Одержимость

      Помнится, мне было лет семь, когда из окна на первом этаже высунулся добродушный и слишком уж активный для своих лет старичок. Я шел тогда один из школы и очень сильно удивился, когда незнакомец подозвал меня к себе и вручил огромное красное яблоко. Стоило мне только принять угощение, как дед Степан, как он мне представился, начал рассказывать о редких видах птиц.       Я даже на обед домой опоздал, заслушавшись своего нового знакомого, слишком уж интересно и увлеченно он рассказывал. Уже потом, расспросив о соседе маму, узнал, что Степан Георгиевич был в прошлом орнитологом, который ездил по разным местам и изучал птиц.       Сейчас старичок сидел на пенсии и, видимо, как посчитала мама, решил поделиться своими знаниями со мной. Да и я не был против, а даже наоборот, с удовольствием забирался на ветку дерева, что так удачно росло возле окна деда Степана, и внимал каждому его слову.       Шло время, а походы к Степану Георгиевичу стали для меня чем-то обыденным, ведь старичок встречал меня у своего окна почти каждый день. Красные яблоки тоже ждали меня в качестве награды за мое любопытство и любознательность. Дед Степан и впрямь жил орнитологией, птицы для него были тем, что заставляло его просыпаться по утрам. И, наверное, только сейчас я начал понимать, что эта одержимость с самого начала была чем-тонездоровым и ненормальным.       А мне, маленькому и глупому мальчишке, стоило забить тревогу уже тогда, когда дед Степан не появлялся в окне, ожидая меня, в течении дней пяти. Но я всего лишь тоскливо смотрел на пустое окно и шел домой. Навязчивым я никогда не был, а вот любопытным — да.       И, когда мне все-таки надоело ждать у моря погоды, я стащил из дома коробку конфет (вдруг дед Степан приболел, я бы ему принес чего вкусненького) и прибежал к уже облюбованной мной яблоне. Она и впрямь росла будто специально для посиделок на ней. В общем я, пыхтя и пытаясь не уронить конфеты на землю, пополз на ветку. Уже тогда мне показались странными звуки, разносящиеся из квартиры, и очень жаль, что я не предал им должного внимания, ведь после увиденного моя жизнь разделилась на «до» и «после».       Я было уже хотел позвать деда Степана, когда поднял голову и заглянул в комнату. Слова замерли на моих губах вместе с криком. Мне кажется, я даже перестал дышать, наконец-то осознав, что это были за звуки, и почему все в доме жаловались на омерзительный запах. Все почему-то считали, что в подвале снова завелись крысы, которые там же и начали дохнуть. Но дела обстояли во много раз хуже.       Я сидел на треклятой ветке и старался даже не шевелиться, чтобы случайно не привлечь внимания того нечто, во что превратил себя дед Степан. Мне кажется, я до сих пор не смог бы в достаточной степени описать ту ужасающую картину. Помню лишь тот животный ужас, который охватил меня от кончиков пальцев на ногах до самой макушки.       Мне приходилось притаиться, словно мыши в застенке, ведь казалось, что любой даже малейший писк с моей стороны заставил бы Степана Георгиевича обернуться. Я даже не был уверен, что все еще могу называть его по имени!       Ведь передо мной, повернутое к зеркалу, стояло нечто. Запах исходил от этого существа настолько острый, что у меня начинали слезиться глаза. И уж не знаю, от страха ли или же от того запаха мертвечины, гниения и того количества крови, что багровела на посеревшей и болезненно натянутой коже.       Резкий и громкий щелчок, за которым последовал хриплый сдержанный крик, заставил меня вздрогнуть впервые с момента моего визита сюда. Только после этого я понял, что не отрывал своего взгляда от изувеченного тела старика, который не останавливался и ритмично поднимал со стола все новые и новые перья. Хм, тогда я этого не заметил, но уже сейчас память подкидывала мне довольно четкие картинки произошедшего. Концы перьев были заточены на подобие гусиных, которые использовались когда-то для письма.       Острые, прочные. Именно такие они и усеивали тело Степана Георгиевича, будто бы имитируя оперение самых разнообразных птиц. Звук же, который вырвал меня из ужасающего оцепенения был предвестником не менее ужасного зрелища. Перья, пронзенная ими кожа, желтоватые и зеленоватые пятна гниения и явные признаки отмирания тканей были лишь началом кошмара, который еще долго будет меня преследовать.       — Пришел послушать новые истории? Я скоро закончу, — я мог поклясться, что слышал улыбку в этом хриплом и слабом голосе, который раздавался словно через какую-то трубу. Дед Степан даже не смотрел на меня, будто бы почувствовав мое присутствие известным только ему образом.       — Н-нет, я уже ухожу, — заикаясь отозвался я и было уже хотел спрыгнуть на землю, когда Степан Георгиевич все же обернулся. В эту же самую секунду ветка подо мной начала скрипеть и трескаться, а я молился всем известным мне богам, чтобы у меня получилось убежать. Первой упала та самая злосчастная коробка конфет, а следом за ней, крича во все горло под аккомпанемент ломающей ветки, летел и я. Как же было радостно осознавать, что мне больше не нужно было смотреть на деда Степана.       Он остался в своей квартире, а я уже бежал к своему подъезду, все еще крича и наконец-то плача. Эмоции и страх прорвались через ледяной ужас. Я бежал к маме, чтобы все рассказать, а у самого перед глазами стояла картина старика, который строительным степлером приделал к своему лицу громадный орлиный клюв. Слишком уж отчетливо врезался мне в память образ обезумевшего из-за своей одержимости птицами Степана Георгиевича.       На тот момент мне уже не верилось, что именно этот старичок угощал меня яблоками и рассказывал интереснейшие события из своей жизни, ведь сейчас я видел только широко распахнутые красные глаза деда Степана. На свету они слезились и казалось, что они вот-вот лопнут от натуги. А клюв…       От одного лишь воспоминания о металлических строительных скобах, что цепко смыкались между мягкими тканями самого клюва и лицом старика, меня бросало в дрожь. Кожа и без того рыхлая и покрытая морщинами была особенно… мертвой. Серая. Отчего кровоподтеки и алеющие дорожки на подбородке и шее выглядели особенно ярко, будто кто-то брызнул красной краской на черно-белые снимки.       До сих пор помню пух и перья, которые летали по комнате, подхваченные несильным сквозняком. А силуэт деда Степана еще долго снился мне в кошмарах.       Старика нашли мертвым на следующий же день.