Танцующие тени

      Хаширама всегда знал, что в его младшем брате было что-то странное, что-то тревожное.       С тех пор, как они были детьми, это стало для него очевидным в том, как действовал Тобирама, в том, как он относился к некоторым людям, в том, как он реагировал на вещи, в том, как он вел себя, когда думал, что никто не смотрит, в том, как он, казалось, стал шиноби с откровенно пугающей легкостью.       Большинство людей впадали в шок после своего первого убийства и, похоже, не могли забыть о крови, которая теперь пачкала их руки. Были те, кто отмежевался, те, кто плакал; те, кто возмущался несправедливостью мира, в котором им приходилось жить, те, кто разлетелся на куски и больше никогда не брал в руки оружие, а если и брал, то обращал клинки против себя, чтобы загладить свою вину.       Ни то, ни другое не относилось к Тобираме.       Нет, Тобирама был так спокоен и тихо доволен, что это напугало Хашираму, когда он прибыл на место происшествия с сердцем в горле от страха за жизнь своего брата, только чтобы найти мальчика, покрытого кровью и улыбающегося милой довольной улыбкой, глаза которого блестели от удовлетворения. От этого у Хаширамы по спине пробежали мурашки. Данная сцена заставила кровь застыть в его жилах, заставила его остро осознать, что кем бы ни был его брат, это было ненормально при любом напряжении воображения.       Даже годы спустя, как бы он ни старался, эта восхищенная улыбка запечатлелась в его памяти. В конце концов, это было не то зрелище, которое можно было легко забыть. Маленький миниатюрный мальчик с лицом, все еще круглым с детства, милый и очаровательный, если бы не вся эта кровь, стоящий над обезглавленным трупом, выглядящий счастливым и невозмутимым — это должно было быть одной из самых леденящих кровь вещей, которые когда-либо мог видеть человек.       Это также заставило его осознать, что он ужасно беспокоился о неправильных вещах, потому что Тобирама, которому в то время было всего семь лет, был совершенно здоров физически. Так ли это было с его психическим состоянием, Хаширама на самом деле не осмеливался проверить, не мог заставить себя выяснить. Лучше было не знать, чем узнать то, чего он не желал.       Несмотря на то, что на протяжении многих лет он делал все возможное, чтобы отодвинуть воспоминания о том дне так далеко в глубь своего сознания, что почти мог притворяться, что все было хорошо, Хашираме время от времени напоминали об этом. Это подкрадывалось к нему в самые странные моменты, как кошмар, от которого он не мог избавиться. Настойчивый, всегда рядом, всегда на краю его поля зрения.       Это всегда оставляло его в недоумении, что делать или думать; как обращаться с младшим братом, который временами казался скорее чудовищем, чем ребенком.

***

      По мере того как Тобирама становился старше, становилось все лучше и хуже одновременно.       Лучше, потому что он стал более представительным, в каком-то смысле более человечным. Острота того, что терзало его в детстве, несколько ослабла, а затем, казалось, исчезла, как будто ее никогда и не было с самого начала, либо исчезла окончательно, либо просто скрылась от посторонних глаз, скорее всего, собственных Хаширамы.       Хуже, потому что иногда было до боли очевидно, что что-то не так, что что-то не сходится.       Ни слез, пролитых по их матери, ни скорби по их младшим братьям.       Как это может быть нормально для ребенка, для мужчины, ничего не чувствовать, столкнувшись с такой потерей?       И все же Хашираме отчаянно хотелось верить, что в его последнем брате можно найти что-то искупительное.       Тобирама был просто другим, говорил он себе снова и снова, наблюдая, как раскосые красные глаза его брата на долю секунды вспыхивают чем-то холодным и жестоким, когда он яростно спорил с одним из Старейшин Клана или когда слухи о Белом Демоне, бедствии, ставшем плотью, впервые достигли поселения Сенджу сопровождаемые тем, что должно было быть небылицами о кровавых банях и безмерной злобе.       В конце концов, отличаться по своей сути не было чем-то плохим, и это не обязательно должно было означать, что что-то было не так, верно? Это тоже не должно было быть прелюдией к чему-либо. Это могло быть именно так, как было с Тобирамой: все острые углы, почти полное отсутствие угрызений совести и порочная полоса длиной в мили. А если бы это было не так, что из этого? Хаширама так сильно любил своего брата, что не мог заставить себя усомниться ни в чем из этого. Спросить означало бы признать, что что-то было не так, как должно быть, и, несмотря на всю свою силу, Хаширама был слабонервным человеком, и он не был уверен, что сможет справиться с правдой, какой бы она ни была.       Хорошо, что Тобирама был мастером притворства, настоящим виртуозом обмана. Честно говоря, он был настолько хорош, что Хаширама был уверен, что он был единственным человеком, который смог увидеть эти маленькие щели в безупречной маске своего брата, чтобы увидеть, что происходит в его голове, даже если он не мог расшифровать это или полностью понять, что это значит. Это стало очевидным из-за того факта, что, несмотря на его странность и ужасающую репутацию, Тобирама был любим их родственниками и абсолютно обожаем детьми клана.       В нем тоже было некое бесспорное очарование, которое заставляло людей хотеть сблизиться; заставляло их слетаться к нему, как мотыльков на открытое пламя. Конечно, люди, которые встречали его за пределами поля боя, никогда бы не смогли догадаться, что человек, с которым они разговаривали, был нечестивым ужасом, когда он сражался, или что он, вероятно, в какой-то степени разыгрывал их всех.       Его гениальность была еще более очевидна в те моменты, когда он манипулировал своим способом получения благосклонности ценой улыбки, прикосновения, продуманного подарка — на самом деле, это было совершенно удивительно и унизительно, и волосы встали дыбом одновременно. Этот его ум, казалось, тоже привлекал аудиторию сам по себе, зачарованную толпу зрителей, жаждущих любой крупицы знаний, которыми Тобирама был готов поделиться, всегда следуя по стопам младшего брата, как маленькие утята.       Тем не менее, Хаширама был убежден, что, несмотря на доказательства обратного, Тобирама не был опасен. Ни ему, ни клану, ни их союзникам. Потому что, несмотря на все его недостатки, на всю его холодность и расчетливость, на все его безумие, его брат тоже любил его, он знал. Он был единственным человеком, которого он любил, и это чувство должно было быть. Хаширама был уверен в этом, потому что оно было очевидно в действиях Тобирамы, если не в чем другом.       Эта любовь, какой бы извращенной она ни была, развеяла некоторые страхи Хаширамы.       И иногда этого было даже достаточно, чтобы заставить забыть, что есть чего бояться.

***

      Война с Учихами наконец закончилась. Деревня была основана, и Хаширама подумал, что это поможет притупить углы Тобирамы; что, возможно, этого будет достаточно, чтобы вытащить его брата с края пропасти. В какой-то степени он был прав, хотя перемены произошли не из-за мира как такового.       Когда Хаширама наткнулся на трахающихся Тобираму и Мадару, он был шокирован. Вся ситуация стала еще более поразительной из-за обмена словами, когда его друг прижал младшего брата Хаширамы к столу в кабинете последнего, губы на задней части шеи Тобирамы и бедра двигались целенаправленно, почти яростно, звуки их совокупления, казалось бы, отражались от стен и смешивались с их отчаянными вздохами и искаженной речью. — Люблю тебя — так чертовски сильно! — О б-боги! М-а-д’ра! Да, да! Так же, как — Да!       Он не задержался достаточно долго, чтобы услышать больше или увидеть что-нибудь еще, беглого взгляда уже было более чем достаточно, чтобы доказать, насколько он ошибался.       Он вернулся домой в оцепенении, проигнорировал вопросительный взгляд Мито и направился прямо в сад, чтобы занять свои трясущиеся руки, размышляя над внезапным откровением.       Мадара и Тобирама.       Тобирама и Мадара.       Было непостижимо, как эти двое оказались настолько близки, что всего за два года превратились из заклятых врагов в любовников. Хаширама был убежден, что они ненавидели друг друга из-за того, как часто и как жестоко они дрались, и смирился с тем, что будет судьей во всех спорах, которые возникали из-за малейших предполагаемых нарушений, поскольку оба мужчины, казалось, не могли и не желали идти на компромисс ни в чем. Узнать, что ненависть превратилась во что-то совершенно другое прямо у него за спиной, было, мягко говоря, ошеломляюще.       Его это тоже беспокоило.       Если бы он был лучшим человеком, он бы сказал, что беспокоится о своем младшем брате, о мальчике, который, как он видел, превратился из младенца во взрослого мужчину, но Тобирама не нуждался в его заботе с тех пор, как был ребенком. Мадара, с другой стороны… Что ж, Хаширама знал своего брата, и он знал о тенях, скрывающихся в разуме и душе Тобирамы. Мадара не отличался от него, но его тени были другим зверем. Хаширама знал, что он уже был немного неуравновешенным из-за внезапной смерти Изуны за несколько месяцев до установления мира. Учиха так и не оправился от потери, скорбя о смерти своего брата сейчас с такой же силой, как и тогда, когда это случилось впервые; когда тело Изуны было обнаружено лицом вниз, дрейфующим на мелководье реки Нака.       Хаширама хотел помочь ему исцелиться. К сожалению, он не знал, как это сделать, когда его друг, казалось, отдалялся от него все дальше и дальше, чем дольше существовала деревня. Расстояние между ними росло так же неуклонно, как расширялась Коноха.       Пребывание с Тобирамой не сильно помогло бы привязать Мадару, Хаширама это знал; на самом деле, скорее всего, толкнуло бы его еще дальше в объятия безумия.       И все же не в его власти было разлучить их. Ему оставалось только наблюдать и надеяться на лучшее, каким бы оно ни было.

***

      Как только его глаза открылись, Хаширама принялся наблюдать за двумя самыми близкими его сердцу мужчинами, удивляясь и ожидая, казалось бы, неизбежного момента, когда взрывная страсть, которую они разделяли, в конечном итоге сожжет их обоих дотла.       Это не заняло много времени, чтобы это произошло.       Совет деревни предложил проголосовать за должность Хокаге вместо того, чтобы предложить место Мадаре, и люди выбрали Хашираму на эту роль, опасаясь полубезумного главы клана Учиха. После этого ситуация только продолжала выходить из-под контроля.       Хаширама безнадежно наблюдал, с комком сердца и сожалением в груди, как Мадара покидал деревню через несколько недель после голосования. Поскольку Тобирама уехал на задание, никто не мог помешать этому человеку уйти; не осталось никого, кто был бы достаточно заботлив, чтобы бороться с ним из-за его выбора. Скорее всего, он сделал это нарочно, спланировал свой отъезд так, чтобы ему не мешали. Это красноречиво говорило о том, какой властью обладал Тобирама над этим человеком, если одного его присутствия могло быть достаточно, чтобы убедить его остаться.       В каком-то смысле это был настоящий поворотный момент.       Если раньше Хаширама думал, что его брат был просто сумасшедшим, он был плохо подготовлен к холодной иссушающей ярости и горю, которые охватили все существо Тобирамы в тот момент, когда он вернулся из Ивы и понял, что его бросили, оставили без прощания.       К большому удивлению Хаширамы, там тоже были слезы; уродливые, злые вещи, из-за которых глаза его брата налились кровью, а щеки покрылись розовыми пятнами, что заставило Тобираму всхлипывать и хватать ртом воздух, как будто он задыхался в одиночестве. Хаширама никогда раньше не видел, чтобы его брат плакал, и это было как-то страшно видеть, частично из-за скрытой ярости, которая кипела под потерей, а частично из-за глубины чувств, наконец-то освобожденных, несвязанных и необузданных.       В конце концов гнев и горе, казалось, прошли своим чередом. Или, может быть, это был просто еще один из хитроумных трюков Тобирамы, еще одна из его многочисленных масок. Это было невозможно определить.       Однако трещины на обитом железом фасаде его брата теперь были более заметны, более заметны, чем когда-либо. И все же Тобирама вел себя так, как будто он не пострадал; как будто все трудности, через которые он прошел, никогда не случались.       И тогда Хаширама совершил преступление, за которое, как он знал, его никогда не простят; поступок настолько ужасный, что пути назад уже не будет.       Он никогда не собирался разбивать сердце своего брата, но, похоже, он должен был стать последним толчком, последним толчком, необходимым для падения Тобирамы.       И он упал.

***

      С тяжелым сердцем он привез тело Мадары обратно в Коноху. С еще более тяжелой совестью он отправился потом домой к брату, чтобы рассказать ему о случившемся, объяснить свои действия и попросить прощения. У него перехватило дыхание, когда он увидел, как что-то разбилось глубоко в душе Тобирамы, когда молодой человек отшатнулся, широко раскрыв глаза и полный такого глубокого предательства, что Хаширама почувствовал это как пощечину. — Я… я ненавижу тебя, — слова были хриплым шепотом, едва достаточно громким, чтобы быть услышанным. — Ты… Ты мне не брат.       Может быть, на самом деле это было не так, подумал Хаширама. Может быть, он никогда им и не был. — Тоби, я… — Нет, — и теперь в голосе его брата прозвучала жесткая нотка, от которой руки Хаширамы покрылись гусиной кожей, — Я не хочу… Я не хочу слышать… Никаких твоих оправданий, Хаширама. Больше не надо. — Я не… — Я сказал больше ничего не говори! — закричал Тобирама. — Какого хрена ты это сделал? Высшее благо? Эта деревня? Твой мир?       Последнее слово прозвучало как проклятие. В каком-то смысле это, вероятно, тоже было так.       Хаширама судорожно сглотнул и сделал шаг вперед: — Я-я… Мне очень жаль, но я..... Тобирама, у меня не было выбора, — сказал он, действительно умолял, а затем сразу же пожалел об этом, когда взгляд скользнул по лицу Тобирамы, почти маниакальный блеск появился в его слишком ярких глазах. За долю секунды между одним вдохом и другим молодой человек оказался перед ним, бледные пальцы крепко сжали ткань рубашки Хаширамы. - Не смей, — прошипел Тобирама, плюнув ему в лицо. — Не смей так говорить! Ты не имел права, не имел права забирать его! — Тобирама, это было не…!       Но брат оттолкнул его достаточно сильно, чтобы он споткнулся и упал назад, прежде чем смог закончить. Когда он выпрямился и поднял глаза, лицо Тобирамы снова превратилось в маску, не было видно ни просветов, ни слабостей. — Я бы посоветовал тебе уйти, Ани, — сказал молодой человек через мгновение мягким тоном, но с обещанием того, что произойдет, если он ослушается. — Иди, иначе ты не оценишь последствий.       Хашираме не нужно было повторять дважды.

***

      Когда Тобирама исчез всего через год после своего правления в качестве Второго Хокаге, для Хаширамы это не стало неожиданностью.       Однажды его брат был в деревне, сидел в своем кабинете и, как обычно, просматривал документы, склонив голову и согнув спину в неудобной позе, а на следующий день он исчез, не оставив никаких следов, указывающих на то, что с ним случилось. Было проведено расследование, возглавляемое Хирузеном-саном, новоизбранным Третьим Хокаге, но, как и следовало ожидать, оно не дало никаких результатов. Казалось, Тобирама растворился в воздухе, и его больше никогда не видели.       После внезапного исчезновения своего брата Хаширама отвечал на вопросы и помогал в поисках, насколько мог, но он знал, что от него мало толку и что любой информации, которую он мог бы предложить, будет недостаточно. Он уже много лет не был близок со своим братом. Конечно, они действовали так, как будто должны были поддерживать движение единым фронтом, но с тех пор, как Мадара умер — с тех пор, как Хаширама вонзил клинок в спину своего друга и убил его в целях самообороны — они, мягко говоря, не ладили.       Когда-то давно Хаширама думал, что его брат любит его больше всех; всегда будет любить только его. Как и во многих других вещах, он ошибался. Возможно, в прошлом Тобирама питал к нему некоторую привязанность, какое-то подобие заботы, но это было не то же самое, что та всепоглощающая слепая преданность, которой он, казалось, горел к Мадаре. Одержимость, вот что это было, теперь Хаширама понял это. Любовь его брата была разрушительной силой, которая объединила двух сломленных людей, пока они не перепутались вне сомнений и разума. Был ли Мадара жертвой безумия его брата или добровольным участником, было трудно сказать, как и Хаширама… Он хотел знать, почему и как, но страх перед правдой все еще парализовал его.       В любом случае, теперь это закрытая глава, сказал он себе. Они оба исчезли — один мертв, другой почти.       Это больше не имело значения, не так ли?

***

      Нет покоя нечестивым, гласила поговорка.       Предполагалось, что смерть дарует человеку свободу, но Хаширама обнаружил, что его раз за разом вытаскивают из забвения смерти в страну живых.       Хотя он старался делать в жизни как можно больше добра, это не могло стереть всю черноту с его души или красное пятно с его рук, не могло исправить его ошибок. В каком-то смысле, возможно, он действительно заслуживал того, чтобы его беспокоили. Может быть, он не заслуживал отдыха.

***

      В первый раз он появился один. Рядом был какой–то комок — тело, покрытое сажей и мусором, бесформенное и в этот момент едва узнаваемое как человеческое. Человек, который вернул Хашираму, изучал труп задумчивым взглядом своих жутких желтых глаз, прежде чем явно встряхнуться и снова сосредоточиться на том, что происходило вокруг него. Хаширама проследил за его взглядом и понял, что узнал человека, с которым столкнулся. — Аа, Хирузен-сан, не так ли? — Спросил он, и старик склонил голову с задумчивой улыбкой на морщинистом лице. — Нам довольно прискорбно вот так воссоединиться, Шодай-сама.       Хаширама вздохнул: — Да. Мне не доставит удовольствия убить тебя.       Мужчина рассмеялся хриплым хриплым смехом: — Ответное чувство, уверяю вас.       Как бы то ни было, это был хороший бой. Хаширама никогда в жизни не сражался с Хирузеном, но он знал этого человека и осознавал его силу. Он стал достойным противником; заслуга его учителя, потерянного младшего брата Хаширамы, который чудесным образом сумел превратить этого человека в хорошего шиноби, несмотря на его собственные недостатки.

***

      Когда он вернулся во второй раз, то обнаружил, что снова стоит рядом с Хирузеном и желтоглазым незнакомцем. Что отличалось, так это другой молодой человек, стоявший в стороне. Тобирама тоже был там. — Отото, — поприветствовал он, не задумываясь, глядя на это бледное лицо фейри, которым он никогда не переставал дорожить, — лицо, которого ему так не хватало, что он даже не мог выразить это словами.       Тобирама бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Он почти не двигался, вообще ничего не говорил, когда мальчик Учиха задавал ему вопросы. Просто посмотрел на ребенка, который был похож на Изуну до такой степени, что это граничило с беспокойством, красные глаза были сосредоточенными и прищуренными; расчетливыми. Хаширама слишком хорошо знал этот взгляд, и ему стало интересно, полностью ли осознает заклинатель дзюцу, даровавший им все это издевательство над другой жизнью, то, что он обрушил на мир. — Учиха Мадара воскрес, — сказал в какой-то момент человек с желтыми глазами, Орочимару. — Требуется ваша помощь.       Вот и его ответ, мрачно подумал Хаширама. — Тоже возрождение? — Наконец Тобирама заговорил. — Да. — Ах. Тогда хорошо.       Ответ прозвучал зловеще. Выражение лица его брата — эта легкая приподнятость уголков его рта, которая была началом улыбки, — делало это еще более тревожным. Это создавало впечатление, что Тобирама был доволен, даже счастлив, таким поворотом событий, и удовольствие Тобирамы никогда не предвещало ничего хорошего по опыту Хаширамы.

***

      Крик боли был ужасающим, как и то, что его брат держал глаза другого человека в своих окровавленных руках — глаза, которые он только что вырвал прямо из чьей-то головы, не моргая, без паузы, без капли сожаления по этому поводу.       Хашираме хотелось бы сказать, что он протянул руку, чтобы остановить его, пока не стало слишком поздно; что он был достаточно быстр, достаточно осведомлен, достаточно подготовлен, чтобы действовать. Ответ, однако, заключался в том, что он застыл на месте. Все замерли вместе с ним. Потрясенные до глубины души и лишенные дара речи; не зная, как реагировать.       Он мог только наблюдать, как мальчик Учиха схватился за лицо, вопя от боли, мог только наблюдать за Тобирамой, когда тот осматривал глаза в своих руках тем же взглядом, которым он одаривал все свои драгоценные эксперименты, мог быть только зрителем, когда лицо его брата осветилось сияющей, торжествующей улыбкой. — Эти подойдут, — объявил Тобирама, ни к кому конкретно не обращаясь, и это наконец вывело Хашираму из ступора. — Брат… — начал он, наконец обретя дар речи, но Тобирама не слушал его, фактически не обращал на него никакого внимания.       С быстрым всплеском чакры он оказался рядом с Мадарой, и прежде чем они это поняли, Мадара снова смог видеть. — Ч-что такое?.. Почему сэнсэй?.. К-как… — заговорил Хирузен, звуча потерянно, как ребенок, его мир перевернулся с ног на голову и вывернулся наизнанку.       Если бы на эти вопросы были ответы — ответы, которые он мог бы дать, не сомневаясь в них, — он бы это сделал. Как бы то ни было, Хаширама был в такой же растерянности, как и любимый ученик его брата.       Совершенно не обращая внимания на зрителей, Тобирама обвил руками шею Мадары и притянул другого мужчину для поцелуя, который граничил с неприличным, глубоким, грязным и отвратительным на вид. Когда они оторвались друг от друга, Тобирама снова улыбался, выражение его лица было до жути знакомым и все таким же нервирующим и тошнотворно милым.       Это вернуло воспоминание о том же лице, но более молодом и покрытом кровью, и было захватывающе видеть, как та же самая улыбка, которую Хаширама так хорошо помнил из своего детства, выглядела на гораздо более взрослом лице; на самом деле, настолько навязчивая, что заставила его вздрогнуть. — Должны ли мы продолжить? — Затем спросил Тобирама, скользя пальцами по виску Мадары и размазывая кровь по коже и волосам Учихи.       Ухмылка Мадары, во все зубы и только с этой стороны расстроенная, была достаточным ответом.