Разными способами об одном и том же

      Смешно это, наверное, было от него слышать (да и думать про самого себя это было несколько забавно), особенно учитывая его опыт в работе героем, но грозы до сих пор приводили его в некоторый трепет — они не пугали его, нет; но где-то там, на подкорке его сознания, были свежи и все патрули, в которых буря заставала его врасплох, и те дни, когда, возвращаясь из офиса, его внезапно окатывал невероятный ливень, угрожающе сверкающий молниями — все это недовольно ворчало в нем и скукоживалось, намекая на необходимость переждать непогоду в доме.       Были еще, конечно, причины его нелюбви и хмурости — он и так заболевал легко, а с дождями это случалось еще легче; сломанные когда-то кости нудно и натужно ныли прямо перед тем, как небо разверзалось и обливало город водой; становилось темно и сонно, и бороться с усталостью во время гроз не было никаких сил.       Были еще причины — но он не хотел о них вспоминать. Уже много лет прошло — они должны были потеряться где-то на задворках и молчать, но правда была в другом.       — Возлюбленный, — донеслось до него от двери, и Тим обернулся. Дэмиен стоял у входа в кабинет с двумя кружками в руках и смотрел на него мягко и задумчиво; его густые брови чуть печально хмурились. — Уже довольно поздно для работы, — тише заметил он — и раскат грома почти поглотил конец его фразы. Юноша не обратил на это внимания, — и погода не располагает.       — Это точно, — пробормотал старший, чувствуя, как неосознанно сжимается при вспышке молнии; Дэмиен приподнял одну из кружек в намеке.       — Рецепт Альфреда.       Тим засмеялся, прекрасно видя, как Робин спрятал быстро мелькнувшую на его губах улыбку.       — Как я могу отказаться от горячего шоколада — это же горячий шоколад? — по рецепту Альфреда, ты даже спрашивать не должен.       Дэмиен ухмыльнулся.       — А я и не спрашивал.       Все еще смеясь, парень закрыл все вкладки, сохраняя прогресс — и понял, что он на одной странице просто так минут с десять просидел, пялясь на нее — и выключил компьютер.       Дэмиен повел его за собой в гостиную, распространяя по пути настолько уютный запах, что некоторое внутреннее напряжение отступило, и кроме мрачных и тяжелых, как тучи, мыслей, его разум постепенно наполнялся ощущением дома — безопасного и теплого, и неважно, гроза была на улице или нет.       Юноша добрался до дивана — множество собранных по всему дому подушек на нем отчетливо показывали, что Дэмиен уже некоторое время его любовно обустраивал — и, отставив кружки, забрался в одеяло и приглашающе вытянул из него руку.       — Слишком уютно, — посмеиваясь заметил Тим, усаживаясь рядом и укрываясь, привалившись к чужому плечу. — Мы не вылезем отсюда никогда.       — Это и был план.       Старший фыркнул, принимая из рук юноши свою чашку, с наслаждением отхлебывая божественно вкусный коричный шоколад; юноша у него под боком пригубил свой, довольно прикрывая глаза и зарываясь в одеяло глубже.       За окном снова громыхнуло, и дождь забарабанил сильнее. К завтрашнему дню наверняка весь Готэм превратится в одну большую реку — и здесь, в приятном полумраке, в тепле подушек и пледов, упиваясь жаром сидящего рядом Дэмиена, плотно прильнувшим к его боку, Тим отчаянно сочувствовал всем попавшим в эту непогоду.       Сверкнула очередная молния — разрезав на секунду иссиня-черное небо — и невольно в голову вновь вернулись воспоминания о днях, когда в поместье Дрейков он был один, еще маленький. Он знал — даже тогда - что такое гроза и откуда появляются молнии и гром, но более комфортно себя от этого не чувствовал.       Он был один в огромном здании, пустом, как оставленный всеми музей; буря рождала страшные образы в его тенях, как бы хорошо Тим не знал каждый уголок дома — и не было никого, кто сидел бы рядом, распространяя одним своим присутствием спокойствие и уют.       Он был маленьким ребенком в огромном особняке; он и без бури ощущал себя в нем крошечным, но во время гроз? Он был пылинкой в темноте и грохоте, в полном одиночестве, освещаемый лишь редкими и пугающими фиолетовыми отблесками.       Он помнил, как дрожали стекла и стонали деревянные рамы — и как задувал в редкие щели мокрый и ледяной ветер.       Он был даже меньше, чем пылинка.       — Не люблю дождь, — пробормотал Дэмиен в кружку.       Тим понимал его, как никто другой. Он сам терпеть не мог грозы.       Смешно это было слышать от Красного Робина, наверное.       Они посидели так еще некоторое время, допивая шоколад; младший забрал пустые чашки, отставляя их подальше и подтягивая к себе блокнот.       Он повернулся к Тиму — мягко надавливая ему на грудь, двигая, пока не устроил его на диване с ногами, спиной уперев в подушки; удостоверившись, что старшему удобно, юноша разместился между чужих ног, откинувшись Тиму на грудь и положив на собственные колени открытый на чистой странице блокнот. Зажатый между диваном и Дэмиеном, старший блаженствовал, лениво из-под ресниц наблюдая, как на странице вырисовываются линии, фигуры — Робин переходил от одной к другой, водя карандашом медленно, словно и сам не знал, что хотел изобразить.       Они лежали так некоторое время, когда обжигающее чувство старого, незажившего детского одиночества раскаленным мечом пронзило вдруг грудь и живот; Тим так и не понял, от чего оно взялось — он был дома, с Дэмиеном, в тепле и безопасности — он был в компании в этой грозе, больше не один, но оно захватило его, окунув словно в ливень, с головой. Парень сглотнул, ощущая, как тоска наполняет его легкие.       — Дэми, — неуверенно позвал он, и юноша замычал, все так же размеренно водя графитом по бумаге, — ты можешь... я... можешь, пожалуйста, побыть со мной?       Подсознательно он ждал ответа, что он, в общем-то, и так с ним был — он буквально прижимался к его груди, — но Робин обернулся, вкладывая карандаш меж страниц и закрывая блокнот.       — Конечно, — тихо ответил он; он положил скетчбук на пол, поворачиваясь и аккуратно упираясь локтями в чужие плечи, с легким беспокойством заглядывая старшему в глаза.       — Все в порядке, — поспешил заверить его Тим, едва Дэмиен успел открыть рот для вопроса, — просто... плохие воспоминания.       Робин загудел, и парень почувствовал, как от этого звука завибрировало в его груди. На краткое мгновение наступила тишина, разбавляемая лишь грохотом дождя за окном; юноша молчал, ожидая, что Тим продолжит, но на его вопросительный взгляд тот только покачал головой.       Он не знал как сформулировать это — он давно не был ребенком, и давно был не один; он не был один и сейчас, и в его тоске не было смысла, когда все было так хорошо, но тем не менее она не уходила, и он не знал, что с ней делать.       Из раздумий его вырвала горячая ладонь, прижатая к его челюсти — и Тим моргнул, сбрасывая с себя задумчивость и вновь фокусируясь на Дэмиене.       — Давай ляжем, — тихо предложил он, — так будет удобнее.       Старший заторможено кивнул — и юноша втиснулся между ним и спинкой дивана, вновь устраиваясь у парня на груди, укрывая их обоих как можно теплее, плотнее, принимаясь перебирать завязки на чужой кофте, обводить пальцами складки, разглаживать их — каждое его крошечное движение, безотрывно связанное с ним, с Тимом, приводило его в трепет.       Ему до сих пор было стыдно признаться в этому даже самому себе — но временами необходимость в чужом внимании и признании гложила его хуже, чем злодеи — Готэм; раньше его потребность обрубалась, наказывалась — это было в детстве, но он все равно помнил об этом хорошо, — а потом он и сам научился себя ограничивать и себе это запрещать.       Это утешением не было, конечно, но у Дэмиена та же была проблема. Поэтому, отчасти, они друг с другом так хорошо сработались.       Юноша зевнул, пряча лицо в толстовке, и притиснулся крепче, жарче, перекидывая через Тима ногу и вновь принимаясь рисовать кончиками пальцев у него на груди — вверх, до шеи, очерчивая ключицу и вновь принимаясь за завязки, и старший почувствовал, как подпрыгнуло его собственное сердце, наливаясь теплом и обожанием.       Он скользнул руками по спине Дэмиена вниз, до пояса, и неуверенно забрался ладонями под свитер, прижимаясь к горячей коже его боков — и младший счастливо прищурился, замирая на секунду, вытягиваясь, словно кот.       — Хорошо, — пробормотал он, зарываясь Тиму в шею и мягко потираясь носом под челюстью, жарко опаляя кожу дыханием — и то, сколько мурашек это вызвало, было просто невероятно.       — Мы с тобой тут как сурки устроились, — тихо заметил старший, поглаживая юношу по пояснице, вверх — цепляя ладонями каждый шрам, каждый рубец; он давно знал их все, помнил, где они находились на чужом теле и как чувствовались, как откликались на коже его рук; он нашел подушечками пальцев позвонки и принялся их обводить, мягко массируя, надавливая осторожно и ласково.       — М-м-м, — согласился Дэмиен; он разомлел, счастливо прикрыв глаза — щекотка его ресниц задела Тиму шею, — и зарылся ладонью в чужой загривок, лениво перебирая там пряди.       Очередной раскат грома разнесся над крышами города; старший почувствовал, как Робин прильнул к нему ближе, снова щекоча дыханием у уха.       И умиротворение от этого жеста, от того, как медленно и мерно поднималась и опускалась его спина; от того, как безумно тепло было в их коконе одеял и подушек, как его собственные ладони приятно обжигались о кожу спины Дэмиена, Тим понял, что тоскливое чувство одиночества, душащее его раньше, развеялось.       Будь он младше, он наверняка удивился бы этому — в его детском понимании одиночеству противостояли разговоры: он так много хотел тогда рассказать, услышать; у него было бесчисленное множество дней, в которые он обдумывал, чем он мог с родителями поделиться, но они не наступали — и уже сейчас Тим понимал, что не наступили бы никогда, даже будь Джек и Джанет живы.       Спустя столько лет, сменив множество собеседников, в многочасовых беседах с которыми он все равно чувствовал себя одиноким, он понял, что не всегда все решали разговоры. Иногда хватало просто присутствия — внимания; этому он научился у Дика — это открыли они и с Дэмиеном. Нет, они, конечно, в какие-то моменты знатно подсаживались друг другу на уши, вспоминая все, что когда-то мучило их или интересовало, но сейчас простого присутствия юноши и того, что он ради Тима отвлекся от рисования, хватало более чем.       Если честно, этого было много для того, кого оставляли без внимания собственные родители.       Подумать только, какую саморефлексию вызвала в нем гроза.       Дэмиен двинулся, устраиваясь удобнее, и Тим вздрогнул — чужие пальцы снова скользнули по его ключице, — и младший осторожно устроил ладонь у него на шее, поглаживая большим пальцем под ухом, по старому шраму. Юноша посапывал, но не спал, и старший нежно прижался щекой к его лбу.       — Дэми, — позвал он едва слышным шепотом. Робин вопросительно издал короткое мычание и снова защекотал подушечкой пальца кожу. — Спасибо.       Младший замер, переставая его касаться — Тим почувствовал как шею мазнули его ресницы, словно Дэмиен в недоумении приоткрыл глаза, — но после секундной заминки он хмыкнул, сомкнув веки вновь, и прижался поцелуем к шее, жарко выдыхая и, насколько парень мог судить, улыбаясь.       — Я люблю тебя, — пробормотал юноша, едва отстраняясь, так, что старший ощущал каждое движение его губ. — Ты в порядке?       — Теперь да, — шепнул в ответ Тим. — Я тоже тебя люблю.       За окном громыхнул гром, ветер врезался в их окна — но здесь было тепло, безопасно; здесь был его дом — настоящий, — здесь был Дэмиен, и все это делало грозу... терпимой.       Уютной.