет — к гадалке ходить не нужно. Не ошибается: чувствует невесомое прикосновение губ на задней стороне шеи, отчего вдоль позвоночника пробегает стая мурашек. Арно нравится испытывать Валентина на прочность. Валентину нравится не сдаваться, доводя Арно до состояния искреннего непонимания, как можно держаться так долго, и заставляя гадать, что нужно сделать, чтобы пробить эту глыбу.       Возможно, он и так успешно проворачивает этот трюк каждый раз, просто Валентин неплохо умеет владеть собой — но об этом никому знать необязательно.       — Годом позже был выпущен новый альбом, — Валентин тяжело сглатывает, когда тонкие пальцы заводят за ухо вьющуюся прядку, обнажая бледную, с аквамариновыми жилками шею. В уголке челюсти тут же чувствуется трепетно-нежное касание горячих губ, мягко скользящих ниже и ниже — Валентину отчаянно хочется запрокинуть голову, откидываясь на крепкое плечо, рвано выдохнуть через рот, позволить не просто рисовать тропинку из коротких медленных поцелуев в одно касание, а задерживаться на шее чуть дольше, прикусывать тонкую кожу, заставляя задыхаться от избытка чувств — но сейчас до такого далеко как до луны, эфир в разгаре, а Арно никогда не позволит сдаться так быстро: конечно, ему хочется подольше поиздеваться, пока Придд сам не рубанёт звук, знаменуя своё поражение. Один наушник выпадает из уха, повисая на проводке, но поправить его Валентин не торопится.       Пульс шкалит сильнее, стоит почувствовать кожей чуть влажное касание — у самой ключицы начинает саднить, и Валентин уверен, что там наливается краской след как напоминание о его упёртости. Всегда можно поставить на паузу — с его-то красноречием ему было бы нетрудно найти правильную подводку, ненадолго отвлечься, позволить себе ответить на томные взгляды, унять бьющееся в груди существо, неистово требующее большего. Но проиграть в битве двух характеров?.. Уж лучше потерпеть, но не доставлять такого удовольствия отдельно взятому демонскому отродью. В том, что душу Арно продал Леворукому, никто давно не сомневается: Придд готов и свою собственную заложить, ведь ни у кого другого не получится так искусно вынимать из груди сердце одной только безграничной нежностью и совершенно неуёмным желанием досадить.       Арно на мгновение замирает, но Валентина этим с толку не сбить: он отпускает про себя крепкое словечко, будучи уверенным, что это лишь затишье перед следующим порывом бури. Не ошибается: горячие, как угли в камине, пальцы ловко забираются под футболку, обводят бока, вырисовывают на животе причудливые узоры, останавливаются у самой кромки рёбер. Никаких вольностей, ничего такого, что могло бы Валентина смутить — Арно прекрасно знает, где искать эту грань, и знает, что делать можно, а за что он схлопочет подзатыльник, ледяной взгляд и неделю односложных ответов. Он знает Валентина слишком хорошо — и оттого ещё больше веселится, ходя по самому острию.       — Внимание критиков привлёк очередной альбом, вышедший за рубежом раньше, чем на родине музыкантов, — сознание стремительно плывёт, но железная выдержка не позволяет отпустить себя до конца. — Симфоническое звучание рок-группы оказалось непривычным для второй половины семидесятых и раскритиковалось прессой, однако было с теплотой встречено публикой.       — С теплотой, — одними губами передразнивает Арно, утыкаясь в валентиново плечо и щекоча кожу сдавленным смехом. — Едва не разносили магазины в поисках пластинок, ты хотел сказать?       Валентин оглядывается через плечо, неожиданно для себя самого сталкиваясь нос к носу с главным нарушителем спокойствия — буквально задевает самый кончик и от внезапности ситуации даже не может вывернуть градус холода во взгляде до желаемого: теряется, почти испуганно моргая, и на мгновение зажмуривается, когда Арно чмокает его в нос. Тихий смешок тонет в вечерней томности, заполняющей комнату.       Какая, к Леворукому, музыка — на сто процентов сосредоточиться на эфире уже не получится, не получилось с того момента, как Савиньяком был пересечён порог комнаты, но Валентин держится, упорствует, не поддаётся. Симфоническое звучание, о котором он вещал минуту назад, сейчас ускользает из мыслей подобно рассветным лучам, — куда лучше любых симфоний голос Арно, который он готов слушать целыми сутками. Когда Савиньяк в красках расписывает очередной забавный случай с пар, когда тихо-тихо рассказывает о любимых созвездиях весеннего неба, когда горячо шепчет, как его, Валентина, любит — сильнее всех. Хочется выдернуть к кошкам наушник из уха, дрожащими от волнения пальцами нажать «стоп», выключить микрофон — только бы беспрепятственно развернуться к Арно лицом, впиться коротко остриженными ногтями в острые лопатки, самым бесстыжим образом толкнуться языком в чужой рот, срывая удивлённый полувздох-полустон, и выцеловывать душу, только бы хоть раз дать понять, что чувствует он, Валентин, когда раз за разом оказывается в плену савиньяковских ухмылок, лёгких касаний, игривых намёков. Как всегда, напоминанием суровое нельзя: всё это — после, сейчас — держать лицо, не поддаваться, не подда…       — Ради всего святого, — беззвучно шепчет Валентин в паузе между предложениями — Арно лёгким движением переплетает их пальцы, подушечкой чуть поглаживая запястье с тонкой вязью вен. Он не делает ровным счётом ничего противозаконного: всё ещё не переходит ту самую грань, за которой — мрак и тёмные бездны, окутывает озорной нежностью и удерживается от непозволительных вольностей, но близко, чертовски близко, чтобы поймать в серых глазах нездоровый блеск и мольбу о пощаде. Всего одно слово — и он остановится, даже не станет пытаться вывести Валентина из себя, одно слово — и он согласен разомкнуть пальцы, отодвинуться на расстояние вытянутой руки, пока Придд сам не будет готов контактировать, одно слово — и он не позволит себе даже взгляда в его сторону. Но Валентин молчит, и между ними всё ещё продолжается странная, замысловатая, понятная лишь им двоим дуэль, проверка на стойкость, испытание силы духа.       Бегущих по запястью пальцев Валентину хватает, чтобы сердце сбилось с хода, а щёки заполыхали огнём от яркости ощущений. Одно резкое движение — ладонь Савиньяка оказывается прижата к поверхности кровати, а сбоку слышится весёлое хмыканье: хорошо, Валентин тоже покажет характер. Он выворачивается, усаживаясь полубоком, чтобы окинуть взглядом Арно: паршивец, тот даже в краску не бросается, методично сводит Придда с ума, заставляя метаться то в жар, то в холод. Под ладонью чувствуются чуть выступающие жилки — Валентин может с закрытыми глазами повторить узор, изящно выплетенный на тонких руках. Но не сейчас, сейчас — сосредоточиться на последних предложениях, пожелать слушателям доброй ночи — и с чистой совестью выдохнуть. Арно, кажется, предчувствует скорую развязку.       — Что у нас сегодня, «спокойной ночи» или «чарующих снов»? — Арно отводит микрофон дальше от себя и ближе к Валентину, прикрывая его рукой так, чтобы лишних реплик не расслышал никто, кроме Придда. — Я бы предпочёл второе.       А Валентин предпочёл бы, чтобы ему дали минуту тишины и покоя, но надежды исчезают в Закате: ему хочется закричать «прекрати сию же секунду», но возглас застревает в горле, когда по подбородку дразняще проезжаются губы — Арно всё не сдаётся и пускает в ход самые провокационные приёмы.       — …перед тем, как уходить на покой, послушаем самый знаменитый альбом группы, — Валентин чуть заметно трясущимися руками тянется к ноутбуку, чтобы запустить в эфир музыку. — Надеюсь, ваш вечер станет чуточку лучше — ведь искусство способно исцелять. Спасибо, что были с нами. Желаю вам пленительных снов и приятной ночи — и до следующей недели.       Последний выдох, последняя реплика, последний рывок — у Валентина каким-то чудом получается не сорваться, не взвыть в бессилии в потолок, а отточенным движением бросить наушники на стол, нажать заветную кнопку «отключить микрофон» и запустить альбом. Только после этого он разворачивается к Арно, сияющему, как тысячи солнц.       — Я почти победил, — заявляет тот, прикусывая уголок губ, чтобы не расплыться в совсем уж неприличной ухмылке.       — Проиграл, — шипит Валентин, опускаясь на кровать и скрещивая колени, соприкасаясь с коленями Арно. Теперь-то он беспрепятственно может смотреть ему в глаза — расстояние между их лицами стремительно сгорает в закатном огне.       — Вот и нет. Ты почти сдался. — Арно говорит тихо, но ликование в его голосе скрыть трудно: да и чуточку сумасшедший блеск в глазах выдаёт с головой.       — Объясни.       Арно ухмыляется шире, приподнимает бровь, приближается почти вплотную, но с мгновение медлит, — этого хватает, чтобы Валентин уцепился за провокацию и поддался искушению: на губах наконец отпечатывается вкус мяты и не так давно выкуренной вишнёвой сигареты.       — Продержался до последней секунды, — Арно хмыкает, отстраняясь и вновь на мгновение приникая к чужим губам, легонько прихватывая нежную кожу. — Голос дрогнул на последнем слове — секундой бы раньше, и я праздновал бы свою победу. А так — всё думал, скольких сил тебе это стоило.       — Нет ничего сложного. — Прерывистый вздох выдаёт все валентиновы эмоции, но он всё ещё держится, не сдаётся, желая закончить разговор и поставить точку в извечном споре. — Я просто представлял, как мне будет приятно в очередной раз оставить за собой преимущество.       — Ты же знаешь, что я не верю ни единому слову? — Арно незаметно дёргает головой, подаётся чуть вперёд, чтобы сомкнуть руки за спиной Валентина, становясь ещё ближе. В полуулыбках — ядом проникающая в сердце искренность, в полувзглядах — пробивающая его насквозь любовь. Валентин, секунду назад придумывающий, что бы ответить, зажмуривается и почти стонет.       — Леворукий бы тебя побрал, Арно Савиньяк, тебя и твои фокусы, — в отчаянии шепчет он, впиваясь пальцами в горячие плечи — тепло тела чувствуется даже под футболкой, и на сей раз не отказывает себе в удовольствии сорвать с губ напротив неожиданно долгий поцелуй: шумно втягивает воздух, требовательно толкается языком вперёд, заставляя разомкнуть губы, и вкладывает в такое простое действие всё, о чём всегда молчит. О том, как сильно ценит поддержку Арно, — чуть ослабляет напор, вплетаясь пальцами в белокурые пряди; о том, как готов говорить спасибо за его присутствие рядом хоть каждую минуту, — прикрывает глаза, полностью доверяя, и ведёт ладонью по напряжённой спине; о том, как любит его, как готов расстаться с последней минутой своей жизни, если она вдруг понадобится Савиньяку, — отстраняется, прислоняясь лбом ко лбу Арно, нервно сглатывает, словно его могут сейчас оттолкнуть, не принять, словно вся его судьба решается здесь и сейчас.       Противоречий между ними много, всегда было много, куда больше, чем сходств, да и что общего может быть между взбалмошностью юга и выдержкой севера, а лёд и пламя дают искру, способную поджечь всё вокруг и поднять на воздух, — Валентин каждый раз думает, что наверняка ошибается, и не стоит поддаваться инстинктам, не стоит идти на поводу у своих чувств. Арно каждый раз уводит всё дальше в дебри, пылающим взглядом зовёт за собой, любящим сердцем отзывается на каждое мимолётное дыхание — не позволяет усомниться, лишь укрепляет в осознании важности чувств для обоих.       Взгляд демонически тёмных глаз напротив согревает теплотой и смеётся над глупыми терзаниями, — изнанка откликается на молчаливые признания, это не скрыть за чернотой зрачков, да и Арно никогда не умел прятать свои мысли.       Валентин гадает: быть может, он всё надумал в порыве собственной страсти, затуманивающей разум, быть может, ему всё чудится, и нет никакого отклика, — быть может, он просто обманулся, как обманывался в людях всегда.       Благодарный вздох, беззвучное «и я тебя» и обволакивающее тепло ладоней, с нежностью обвивающих плечи, говорят об обратном.