молочные клыки

я убью тебя первым

сколько может тебе везти

щенки – ненависть

щенячьи ласки

феликс на коленях. он умеет сжимать тиски, драть кожу, а ещё умело сосать хван хёнджину, когда тот тонкой линией полуоткрытых, вылизанных губ выдаёт тихие-тихие стоны и принимает эйфорию под кипящими склерами. хёнджин прикусывает кости своих рук, обгладывает вид феликса, смотря сверху вниз. глаза заплывшие, но всё равно дрожаще высокомерные. феликс закончит, когда почувствует как хван, почти ломая его ключицы, вцепившись со всей силой, шипит и сквозь зубы пропускает корявые ругательства. синхронно с мурчащей усмешкой, ёнбок ползёт по телу хвана выше: к губам. и смотрит, смотрит, смотрит. под ними расстилается погрызанное поле металлических цветов, окровавленных лепестков и шипов – бывших знакомых хвана. он пережевывает смерти и щёлкает жвачкой в такт спущенного курка. неторопливо хван хёнджин затирает шрамы перестрелок свинцовым порошком, а после вдыхает кокаин, запыляя белым красные локоны волос. он же трепетно поглаживает нежную кожу феликса и лишь его смерть оставляет напоследок. он выдумал в себе вездесущее божество. от тяжкой ноши его солнечное сплетение – неразвязный узел. – я устал, хван, – полушепотом, феликс разглаживает изувеченную шею. – а красивее смотрелось бы с кровью во рту. – красивее смотрелся бы ты на коленях. феликс скользит по постели на пол, вдыхает чуть кислый, смешанный с потом и сексом, запах комнаты, от мерзости начинает давиться. хёнджин протирает мокрое тело одеялом, попутно закуривая сигарету, трещит и говорит: – окно открой, – смотрит за дрожащими движениями и запускает внутрь лёгких холодный сквозняк. феликс на носочках подкрадывается к кровати и заваливается рядом, прижимается к боку и жмурится оттого, что волосы хёнджина лезут ему в глаза. в его рот прилетает сигарета – хёнджин не отводит взгляда и ждёт, когда феликс сделает затяжку. – можно вопрос? – тягучий табак как-то склеивает глотку. феликса клонит в сон. – не спрашивай у меня такое. – зачем ты убил йена? – а зачем жить человеку, который толкал мне бодяженный с кетамином кокс? – преспокойно. хван сверлит потолок прикрытыми глазами. – он хотел меня убить, но я убил его первее. – теперь он будет являться тебе во снах…– мурлычет. – берегись. сверкнули ссадины дёсен; спазм меж глаз – там у хёнджина скребётся третье око. божество убогое. заря выкрасила кожу в розовый и подожгла волосы хёнджина. комната затомилась утренней росой, а щебет птиц выгрызает в черепной коробке раздражение. феликс невесомыми кончиками пальцев разглаживает острые лопатки хвана. пытаясь тихонечко встать – он снова оказывается под хёнджином. последний сверканием глаз похож на бешеную псину. – доброе утро, хван. – и правда доброе: мне снились трупы тех щенков. – я ведь говорил… – должно было последовать ещё одно полуживое слово, но его перебил язык хвана, который, на удивление, острее рапиры. – ты много говоришь. хёнджин сжимает щёки ёнбока. и мечтает вскрыться хрусталиками его глаз. медленно приспуская напряжение, хван отпрянул к столу. узел затягивается сильнее. из его свинцовых висков возможно ваять пули. он – ходячее оружие для пыток. ангелы всегда были беспощадными. – извини. злоба хвана раскрошилась, а после втёрлась в руки: отзвучавшая пощёчина, любовный румянец; феликс скулит как щенок, а хёнджин рычит как псина. с кровью во рту всё же лучше. феликс на коленях – это периодичность раз через раз, переменные импульсы нежности и безумства – но больше безумства. дикие звери грызут колючую проволоку, затачивают клыки, пьют собственную кровь. – я же просил молчать, – разглаживая большим пальцем дрожащие губы, шепчет хван. – почему тебе так сложно выполнить маленькую просьбу? глазёнки слезятся. похоже, ёнбоку больно. он хочет улыбнуться, но скалится, отчего внутри хёнджина разгорается пламя. пальцы царапаются об зубы и сжимают язык. внутри феликса как-то влажно, а его глотка доверху залита чистой ненавистью. – ты больше всех остальных похож на пёсика. йени был не самым преданным, а минхо, боже, он даже краем глаза на пса не смахивает. не дожидаясь ответа (он знает, что на этот раз феликс лишь промолчит), хёнджин прижимает ёнбока к себе, сбито дышит, а сердце сокращается мерцательно-быстро. стиснув – захрустели кости, и нытье вбрасывалось наружу стекляшками-слезами. ёнбок цепко, по-металлически, скользит пальцами по телу, смотрит исподлобья зеркальными глазами и продолжает, продолжает скалиться. бешеные псинки тоже любят играть. у феликса податливое тело, но прикоснись он кончиками пальцев к языку хёнджина – тут же пробежит разряд и сверкнёт в глазах маленькая-маленькая искорка. после последует порубленное мясо рта в кровавый фарш. потому что так красивее. хван нетерпеливый, отчего он и пульсирует, безостановочно вгрызаясь в плечи и ключицы феликса, ловит опустевшими глазами заботу ёнбока и ощущает на периферии, как ласковые кисти рук спутывают волосы, скользят по хребту. трепетное дыхание; рёбра корябают сердце. – улыбнись мне, – растягивая уголки губ феликса, хёнджин насмехается и задыхается одышкой. – клыки не оголяй. феликс выделяет яд порами кожи, а сквозь мембраны пропускает сдавленный стон. хёнджин лезет ему в рот, готовый ошпариться – только его глупость позволяет калечить себя. он же божество. вдруг тело слабнет, ёнбок вздымающийся вверх – падает вниз, сползает змеей, обвивает шею, целует и мажет. склеры снова закипели, ссадины и порезы заверещали кислотой. у хёнджина в глотке стягиваются швы. феликс суёт в его рот сигарету, скалится и цокает зубами, а потом поджигает. хван выдыхает дым в рот ёнбока. смол отдаёт горечью. он тихо улыбнулся. без клыков. – хван, – скрипучий выдох. – ты хочешь убить меня? – а, – он блаженный с мокрыми ресницами, с натянутой кожей на швах грудины. – не меньше, чем ты меня. медленно над ними сгущается смог, а в зрачках просвечиваются дикость и миражи: зверские убийства, алая-алая кровь; клыки, сверкающие металлом и глаза, с отблеском щенячьей нежности. феликс стягивает узлы внутри хёнджина намеренно, и жадно вылизывает его рот вместе с кровью. оскалился – жалобно заскулил от рук хвана, безбожно впившихся под кожу. он понемногу ослабляет стяжку, все меньше скулит, лишь потому что хван хёнджин уснул с подсохшей на губах кровью. спрыгнув с кровати, он закидывает в рот жвачку, выслушивает хнычащие раны, синяки; скалится по-зверски, клыки тоже оголяет, и с кровью красивее – джинни был прав. не грация, а невесомость. ударяясь костяшками, он съедает мандраж, скрепляет рёбра скобами – те разошлись от страха. ёнбок выхватывает револьвер. у злых людей тихие голоса, молочные клыки, щенячьи глаза и курок сам сходит щелчком – хван хёнджин божество. он пахнет свинцом.