Не останавливайся на красный

— Эти вороны перепутали размер, — с возмущением заявляет Дин еще из коридора. Затем распахивается дверь, грохнувшись ручкой о стену. Сэм даже не поднимает головы от толстенного трактата Фридриха Гейдельбергского. — Мхм-м, — отвечает он. Он буквально только что вышел из душа и, спрятавшись в своей комнате, наконец-то завалился на кровать отдохнуть за, как постоянно дразнил его Дин, «легким чтением». Чтение на сей раз было отнюдь не легкое, а нудное и вязкое, как жвачка, но Сэм упорно поставил себе целью осилить эту муть. Если повезет, даже откопать в ней что-то полезное. — Сэм! — в голосе Дина звенят явные металлические нотки — теперь, похоже, в том числе от того, что Сэм не удостаивает его своим вниманием. — Что теперь, дарить маме эту простынь? Сэм, я выкинул чек! Последние слова Дин чуть ли не прорычал: и кто тут виноват, интересно? — и Сэм принимает это как последний предупреждающий сигнал. Ладно. — Я не ослышался, и ты назвал тех хорошеньких консультанток вор… — Он отрывает взгляд от мелких строчек и поднимает голову, чтобы посмотреть на Дина, замершего в дверном проеме. И давится окончанием фразы, съезжая в постыдный фальцет. Дин стоит в дверном проеме, уперев руки в бока, глаза сердито поблескивают, губы плотно сжаты, влажные волосы — он тоже только что принимал душ — взлохмачены, будто он то и дело хватался за голову. Но эти детали ненадолго задерживаются в мозгу Сэма, его взгляд намертво прилипает к ярко-красному шелковому халату, обтягивающему Дина как вторая кожа. Явно женскому, кстати, халату. Его длина едва доходит Дину до середины бедра, обнажая голые бритые ноги, рукава, которые в идеале, по всей видимости, значатся как «три четверти», на Дине заканчиваются чуть ниже локтевого сгиба. ЗапАх завязанного на пояс халата даже близко не сходится на его груди, и Сэм невольно зависает на том, как провокационно торчит левый сосок, едва-едва прикрытый тканью. — Ты зачем это на себя напялил? — слабым голосом интересуется он. Для проформы, не более. Голос подводит его, зараза, еще как подводит. Книга соскальзывает с колен, со стуком приземлившись на пол, и Сэм смутно думает о том, что не положил закладку, о черт, он не положил закладку. Это… важно? — Когда развернул, понял, что малость великовата кольчужка. Решил убедиться. — Дин вспыхивает дерзкой кривоватой ухмылкой: все негодование махом слетает с него, как шелуха. Не очень-то он и собирался постараться в актерскую игру, для приличия хотя бы, в конце концов. Ну, еще бы. Сэм валяется перед ним на кровати в одних легких хлопковых штанах, чуть ли не на витрину выставив собственную реакцию. — Убедился? — откашлявшись, уточняет он и нарочито медленно поднимается с кровати. — Мама уехала… куда-то, — вместо ответа говорит Дин и переступает с ноги на ногу, как жмущаяся девственница. Вот тут-то Сэму и сносит крышу. В два стремительных шага он настигает Дина и, схватив его за плечи, толкает к стене слева от открытой двери. Дин впечатывается в нее спиной, не сводя с него жгучего, горячечного взгляда из-под ресниц, и Сэм, как намагниченный, приникает к нему, прижимается весь: пальцами ног, пахом, грудью, лбом. От Дина пахнет гелем для душа, похотью и нетерпением — сейчас он отражение самого Сэма. — Уехала, значит, — выдыхает Сэм, мазнув губами по уху. Он неспешно ведет ладонями по струящемуся шелку, вниз по груди, затем, коснувшись мизинцем соска, сползает к талии и принимается теребить пальцами пояс, но не развязывает его. Второй рукой он скользит дальше, к бедру, ныряя под подол. Конечно же, под халатом ничего не надето. Сэм едва не задыхается от восторга, обнаруживая, что там все так же шелково-гладко, как и ткань поверху. Он массирует большим пальцем у самой мошонки, легко царапает нежную кожу короткими ногтями и сам от этого шалеет, как впервые. — Многоходовочка? — шепчет он. — Это никак не связано, — голос у Дина сел, стал глубже и ниже. У Сэма в штанах дергается член. — Сделаем вид, что я тебе поверил. Сэм резко поворачивает Дина спиной к себе и, уже совсем не стесняясь, одной рукой задирает халат, второй одновременно стаскивает с себя штаны к коленям. Член сочится смазкой, Сэм, не выдержав, тесно притискивается пахом, несдержанно, как незрелый пацан, елозит между ягодиц. — Дин… по слюне… примешь? — выдыхает он. Дин оборачивается, смотрит на него через плечо, и от его взгляда Сэм вдруг чувствует себя — совершенно не к месту — нашкодившим мальчишкой. — Сбрендил, ну? У нас из-за мамы секса две недели не было. В кармане, — Сэм пережимает ладонью его член, и Дин срывается на грубый рык, — в кар-р-рмане возьми! — Многоходовочка, — сам себе со смешком подтверждает Сэм, хотя сам уже весь вибрирует от нетерпения, руки трясутся, и член стоит, как каменный, до боли. Он понимает, что внутри него уже просыпается, вскидывает голову ненасытный зверь — похотливый, развратный котяра, — последнее время сидящий на цепи и голодном пайке из-за присутствия мамы, и Сэм не имеет ни малейшего желания его сдерживать. Дин, который подается назад, беззастенчиво трется о него задницей, понукая тихими утробными стонами, — более чем согласен, нарывается без тени сомнения. Сэм, нащупав в кармане халата смазку, торопливо выдавливает ее себе на пальцы и, не особо церемонясь, впихивает в Дина сразу два. Второй рукой он обхватывает его поперек груди, поочередно пощипывая соски, то левый, то правый. В ответ Дин шире раздвигает ноги, прогибается в пояснице. Халат соскальзывает с одного плеча, и Сэм касается обнажившейся кожи губами, целомудренно и трепетно, шепчет его имя, как мантру. Дин крепко зажмуривается, ломко выдыхая широко раскрытым ртом. Губы, которые он, сдерживаясь, терзал зубами, стали вишнево-красными, распухли до полного неприличия. Сэму хочется облизать их — и он себе позволяет. Одновременно с этим Сэм разводит скользкие пальцы ножницами, добавляет третий. Смазка хлюпает, стекает по его запястью и бедрам Дина, капая на пол. Позже он, драя заляпанные доски, наверняка будет костерить сам себя на все лады. — Сэм, — лихорадочно говорит Дин, и это — понукание, и мольба, и приказ. Сэм не может, не хочет его ослушаться. — Повернись, — хрипит он. — Повернись ко мне. Давай же, ну. Дин реагирует, откровенно говоря, херово, его повело так, что Сэму впору загордиться. Может, потом он этим и займется. Сейчас Сэм самостоятельно разворачивает его к себе лицом, сжимает задницу обеими руками. — Обхвати меня. В затянутых поволокой глазах Дина мелькает легкая обеспокоенность. — Спину надорвешь… не мальчик уже. — Плевать. Хочу так. Дин. Сэм тоже умеет правильно произносить его имя. Он частенько пользуется этим, чтобы Дин был согласен на все. Почти на все. Дин подпрыгивает, и Сэм подхватывает его под ягодицы, принимая на себя вес. Дин скрещивает ноги у него на талии, руками обнимает за шею, дышит заполошно в лицо, заведенный с нуля до ста: Сэм чувствует запах мятной зубной пасты и чуть уловимо — пива. И больше он не медлит. На мгновение выпростав руку, сдвигает полы халата и с размаху въезжает в Дина. Тут же срывается на бешено-беспорядочный, неровный ритм, и это должно быть больно, но Дин только плотнее насаживается на него сверху, надсадно, рвано выдыхает и откидывает назад голову, стукаясь затылком о стену. Сэм, не переставая двигаться, легонько целует его под подбородком, рядом с бьющейся жилкой, чувствует губами, как Дина продирает дрожью, — он знает, как его заводит этот контраст ощущений. Дин наклоняется, обхватывает пальцами щеки и находит влажными губами его губы, грубо проталкивая в рот язык. Сэм пьет, высасывает из него прерывистые стоны, захлебывается ими, целуя в ответ глубоко, грязно и жадно. Твердый член Дина елозит по его животу при каждом толчке, и Сэм получает от этого такой же кайф, как и от ощущения восхитительно тугого и горячего вокруг себя. Халат на Дине сбился, стал влажным от пота и прилип к телу. Сэм думает, что не даст Дину стирать его какое-то время. И уж точно не позволит выкинуть. Главное, чтобы мама на него не наткнулась. Дина потряхивает в его хватке, он то и дело, забываясь, впивается ногтями ему в спину — наверняка останутся царапины, — но Сэму нравится. Нравится, когда Дин позволяет себе полностью потерять контроль, когда он такой размягченный, податливый и буквально весь в его руках, и пусть у Сэма уже начинает сводить мышцы и действительно завтра будет ломить спину, это того стоит. Дин, срывающийся на постыдный скулеж, изнывающий, извивающийся на его члене, — того стоит. Ну, может, Сэм еще и уговорит Дина на массаж. В этом халатике. — Дин, я… — он не договаривает, тонко хнычет, не в силах обуздать накрывшую волну наслаждения, когда его выжимает, распячивает приближающимся оргазмом. Дин понимает его без слов, как всегда, во всем понимал: в сексе, в охоте, в нежелании выживать в одиночку. Одной рукой он отпускает его шею и обхватывает собственный зажатый между их телами член. Сэм вдвигает глубже, сильнее, до самого упора, когда кончает — на мгновения опередив Дина, — и, уткнувшись лицом в шелк, коротко, резко стонет. Кое-как отдышавшись, он вынимает член, и Дин, поморщившись, аккуратно спускает ноги на пол. Сперма и смазка вперемешку текут по его бедрам, и Сэм как будто бы стыдливо прикрывает потеки, расправив задранный халат. На самом деле ему просто хочется оставить больше следов на ткани. Сэм поддерживает его за талию, хотя самого ноги ни черта не держат, и кое-как натягивает одной рукой на бедра штаны. Внутри разливается нега. Тянет утащить Дина на постель и — нет, не продолжить. А гладить, непрестанно гладить его всего с головы до ног в этом непотребном халатике, скользя ладонями по шелку, по горячей коже и обратно. Может быть, у него действительно есть кинки, о которых он и не подозревал… А ведь когда Дин однажды заикнулся — в шутку или не совсем — о том, что неплохо бы приобрести комплект шелкового постельного белья, Сэм отреагировал на это куда хуже, чем на гранатомет. У Дина совсем дурной, осоловелый взгляд — у него самого сейчас наверняка такой же. Пояс халата ослаб, запачканные, кое-где в темных пятнах, полы разошлись в стороны, и Сэм силой воли отводит глаза от его выставленного на показ обмякшего члена. — На самом деле я и не собирался дарить маме эту вульгарщину, — вдруг признается Дин. Сэм, может, и сыронизировал бы на это заявление, но ему сейчас слишком хорошо. — Она одевается так, что иногда выглядит мужиком больше, чем мы. И я не про то, что сейчас было, говорю, Сэм. Сэм вскользь думает о том, что к этому халату, кажется, очень подойдут черные кружевные чулки, запрятанные на самом дне его ящика с бельем. Да. Подойдут, определенно. — Ты знаешь, я догадался.