Разными способами об одном и том же

      Бешеная круговерть людей, дел, офисов, бумаг, слов, звуков, слайдов, графиков, схем, лиц, снова слов, букв, частиц, минут, часов, мгновений — Тим чувствовал, словно он был в центре океана, который хлестал его девятым валом, одни за другим, без передышки, не давая дышать, песком забивая его глаза и рот, стараясь то вынести его на поверхность, то низвергнуть в пучину, проломив тоннами воды позвоночник.       Он справлялся. Таких дней было немного, и он справлялся, из каждого из них выходя победителем, и неважно, сколько нервов было из него вытянуто и сколько болели его зубы, стиснутые до боли в челюсти. Он справлялся.       Его хлестало туда сюда, чужие лица намозолили ему глаза; слова, словно глина, забивали ему и уши, и рот; бесконечная круговерть цветов сводила его с ума, мир в спешке несся, и сегодня Тим чувствовал, что не успевал за ним. Ноги были слишком тяжелыми, руки не слушались его; кости ныли от каждого его движения, беспокоили старые раны, вскрытые струпья — в груди не доставало воздуха, словно он и правда был под водой, словно его держали в тисках, словно…       Он опустил на стол последнюю папку, чувствуя, как с выдохом из него уходят последние силы. Он упал бы, если бы не опирался на столешницу, если бы не прижался боком…       — Пойдем домой, — прошептал ему на ухо знакомый голос, — отец сказал, что с тебя хватит на сегодня.       Тим не сразу осознал, что случилось, а когда осознал — нашел себя в машине, пристегнутым, слепо глядящим в лобовое стекло на слабо мерцающий вечерний Готэм.       И следующее, что он понял, была тишина. Здесь было тихо — так тихо, — ни бесконечных звонков, ни звуков голосов, ни шагов, ничего. Только мерное, полубеззвучное гудение машины и его собственное, до сих пор сбитое дыхание.       Он моргнул; песок не сошел с его глаз, но, по крайней мере, ему удалось сфокусировать взгляд на проплывающем мимо офисном здании, мирно подмигнувшем ему окнами. Слева раздался едва слышный шорох, и Тим повернулся.       На водительском сидении сидел Дэмиен — губы плотно сжаты, брови нахмурены; уловив движение, юноша перевел на него взгляд, и его лицо немного расслабилось.       — Привет. Ты немного придремал, — в полголоса заметил он. — Скоро будем дома.       Тим моргнул, не зная, что ответить: мысли все еще путались, по инерции продолжая бег, слова терялись; но одно он ощутил точно, словно волну, но не давящую, не сминающую его, а выносящую его на берег, мягко, как пену — спокойствие. Оно окатило его медленно, снимая напряжение с многострадальной челюсти, больной шеи, спины; сердце сделало последний обеспокоенный рывок, и забилось ровнее, разгоняя кровь по уставшему телу.       Чужое знакомое присутствие меняло хаос в его голове на реальность, где было тихо, спокойно, где Дэмиен плавно вел машину в их пентхаус, а день заканчивался, и город засыпал.       Тим подумал о том, что он был уже дома, здесь, с Дэмиеном; что мир замедлялся, постепенно переходя на шаг, в ритме которого он еще мог двигаться.       — Я люблю тебя, — пробормотал он, устало прикрывая глаза; он хотел сказать другое — хотел сказать «Привет» и «Как ты?», но это слово тоже подходило сюда отлично.       Дэмиен вновь перевел на него взгляд, лицо его просветлело, уголки губ дрогнули в полуулыбке, расслабились плечи. Он чуть крепче сжал руль и — Тим знал — у него только что счастливо вздрогнуло сердце, распускаясь в груди, словно цветок ипомеи.       — Спи, — тихо сказал он, и Тим улыбнулся, вновь прикрывая глаза, чувствуя, как выравнивается его собственное дыхание.       Он был в порядке. Здесь, с Дэмиеном, в тишине, он справлялся.