Рисунки на полях тетради

В начале этого года на выборах президента школы победил какой-то чудак с бредовыми идеями. Вова его зовут, но с тех пор его в шутку все знакомые шефом называют. Пообещал он, в общем, что договорится с завучами и выделит кабинеты для кружков школьных, коих, вообще-то, не было в заведении никогда. И слово сдержал! Даже более чем, он попросил ещё выделить для хористов и время во время уроков. Серёжа с Ваней долго у доски объявлений стояли, на список глазели, никак выбрать не могли, куда же им пойти, но так ничего и не выбрали. Теперь Серёжа вовсе все эти кружки глупым занятием называет и говорит, что «лучше дома побурмалдеть, чем лишний час в школе торчать», а Ваня эту мысль немо поддерживает. А вот Эвелину это решение ой как не устраивает. Последние пару месяцев она только и делает, что около парней крутится, ресничками длинными хлопает, щёчки и пухлые губки дует, просит записаться, наконец, куда-нибудь (желательно на рисование, сама туда ходит). Докучает ей, видите ли, очень, что её мальчики, друзья её хорошие, такие самые-самые сладкие и классные, а не заняты совсем ничем. Ну так же нельзя! Скучно ведь. Потому-то, наверное, и ходят хмурые. – Я на баскетбол три года ходил, только-только ушёл, дай передохнуть. – ворчит Ваня, глаза закатывая в ответ на очередное капризное «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». – А я тоже, вообще-то, занят. – с набитым батончиком ртом протягивает Серёжа, и Эва с Ваней смотрят на него, брови вскинув удивлённо. – Что? Твич смотреть тоже тяжело. К слову, Эвелина и Амина, наверное, самые активные участницы кружков из всех, что Серёжа знает. Обе, маленькая и ещё мельче, были на волейболе – не задалось; вместе ходили на шахматы – снова нет, играть-то не умеют; даже на бокс записывались! – понравилось, но всё ещё не то. Теперь разошлись: Мирзоева в хоре прижилась, а Тархановой больше понравилось в арт кружке. Ну и пусть занимаются, чем хотят и сколько хотят! Зачем к ребятам-то лезть? Но однажды Ваня ловит себя на мысли, что был бы не против походить с Эвелиной на рисование. А дело, наверное, в весеннем обострении. Влюбился Ваня просто и хочет романтики, картин, цветов, поэм, но сам себе никак не признается, потому что глупости это, к экзаменам готовиться нужно, потому что не нужны ему никакие такие отношения, сам по себе хорош, потому что влюбился-то в Серёгу. Ну как так можно? С первого класса под руку ходили, при любой шалости Серёжиной учителя говорят «Пешков и Бессмертных», ведь они всегда должны быть вместе, где Ваня – там и Серёжа, в комплекте они. А если он своим признанием дурацким одиннадцать лет дружбы разрушит? Ну не педик же Серёжка, странноватый – да, фан-бой Хеллоу Китти – ну, типа, да, шеф говорил, что он вообще «косит под девчонку», но это же стереотипная ерунда всё. Да не нравятся ему мальчики, боже, он же за Дашей бегал полгода! Ваня сам для себя решает, что чувства его – это привязанность обычная. Любовь оправдывать он годен, а от своих желаний отрекаться – нет. – Слу-ушай, а давай на рисование сходим? Ну, один раз, чисто посмотреть. – как бы невзначай потягивается однажды на химии Ваня, пиная ножку стула перед ним. Серёжа оборачивается и передаёт на листочке ответы проверочной (они всегда садятся на один вариант, чтобы давать друг другу списать), бровь заламывает скептически. – Херня же, не? – пятисекундный взгляд на друге выдерживает и пальцем тычет в листок. – В пятом не уверен, лучше напиши серную кислоту. – Это какая? – Ваня хмурится, а Серёжа вздыхает раздражённо и в таблицу растворимости, пробубнив «сульфат ищи», указал. – Ну это ладно, а на рисование-то пойдём? Давай попробуем, ты же хотел когда-то научиться рисовать. – Ну, не знаю, странно это всё как-то. Там же одни девочки тринадцатилетние. И Эва. – Я слышал, Вадик тоже ходит. – Только раз попробуем. – Серёжа отворачивается, а Ваня победно пинает его стул снова. Кружок рисования престижным местом быть не обещал, но Бессмертных более, чем доволен увиденной картиной: некоторые ребята сидят в наушниках, другие тихо разговаривают друг с другом, советуются и хихикают, на всех надеты фартучки серые, в кабинете относительно чисто. Предположение Серёжино о том, что ходят сюда только маленькие девочки, не оправдалось, в основном сидят тут ребята постарше, но и тринадцатилетки глупыми не выглядят. Эвелина с места подрывается и машет мальчикам рукой, улыбаясь широко, зовёт к себе. – Я думала, вы это глупостью считаете! – Я тоже думал. – хихикает Серёжа и на Ваню косится, обнимая подружку приветствующе. – Вам здесь понравится, обещаю. Ваню процесс нанесения масла на холст очень успокаивает. Ничего такого особенного он рисовать не решился, всего-лишь помогает Эвелине закончить давно начатое. Он, вообще-то, не рисовал никогда раньше ничего, кроме хуёв в тетрадках, но Аня сказала, что у него, видите ли, яркие задатки. Говорит, хотела бы встречать его тут чаще. Но Серёже не до красок и кистей, он набросал на листочке кокос с кудрями и наушниками и вымотался, с Вадей разговаривает, ножками болтая. Ване он, почему-то, кажется очень красивым в фартуке, розовым отчего-то заляпанном, и маленькой с заколочкой-бабочкой Эвелины (она его пять минут убеждала в том, что чёлка в глаза лезть будет). Вот ведь чучело. Прелесть он, как из Пинтереста сбежал. Щёки моментально краснеют, когда Серёжа смотрит в ответ и улыбается, кривляется, показывает язык, а потом что-то Вадику шепчет и к другу подсаживается, укладывает голову на Ванино плечо. Тот ведёт недовольно, но особо не сопротивляется. Серёжа рот раскрывает театрально и вздыхает по-дурному, на картину смотря, говорит, что очень красиво, что вообще думал, будто Ваня всю работу Эвы только испортит. – Хочешь, я тебя нарисую? – улыбается, смеётся, дёсна розоватые оголяя. Серёжа смеётся тоже: – Только если умеешь. Ага, конечно, умеет он. – А я научусь. Друзья замечают, что Ваня на уроках стал будто бы отсутствовать. Даже на информатике любимой он не вслушивается в нудятину учительницы, а что-то вечно ручками в тетрадках рисует, но никому не показывает. Серёже больно надо, он, даже если его отсаживают подальше, пытается разглядеть издалека, а Ваня руками закрывает и шипит злобно, что нельзя. – Не подсматривай! В тетрадях Ваня не абы что рисует, а рожу Пешкова. Нет, не потому, что он ему нравится настолько, что хочется запечатлеть свою любовь тысячью портретов, сохранить их все-все-все у себя и, одновременно, все их подарить, чтобы только улыбку радостную увидеть и смешки смущённые, чтобы любоваться, как Серёжа волосы за уши забирает и теребит края рукавов. Конечно, не поэтому, сопли и слюни не для него, думает Ваня, а потому, что он обещал набить руку и написать портрет Серёже. И не важно даже то, что он забыл уже и не думает давно ни о кружке, ни о рисовании, ни о чём. Ваня всё равно нарисует. Вот Эвелина и Аня, кстати, рисуют ну просто замечательно, поэтому Ваня просит помощи у них и с щенячьими глазками умоляет не рассказывать никому. Мол, секрет это, сюрпризом быть для кого-то особенного должно. Девочки даже не догадываются, для кого он так старается, но с удовольствием консультируют, ведь такой воодушевлённый Ваня, усердно пытающийся разобраться в подборе цвета, – праздник для души. Мама Ванина их в гости принимает с радостью и всеми почтениями, но каждый раз, когда сыночка из комнаты выходит, забегает и спрашивает, есть ли у него та-самая-которая-Ванечке-понравилась, потому что от друзей-баскетболистов и Серёжи не добиться внятного ответа. Свободное время теперь занимают не прогулки с шумными друзьями и катки в доту, а просмотр туториалов на Ютубе. Аня довольно Эву приобнимает, когда пугающе заинтересованную в искусстве историю браузера своего ученика видит и, спустя ужасно долгую неделю, даёт добро к началу работы. Ваня, наконец, покупает холст и одалживает у кружка рисования все принадлежности. Никогда в жизни Бессмертных, талантливый парень, мамина гордость и тот, кто в американских подростковых сериалах мог бы играть роль заносчивого красавчика, благодаря красивому личику, тот, кто себя мужественным и крутым считать хотел, не думал, что испугается белого цвета. Ване банально страшно начать портрет. Перед глазами на полу (потому что холст на столе не поместился) аккуратно разложены телефон с открытым аккаунтом Серёжи в Инстаграме и краски. А в голове пусто. Чтобы первые штрихи карандашом сделать, Ваня сам с собой мысленно кровавую бойню устроил, но, благо, выиграла более смелая его сторона. После процесс пошёл гораздо легче. Внутри всё начинает трепетать. На самом деле Ваня Серёжей восхищается. Восхищается его открытостью, искренностью, иногда излишней сентиментальностью и тем, что Серёжа всегда собой остаётся и не стесняется ничего. Не боится носить то, что нравится, даже если выглядит глупо, не боится говорить, что думает, и, наверное, не боялся бы начинать картину, как этого только что боялся Ваня. Серёжа потрясающий, и пора уже признать то, что Ваня влюбился, каким бы мерзким это не казалось. Не, Ваня не гомофоб. Хотя, возможно, где-то глубоко внутри – да. Не верит он, что любит. Не верит, что это всё правильно и не противно. Кажется, будто самого себя он должен по рукам бить, чтобы от любви отучить. Но, всё же, влюблённостью вдохновлённый, работу он заканчивает только ближе к четырём часам ночи. А потом утро субботы. Ничего особенного, кроме того, что в школу Ваня бежит с большим тёмным пакетом в руках. Поймать Серёжу взглядом удаётся не сразу. Вот он, стоит, разговаривает с Лёшей, смеётся, ни о каких чужих обещаниях нарисовать не думает. Какой же он, всё-таки, хороший. – Это чё, доски? Скворечник делать будем? Ну покажи! – улыбается Серёжа и рукой тянется к пакету, из которого лишь один уголок деревянный выглядывает. Ваня его по запястью бьёт, говорит, что покажет потом, что нужно, чтобы никто не видел. Весь день Серёжа пытался подсмотреть, что от него друг прячет, да и, вообще-то, неслабо обиделся. То есть сначала Ванёк прячет тетрадки и с пеной у рта прогоняет, говорит, что нельзя смотреть, а потом приносит что-то для него, Серёжи, и снова рычит, что нельзя? И ладно ещё, если бы только рычал, раза четыре за день он по запястью шлёпнул. Но на физкультуре его бубнёж о секретах и их негативном влиянии на дружбу прекратился. Ваня задержал его в раздевалке, когда все уже в зал ушли, сказал, что теперь можно. – Короче, помнишь, мы на рисование ходили? – начал, от волнения сжимая ручки пакета, Ваня. – Ну давай, насрать, без вступления показывай! – Не-не, помолчи, Серёг. Я тебе тогда обещал, что нарисую тебя. И я, ну, нарисовал, вот... – и будто специально слишком долго освобождал холст от полиэтилена. Всё случается именно так, как Ваня представлял: Серёжа сначала улыбается глупо, не зная, какие слова подобрать. Похвалить ли за отличную картину, пропищать стотыщ слов благодарности или сказать, что не нужно было, ведь подарки он принимать не умеет. А потом хихикает смущённо, губу закусывает, рукава чёрного худи теребит. В ответ на совсем уж тихое «это я?» Ваня, кивая несколько раз и расплываясь в улыбке, шепчет радостное «да». На такого Серёжу смотреть очень приятно, потому что эмоции его, даже незнакомцу было бы ясно, искренние. То есть, получается, ему реально понравилось, даже не смотря на то, что моментами результат получился сыроват (Серёжа под впечатлением и не заметил, а Ваня очень из-за этого переживал). Работа была проделана не зря. – Это за что? – Пешков ладонь к щеке горячей прислоняет и сам удивляется тому, что, прям как Ваня, раскраснелся. – Ха, в смысле за что? Просто так. Ты прости только, что я от тебя тетради прятал. Я это, самое... практиковался. Не хотел портить впечатления заранее. – Какой ты ахуенный. – выпаливает Серёжа и в объятия крепкие-крепкие заключает. Ваня тает. Никогда бы в жизни он не назвал себя сентиментальным, не сказал бы, что все эти романтичные слёзы и сопли ему по душе, но рядом с Серёжей, похоже, всё переворачивается с ног на голову. – Нет, ты! Я, вообще-то, для тебя неделю учился с Эвой и Аней головы строить. Типа, на подвиги вдохновляешь, во. – смеётся Ваня, ставит холст к стене и в ответ обнимает, по спине хлопает, хоть раньше и говорил, что не нравятся ему ни нежности, ни обнимашки, не плюшевая он игрушка, да и вообще, никто его трогать не может, даже мать родная. – Строить? – Серёжа в непонятках голову вскидывает и ресницами хлопает. – Ну да, там... сто-олько линий ненужных надо, чтобы нос твой похоже нарисовать, ты бы видел... Ой, да ну его, короче, молчи и обнимай. – Ты так старался за просто так, я тоже хочу что-нибудь сделать. – Не надо, не делай ничего. Ты друг хороший, и мне понравилось тебя рисовать, этого хватит. – хихикает Ваня неловко. Серёжа с тоской смотрит на лицо его нервное недолго, а потом щёки руками обхватывает и в губы коротко чмокает. Бессмертных выдыхает удивлённо, широко глаза раскрыв, когда тот отстраняется и холст дрожащими руками подбирает. – Извини, я не хотел, боже. – Серёжа уже было оправдываться начать хотел, но вовремя понял, что смысла это сейчас не имеет. Паника на лице сменилась какой-то нереальной усталостью и разочарованием. – Захотелось очень просто. – В смысле «захотелось»? Ты меня поцеловал. – Слушай, не истери, давай забудем и не будем никогда к этому возвращаться? Я больше не буду, хорошо? Прости. – Ну, мне понравилось. – Реально? – Честно. Не прошло и пяти минут, как парни уже в закрытой кабинке туалета стояли и смотрели друг на друга с какой-то надеждой наивной в глазах, обсуждали всё, что чувствуют, боялись поцеловаться снова. Как оказалось, Серёжа был влюблён даже дольше, что, почему-то, Ванино спортивное желание везде быть первым нагло заслоняло. Он вслух удивляется, что Серёже всё это время удавалось скрывать, а тот отвечает, что, вообще-то, не скрывал ничего, просто не говорил. Ваня задумается об этом позже и поймёт, что всё могло бы быть очевидным, если бы он внимание на мелочи обращал, но пока он, поборов сомнения, первый к чужим губам наклоняется. Серёжа тормозит недолго и неуверенно на поцелуй отвечает, Ванины руки в своих трясущихся сжимая. Физрук обязательно застанет их красными и смущёнными, когда ребята в раздевалку вернутся, докопается, как так вышло, что дурачьё-Пешков Ваню даже от физкультуры любимой отвлекает, а они обязательно придумают до глупого неправдоподобное оправдание, путаясь в показаниях друг друга, и убегут. Только не сейчас. Прямо сейчас им нужно немного побыть вместе, не думая о второстепенных проблемах.