Разными способами об одном и том же

      Тим отложил ноутбук — в третий раз только за последние полчаса, — и, наконец, сам себе признался, что сконцентрироваться не мог. Разбор электронной почты обычно не был для него чем-то чрезмерно напряженным, особенно когда написанные лично им программы расфасовывали по крайней мере сорок процентов входящих писем, но сегодня даже на этой достаточно легкой задаче его мозг пасовал.       Он знал, почему. Не знал только, что с этим делать, да и нужно ли вообще.       Так что он закрыл вкладки, выключил ноутбук — погасший экран вызвал чувство облегчения — и поднялся с дивана.       Может, если Дэмиен мог посидеть с ним, дело пошло бы веселее, но младший разбирал оставшиеся с командировки вещи, и Тим не хотел отвлекать его.       Может, он мог бы к нему присоединиться — после почти четырех недель вдали от юноши старший чувствовал, что любое совместное времяпровождение вызывало в нем приток серотонина и полузабытой, за уже проведенные бок о бок пары дней, тоски.       Это было бы забавно, если бы не оказалось настолько неочевидным, подумал Тим, поворачивая в их спальню, где Дэмиен последние минут пятнадцать шуршал сумками. Он и не думал, что за такой относительно недолгий срок успеет так сильно по кому-то соскучиться.       По Дэмиену, если быть точнее.       Может, дело было в том, что они жили друг с другом, ели друг с другом, засыпали и просыпались, убирались, готовили, отправлялись на патрули — и еще тысячи маленьких вещей — они делали друг с другом; привыкнув и притеревшись в один общий механизм, непривычно и от того сложно было в тех же самых ситуациях, но одному.       Он чувствовал себя… разваливающимся. Беспорядочным, без Дэмиена под боком.       Вдвоем было легче. Они работали в этом направлении столько времени — и механизм был отточен, совершенен.       Он дал сбой, когда Дэмиена отправили в командировку вместе с Диком, чуть ли не на другой конец света, почти на месяц, и Тим чувствовал, что он сбоил и теперь, когда юноша вернулся.       Парень знал что это чувство оторванности было взаимным — потому что первое, что сделал Дэмиен, едва переступил порог — уткнулся Тиму в грудь и просто стоял так, словно прирастая обратно, пока от лямок рюкзака у него не затекли плечи.       И это было одновременно и утешающе, и надрывно — отчаянное желание это исправить еще с возвращения юноши щекотало у старшего под ложечкой.       Дэмиен больше ничем не шуршал — Тим понял это только под дверью в спальню — и парень осторожно заглянул в комнату, предполагая, что он лег отдохнуть. Смена часовых поясов никому из них не давалось легко.       Видимо, все же услышав его шаги, Дэмиен обернулся, и непроизвольная маленькая улыбка осветила его лицо — и у старшего на мгновение сперло дыхание от этого — и нет, младший не спал. Он стоял неподалеку от пустой сумки, у стены с фотографиями, той, что была напротив их кровати; в одной руке он держал свой сложенный свитер, в другой — их фотографию, ту, что стояла на полке все на той же стене.       У них их было много — фотографий, конечно, не стен; они покрывали всевозможные поверхности в гостиной, неся в себе воспоминания об их семье и друзьях; некоторые из них — изображения Готэма в лучших его ипостасях, какие-то — фото Титуса и Альфреда (многие сделанные с мобильника, потому что иногда времени добежать до камеры не хватало), что-то из залов поместья и его сада — множество разных, изображающих их родных и друзей в самых дурацких и смешных ситуациях из всех возможных.       Что-то было снято с камер наблюдения, потому что даже телефон не всегда был под рукой, но и это того стоило.       Выставленные напоказ фотографии висели вперемешку с работами Дэмиена — теми же портретами их семьи или животных, пейзажных зарисовок сада и несколькими эскизами, которые юноша позволил забрать из его блокнота и повесить на стену.       Тим гордился каждой фотографией, каждым рисунком — он знал их все наизусть, знал точно, где и какое изображение висит — и это касалось не только гостиной.       Те, что в спальне — другие; те, что и Тим, и Дэмиен считали личными, слишком откровенными для чужих глаз, слишком важными, чтобы кто-то другой их видел. Несколько портретов Тима, пара — их с младшим, вместе; остальные юноша прятал в своем блокноте, старший — у себя в телефоне, в фотографиях, в отдельной папке; даже не смотря на то, что в их спальню никто, кроме них, не заходил, Дэмиен не хотел оставлять их настолько очевидными.       Это было его сердцем — откровенным, обнаженным, находящимся у всех на виду, даже если это было в их личной комнате; это было не совсем для глаз, и уж точно — не для стен, и Тим давно не уговаривал Дэмиена вешать больше их совместных портретов.       Каждый из них все равно был сфотографирован — и надежно сохранен за многими паролями в его телефоне.       Фотографии тоже были здесь — и также не те, что Тим хотел бы, чтобы другие видели. Многие из них — Дэмиена в самых разных ситуациях — и старший оправдывал это тем, что был влюбленным парнем, а не сталкером, как многие о нем думали. Дэмиен о каждой из них знал, и каждая получала его одобрение, прежде чем стать очередным украшением стены.       Остальные — они вместе, и неважно, случайные были это фото или постановочные; все они хранили в себе воспоминания, и важнее был контекст, а не то, была ли фотография смазанной или профессиональной. Тим обожал каждую из них — и, он знал, Дэмиен тоже.       И все разы до этого, и теперь, видеть юношу ими любующимся было от чего-то жарко, трепетно, и нежно — и парень почувствовал, что улыбается в ответ, еще до того как понял это.       — Дэмиен, — тихо позвал он, стараясь собрать разлетевшиеся мысли, — тебе нужна помощь?       — Нет, — пробормотал младший; улыбка не исчезла с его лица, и от этого обожание в груди Тима лишь удвоилось, — я все разобрал. Осталось только вот, — он кивнул на свитер в своей руке и перевел взгляд на фотографию. — Эта новая.       Это был не вопрос — потому что Дэмиен, так же как и Тим, знал все их фотографии наизусть, — и так и было. Старший распечатал ее около двух недель назад, когда тоска по Робину перешла свои границы — тот не мог выйти на связь почти с самого начала миссии, и Тиму его отчаянно не хватало, — так что он перерыл на компьютере все папки с их фотографиями и некоторые из них напечатал и повесил.       Если его нужда в материальном подтверждении их с Дэмиеном связи и была очевидна, юноша ничего не сказал; он с мягкой улыбкой провел пальцем по рамке и вернул фотографию обратно.       — Да, — хрипло ответил Тим, чувствуя, как отошедшая на задний план тоска возвращается; он качнулся, на мгновение теряя координацию, и направился к младшему, бережно забирая у него из рук свитер и укладывая его на кровать. — Я соскучился по тебе, — признался парень, неловко обхватывая чужие ладони и сжимая их, наверное, чуть сильнее, чем было нужно. — Я знаю, что прошло уже два дня, и ты все это время был тут, но… я… — он замешкался не зная, что сказать; взгляд Дэмиена смягчился. Он аккуратно высвободил свою руку из хватки и обвил Тима за шею, подушечкой большого пальца щекоча чувствительную кожу у уха, и старший потерял слова окончательно. Он приоткрыл рот, все еще не зная, как продолжить, не отрывая от юноши потерянного взгляда, и Дэмиен тихо засмеялся его ступору.       — Все в порядке, хабиби, — тихо ответил он, второй рукой осторожно укладывая ладонь Тима себе на пояс, — я тоже по тебе скучал, — еще тише добавил он, довольно прикрывая глаза и наклоняя лицо парня ниже, чтобы соприкоснуться лбами.       — Это было тяжело, — хрипло признал Тим, безотрывно глядя на чужие, чуть трепещущие ресницы, — без тебя. Я не привык… как будто все с ног на голову перевернулось.       Дэмиен чуть заметно кивнул, и выдохнул, ощущая как чужие руки, наконец, обняли его крепче — и ласково скользнул второй рукой по плечу ниже, на грудную клетку, где отчетливо ощущалось сердцебиение. Ему сложно это было признать — но без Тима было и правда нелегко, даже не смотря на Ричарда рядом.       — Это так странно, — пробормотал старший, и его дыхание знакомым теплом опалило юноше губы, — ты дома уже два дня, здесь, со мной, но это чувство… одиночества? — осталось.       — Тоски, — согласился Дэмиен, приоткрывая глаза, и от того, как невыносимо мягко и нежно на него смотрел Тим, у младшего взволнованно встрепенулось сердце. — Просто нужно немного времени, я думаю.       Парень согласно загудел, любовно прижимая юношу крепче, отчетливо ощущая исходящее от него тепло; медленно, с каждым вздохом возвращалось чувство наполненности, словно все постепенно становилось на свои места. Дэмиен смотрел на него — из-под ресниц, мягко, как на что-то драгоценное, — и от того, насколько близко он был, Тим видел каждую золотую крапинку в чужих глазах, словно солнечные блики, крошечные светлячки в бесконечной зелени лесных трав.       Он так по этому скучал — скучал больше, чем мог подумать.       — Я люблю тебя, — сказал он, и голос его стал ниже, тише, глубже; Тим почувствовал, как Дэмиен мягко подался вперед, почти незаметно, практически неуловимо — и с обожанием заметил: он делал так всегда, когда они были близки; юноша всегда старался быть ближе, плотнее, когда Тим хвалил его, говорил, что любит его. Отчаянная нужда в признании никуда не делась за годы его взросления — лишь немного сгладилась, смягчилась; Дэмиен давно научился с ней жить, но это не отменяло ее проблесков — и старший обожал то, что ему было позволено стать ее частью, видеть ее, помогать справиться с ней. Это было глубоко в чужом сердце — там, где не каждому был ход; то, что у Тима он был, заставляло его благоговеть. — Я люблю тебя, — повторил он, наклоняясь, ловя чужие губы своими, — я люблю тебя, люблю тебя, — бормотал он между поцелуями, сбиваясь, теряясь; Дэмиен прильнул к нему плотно, держась крепко, словно боясь хоть на мгновение отвести от него руки, оставляя их там же, на шее и груди, и исходящий от них жар только пьянил Тима сильнее, — я люблю тебя, — задохнулся он, отстраняясь, прижимаясь поцелуями к уголкам губ, челюсти, шее — до ее соединения с плечом, замирая там, тяжело дыша в чужую кожу, бормоча, не смотря на путавшийся язык: — я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя…       Слова сливались в одно, длинное, бесконечно повторяющееся, теряющее от этого свой смысл; оно не становилось от этого неправильным — только зацикленным, как день и ночь, дождь и засуха, времена года; Тим знал, сбивчиво шепча его, словно молитву, они тоже — часть цикла, и то, что Дэмиен был в этом цикле с ним, лишь делало его лучше с каждым его мгновением.