Depression

      Миша…привыкал. К ебанным прикосновениям, присутствию, контакту. Раньше это его не особо то и волновало, за неимением людей, что хотят его трогать. В каком бы то не было смысле.       А сейчас… Михо смотрит на Саваду, что занимался документацией в своем кабинете. Миша сидит рядом, в своем личном троне.       Самоирония стала частью жизни Тумана. И только его частью личности.       А теперь есть соулмейт. Забавно. Даже если бы Михо хотел убежать, это невозможно. Ха-ха.       Физически, как минимум. (Он хочет сбежать)       Правда старается привыкнуть. Но это сложно. Действительно сложно привыкнуть к жизни игрушки.       А тьма вновь клубится по углам, принося мнимое спокойствие своему создателю.             Скука поглощает. Здесь ему нечем заняться.              А Тсуна держит его подле себя. Как цепную, блять, псину.       А Мишу это бесит. Раздражает сидеть тут, под мерный шорох ручки и размеренное дыхание.       А стены давят. Правда, так кажется только Бенджиро.       Мрачное раздражение копится под кожей, течет вместе с кровью. Вместе с Пламенем.       Пламенем…       А Михо посещает мысль. Ему слишком скучно, чтоб противиться ей.       А Пламя выполняет. Материальная иллюзия? Вроде это так называют.       У Тсунаеши сосредоточенный взгляд, спокойное лицо, но мафиозная выдержка. И никакого полного доверия.       Пламя Неба полыхнуло, только почувствовав чужое воздействие. Осознание. Правда уже немного поздно.       А Миша смотрит на всполохи Пламени цвета глаз его соулмейта и не понимает. Всего лишь небольшая шалость, чтоб развеять скуку…       Он ведь не хотел сделать чего-то плохого. Небольшая, даже милая иллюзия.       Огонь обжег нежную кожу рук, оставляя безобразные пятна, на месте которых будут не менее безобразные волдыри.       «Больно», –думает Миша, но даже не морщится.       Равнодушие.       Любые эмоции, как заперли. Пус-то-та.       А Тсуна смотрит не отрываясь на пустое лицо. А после на чужие руки, видя свои метки Пламени. Он наверное даже, чувствует себя виноватым. Наверное.       Он не хочет видеть нежеланные эмоции на лице его Михо. Не воспринимает. Для него нет разницы.       Плавно поднимаясь из-за стола, Савада подходит к Туману.       Пустой взгляд следит за каждым действием, но в них вновь нет осмысленности, показывая, что обладатель взгляда глубоко в себе.       А по лицу скатываются слезы. Как бы Миша себя не убеждал, ему…обидно. Неприятно, до зубного скрежета и малость, правда, физически больно. Он до дрожжи боится.       Прошло достаточно времени, чтоб в полной мере осознать, насколько ему страшно.

      Фарфоровая кукла вновь в игрушечном замке, но теперь ее некому спасти от злого дракона.

      Принц оказался не принцем.

      А у фарфоровой куклы, треснула маска и та постепенно рассыпается.

      А Небо смотрит на эти слезы и чувствует мрачное удовлетворение. Эти слезы принадлежат только ему. Видит только он. И весь Миша только его.

***

      Осторожные прикосновения к рукам вырывают парня из тьмы сознания, возвращая в реальность.       А в реальности у Тсуны блядские янтарные глаза, что вновь затягивают и манят.       А в реальности Михо плачет и не может остановить предательские слезы.       — Прости,— тихий шепот прорывает тишину, проникает в сознание, но Миша не верит.       Пусть это было и не специально, но вины принц не испытывает. Это чувствуется.       Слишком много лишних деталей в образе идеального Савады Тсунаеши, что спас его от чокнутой мамашки и очень-очень сильно любит его. Дорожит. Контролирует и влияет.       Слишком много лишних деталей, чтоб не понять, что Савада Тсунаеши–это полнейший пиздец.

***

      А мир пестрит красками живыми и яркими. На стену падают капли солнца. Тихий шелест зеленых деревьев, что будто говорят с тобой.

      Миша молчит. Ему до невозможности горько и эта горечь оседает в горле, душит.       Тьма поглощает углы и оттуда наблюдает за болью своего создателя. Упивается, наслаждается, поедает.       А в груди у Михо черная дыра.       Пусто.       Тьма поглощает боль Тумана, но не разбирает других эмоций, вбирая в себя все без остатка.       Миша смеется искусственно и ломанно.       — Все хорошо, Тсунаеши,— отвечает тот сухо. Нет сил даже на маски.       А в глазах бездна, пустая и бездонная. Даже слезы, что до сих пор портят картину идеальной сломанной фарфоровой куклы, будто окрасились в темный, почти черный цвет.        Тсунаеши утопает, и ему до невозможности радостно. Все это его. Он смотрит на чужие запястья и счастлив еще больше. Его.       Не хочет видет чужой боли, страха, отчаяния. Небу это не нужно. Оно равнодушно до чужих эмоций, желаний.       Проводит большим пальцем по ожогам едва надавливая и радуется дрогнувшему дыханию.       Он целует метки Неба на чужих руках, подавляя желания оставить больше ран на чужом теле.       Принц не отпустит свою принцессу, даже по ее желанию.       Миша хочет убежать, улететь, уплыть, да все что угодно, лишь бы не ощущать удушающей власти и желания обладать. И чувства эти направлены на него.       Главный минус соулмейтов–одержимость. Не многих постигает это чувство, но Мише как обычно везет, не так ли.       Он ведь понимает, что это даже не его родственная душа. Как мерзко звучит. А прошлого обитателя этого тела. Настоящего Михаила Бенджиро. А он лишь замена, подделка.       Он– та самая бездна в его глазах.       Он–та тьма, что таится в каждом углу.       Туман чувствует обжигающие прикосновения Неба, что будто передают пугающую зависимость.       Миша сам тянется навстречу Саваде и осторожно прикасается к его губам своими, думая будто сам отдается на растрезание зверю.        Прикрывает глаза.       Он ничего не чувствует.       А ведь это же со-ул-мейт. Какое же это все блядство.       Янтарные глаза вспыхивают жаждой.       Поцелуй жадный, чуть грубый, горячий. Ненавистный одним, но так желаемый другим.       «Горько»–думает Михо где-то на краю мыслей.       «Пиздецки сладко»–кричит сознание Савады.       Небо–горячая любовь, жадная одержимость, горькая зависимость.       Туман–ледяная ненависть, сладкий яд, сковывающее отчаяние.       Спасите его.