Методы искупления

У крови во рту — стойкий привкус металла и соли; у слов, своих собственных — тошнотворная горечь, такая, чтобы до сухого кашля в лёгких и слёз на глазах от одышки. Почти как простудная мокрота, только её можно отхаркнуть на грязный пол, а слова, свои собственные — только стерпеть. Хакона в нескольких метрах перед собой — тоже, только стерпеть. Его взгляд, его слова, его действия, его фигуру, в которой не слишком давно так ярко читались абсолютное доверие и взаимопомощь; всего его — стерпеть. Как неловкий порез от ножа по собственной невнимательности. Больно, обидно, кроваво. Но жить можно. Наверное. Эйдену тоже — больно и обидно, чуть меньше — кроваво, потому что подраться как следует ещё не успели. Только на словах. Поэтому в крови сейчас — маленький испуганный мальчик где-то глубоко-глубоко в душе, отчаянно верящий, что всё ещё можно вернуть на круги своя без критических потерь. Потому что хочется верить. Всем. Своему внутреннему наивному ребёнку, спустя долгие страшные годы умеющему прощать и мечтать. Хакону, в его дурацкие почти-оправдания, что все его действия — во благо, а не вопреки. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Всё по избитому предками сюжету, ничего нового. Ещё хочется верить в свои силы, свою ловкость и инстинкт самосохранения, потому что Хакон бьёт в полную силу, точно, без промахов, совсем без задержек от собственных сомнений и моральных терзаний. Без взгляда точно в глаза — чтобы не струсить. У Эйдена в ушах — невыносимый гул, и сердце трепыхается где-то в глотке. Оружие в руках кажется неподъёмным совсем, и тело — неповоротливым и свинцовым. Был бы ребёнком — разрыдался. От усталости, разочарования и банальной обиды, до кровавых соплей и распухших алых век, чтобы все эмоции накопившиеся больше не держать внутри саднящего тела. Но показывать собственную слабость сейчас — залог самого отвратительного проигрыша с летальным исходом, хотя Эйден почти уверен, что Хакону каждое движение отдаётся в теле болезненным спазмом. Не от усталости, тысячи повреждений или ещё чего-то физического. Потому что Эйден всё-таки ловит его взгляд — потерянный, испуганный, как у загнанного в клетку дикого зверя, обречённого на смерть. Эйден делает выпад — первый настолько точный за всё время их драки, — и бьёт наотмашь, как придётся, потому что силы заканчиваются и нервы уже совершенно ни к чёрту. Хакон глухо вскрикивает и на сгнивающий пол мелко брызгает чёрная кровь. И ладонь Хакона, которой он хватается за бок — тоже чёрная в свете ультрафиолетовых ламп. Вот тогда он всё-таки смотрит на Эйдена. А у Эйдена трескается мир. Оба они — побитые, уставшие, разочарованные. Ходящие по хрупкой границе собственных моральных устоев и предубеждений, перечёркивающих все стандартные человеческие эмоции. Эмоции эти скрипят под подошвой старых кроссовок сбитым кирпичом и мелким гравием — жалкие и ни на что не годные. Хакон хмурится. Крепче берёт оружие и замахивается, делая угрожающий шаг навстречу. Эйден шумно дышит: вдох-выдох, вдох-выдох, считай про себя до пятнадцати и обратно. Его так учили бороться со стрессовыми ситуациями, когда в голове — абсолютная каша и рёбра хрустят под грубыми пальцами подступающей истерики. Эйден берёт себя в руки. И говорит: — Хватит. И Хакон замирает. Но руку не опускает — смотрит выжидающе, словно бы ждёт новой команды. Верный своему хозяину пёс. — Не надо больше, — просит Эйден. Его оружие жалобно звякает о пыльные доски умирающего собора, — я не хочу с тобой драться. Не могу. Давай прекратим, — стягивает с лица респиратор, даже, кажется, пытается улыбнуться, но судя по ощущениям — получается из ряда вон плохо. Судя по ощущениям, он в принципе поступает отчаянно-глупо — безоружный, уязвимый, с почти-распростёртыми объятиями для того, кто минутами раньше попытался всадить нож ему в плечо. Почему-то такое кажется самым правильным выходом и одновременно — самой гранью безумия; наивный маленький мальчик с замашками Иисуса: проебался однажды, проебётся и снова. Но Хакон — предатель и просто по-человечески мудак с подвешенным языком и щенячьим взглядом, — вселяет абсолютное доверие даже сквозь зудящую боль от ушибов, порезов и кровоточащих ссадин. У Эйдена за спиной не так много отжитых годов и наученного жестокой жизнью опыта, но реалистичный взгляд на творящееся вокруг, чтобы всё равно стать гордым носителем очередного ножа в спине. Или топора. Там как придётся. — Я тоже, малыш, — и безвольно, тяжело совсем опускается на колени, пачкаясь в тысячелетней пыли. Отпихивает оружие в сторону, — я устал. Я не хочу причинять тебе боль. Эйден улыбается мгновенно, тепло совсем, искренне, пытается что-то сказать и давится — слюной, кровью, эмоциями. — Это всё неправильно. Прости меня, Эйден, — снова прячет глаза и совсем-совсем не расслабляется, натянутый, как гитарная струна, по-прежнему ожидающий предательского удара. Такой же наивный. У Лоан тяжёлая рука и холодный, безэмоциональный взгляд, когда её тень накрывает Хакона. Тихий шорох одежды, скрежет от точной стрелы — и у Эйдена вся жизнь перед глазами проносится в тошнотворно-быстрой перемотке. Скручивается болезненным узлом прямо в солнечном сплетении и с размаху ухает глубоко-глубоко вниз, так, что голова кружится похлеще чем на вершине самой высокой телебашни. Вдох-выдох и счёт до пятнадцати. Обратно не успевает. Кладёт дрожащую от напряжения руку Лоан на плечо и просит посмотреть на него, прямо в глаза, чтобы понять, что она чувствует, хотя, кажется, и без того всё ясно. Она смотрит на него с отторжением, негодованием, такая сильная и статная, прячущая за фигурой отважного ночного бегуна всё того же маленького ребёнка с цветными мечтами. Получается достучаться, простыми, но такими важными словами. Потому что они — похожи, может, и не во многом, но оба умудрились пройти по одной сюжетной ветке. Глупый сюжетный ход у писателя без капли фантазии. Пока она говорит ему о своём списке, стремительно дотлевающем в пылающем сердце, о мести и разочарованиях, Эйден успевает пересечься взглядом — снова, — с чёрными, по-щенячьи верными (и благодарными) глазами Хакона. И снова обращает всё своё внимание к Лоан. За её тяжёлым, на грани рыданий вздохом скрываются гулкие отдаляющиеся шаги, бьющие неожиданно больно изнутри черепной коробки. После — только пустота и кислый привкус незакрытого гештальта, стискивающего поперёк груди и блокирующего абсолютно все мысли. Оборванный, так и не успевший толком начаться диалог, воспринимается до обидного глупой шуткой. Казалось бы, шаг к (почти) полной ясности и расстановкой всех точек над i, к неуместным шуткам и прежней лёгкости в общении. Хакон, кажется, был искусным актёром и неподражаемым лгуном, но промелькнувшая в его чёрных глазах благодарность была неподдельно-искренней до щемящего чувства в груди. Эйден жмурится и давит пальцами на глаза, чтобы утихомирить пульсирующую боль. Тело точечно жжёт порезами, левая бровь чешется от запёкшейся крови. Просто ещё один не самый удачный день в череде абсолютно таких же. Нужно всего лишь двигаться дальше — как просто на словах и как тяжело на деле. Как минимум, Эйден жив. И Лоан жива. И Хакон тоже — жив. Или снова играет роль. Потому что когда Эйден видит его снова — неожиданно скоро, спустя баснословные полчаса, он чувствует, как сердце пропускает ещё один удар. Хакон стоит с торца собора, почти невидимый в пыльной тени, и подпирает собой стремящуюся в небо стену. Когда Эйден замечает его, совершенно случайно, он пытается распрямиться, так, словно бы ему и не больно совсем, словно он — в полном порядке и живее живых. Получается только рвано выдохнуть (и стыдливо опустить взгляд), и тяжело опуститься на землю, растеряв последние силы. — Хакон, — Эйден садится перед ним на колени, скидывает с плеча неожиданно тяжёлый рюкзак и всматривается в посеревшее лицо напротив — внимательно и встревоженно. — Я в порядке, малыш, мне нужно только немного передохнуть, — отмахивается Хакон. Стирает тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы. — Я даже почти верю, — закатывает глаза Эйден и невесомо касается пальцами руки, зажимающей кровоточащий бок. Паника сейчас — совсем ни к чёрту; внутри хаос и эмоциональная буря: обнять, прижать к себе и сидеть так, пока всё не утихнет, не уляжется до полного штиля, потому что нервничать и трезво мыслить больше нет сил. Но у Эйдена сейчас только один правильный путь. — Дай мне посмотреть, — просит, — всё хорошо, я умею, — гладит пальцами сбитые костяшки и Хакон — глупый, глупый Хакон, сколько же из-за тебя проблем? — поддаётся, отводя окровавленную руку. Эйден расстёгивает чужую куртку, аккуратно и быстро, насколько позволяет ситуация; забирается пальцами под края почерневшей и влажной футболки, и замирает на долю секунды прежде, чем приподнять. — Дыши, — говорит. Тихо, но уверенно. Хакон подбирается, правда — шумно втягивает носом воздух как перед длительным погружением под воду. — Не так страшно, как я предполагал, — практически сразу же говорит Эйден. Хакону не видно — только бурые от его собственной крови эйденовские пальцы и такой же бурый рваный край футболки, зажатой в них. — Правда? — на выдохе уточняет он. — Правда, — кивает Эйден, — но надо шить. Он физически чувствует, как напрягается Хакон, и ловит в его взгляде отблески страха. Не перед ним, Эйденом, или кем бы то ни было, а перед… — Вот блять, — выплёвывает он, — снова будет больно. Да сколько можно? Как я устал. Эйден смотрит сочувственно, поджимает губы и пытается подобрать нужные слова как можно скорее. Не для себя — для Хакона, потому что тот сейчас — уязвимый, разбитый, совсем не в расположенный к здравым и взвешенным решениям. Эйден чувствует, как прогибается его собственная спина под грузом ответственности. — Прости меня, — закатывает футболку совсем под грудь, — это я виноват. Не стоило бить так сильно. — Завались, — Хакон захлёбывается негодованием, — ты должен был. В конце-концов, я мог тебя и убить. — Не мог, — пропускает самодовольную улыбку Эйден, — ты бы меня не убил. — Почему ты так уверен? Отвлёкшийся на собственный рюкзак Эйден замирает, поднимает взгляд на Хакона и неуверенно жмёт плечами. После неловко-долгой паузы говорит: — Ты ко мне привязался. Хакон выдыхает обречённо и шумно, кривит губы в подобие улыбки: — Как так вышло, что ты узнал меня лучше, чем я себя сам? — мягко и одновременно с издёвкой. Он елозит на месте, спиной скатываясь сильнее по стене. Эйден только улыбается в ответ, закусив изнутри щёку. Выкладывает перед собой: старую-старую флягу, несколько свёртков, зажигалку; на коленях, кажется, какая-то старая футболка вместо импровизированного фартука. Стягивает с ладоней перчатки без пальцев, откидывает в сторону и двигается совсем близко, вплотную к Хакону. — А ты умеешь? — интересуется Хакон, наблюдая, как Эйден смывает с рук грязь. В носу противно щекочет от едкого запаха, когда он плещет себе на ладони из фляги. — Я четыре года был пилигримом, а многие так долго не держатся. Ты сам сказал. Я много чего умею в плане выживания и оказания первой помощи — и себе, и другим, — он снова отвлекается на Хакона и почти с сожалением замечает, что в глубине глаз его по-прежнему плещется недоверие, — я бы не выжил так долго без самых базовых навыков. Если не веришь про других — посмотри на меня. Я жив. Я зашивал сам себя как минимум три раза, это точно, — он выдыхает уставший смешок, — я никогда не был осторожным в своих путешествиях. Он тщательно и быстро всё обрабатывает — закруглённую иглу, больше похожую на рыболовный крючок, шёлковую белую нить; рвёт на лоскуты старую футболку и смачивает её в чистой, купленной на Базаре воде. Но Хакон, уставший и бледный, с по-щенячьи верным взглядом снова подбирается и почти-пятится от него. — Хакон, — мягко зовёт его Эйден, — смотри, ты весь — в шрамах и рубцах, — он осторожно гладит его по животу, с противоположной от влажно-чёрной раны стороны, поднимается на рёбра, пальцами забираясь под футболку, — смотри, какой ты сильный. От крошечных ссадин такое не остаётся. Не бойся, Хакон. Доверься мне. — Я не… боюсь, — Хакон хмурится и неожиданно думает, как странно звучит его имя голосом Эйдена. Необычно-красиво и несвойственно-трепетно. Совсем по-новому. Это оказалось намного… больнее, чем ожидал Хакон, и намного сложнее, чем представлял себе Эйден. У Эйдена все движения точно отработаны до автоматизма: обработать-проткнуть-затянуть-подвязать-проверить-поправить-проткнуть-затянуть-заглянуть в глаза. Отвлекаться категорически противопоказано — на стоны, на вздохи, слова, — но всё это расшатывает только-только закостенелую уверенность, как хибару неумелого плотника где-то на вершине холма. Эйдену вдруг становится страшно — внезапно. Никогда не было. Всегда — уверенный в собственных силах и знаниях, сглатывает склизкий комок, вставший поперёк горла и чувствует, как его начинает тошнить. Хакон кусает скомканный воротник собственной футболки и скулит, царапая короткими ногтями пыльный бетон. Его бьёт крупной дрожью и всё, что хочется сейчас Эйдену — приласкать и утешить. Но он продолжает. Склизкими от крови пальцами придерживает за бок, аккуратно, насколько вообще позволяет ситуация, и подносит руку с иглой чтобы снова зацепить кожу. — Стой, — Хакон перехватывает его за запястье, резко и грубо, сжимая до красных следов, — дай перекур. — Немного осталось, — Эйден встречается с ним взглядом и Хакон — впервые за сегодняшнюю их встречу — не отводит глаза, а смотрит в ответ. Измученно и благодарно. «Как пёс» — думает Эйден, но в слух произносит: — Ещё чуть-чуть. Ты молодец, Хакон. Рука на его запястье ослабевает и Эйден снова принимается за работу. — Всё хорошо. Стежок. — Совсем немного, родной. Стежок. — Ты сильный. Стежок. — Хакон… Узел. — Родной? Если бы Хакон чувствовал себя хоть чуточку лучше, он бы, несомненно, прицепился к словам, улыбнулся и сверкнул своими невозможными глазами — что это ты, мол, Эйден, на какие нежности вдруг перешёл, вроде бы, замуж-то не собирался? Но сейчас только — болезненная пульсация в повреждённых тканях, вата в ушах, непозволительно тяжёлое тело и абсолютная пустота в голове. Эйден просит приподняться в пояснице, пока бинтует его, крепко, надёжно — как, впрочем, всегда, во всех его действиях и бывает. И сам он — крепкий и надёжный, одно сплошное олицетворение этих слов. Или синоним. Или физическая репрезентация — Хакону точно сейчас не до этого. Эйден спешно поправляет его одежду, укладывает всё назад в свой потрёпанный рюкзак и наспех обтирает собственные руки о джинсы. Склоняется над Хаконом — слишком близко, — чтобы в лицо заглянуть, удостовериться, что всё в порядке, что сделал всё правильно, потому что откуда-то вдруг зудящая червями под кожей паранойя. Подушечкой большого пальца стирает скопившуюся в уголке глаза слезу — не от сантиментов каких, право, не нашлось ещё человека, способного вывести Хакона на подобного рода эмоции; — а от боли. Отвратительной физической боли. Эйден поднимается на ноги, накидывает рюкзак себе на плечи и осторожно помогает подняться Хакону. Говорит ему прямо в шею, жарко, на выдохе: — Идём, — и держит: надёжно и крепко, как умеет, — нам нужно убежище. Нам нужен отдых. Когда Хакон приходит в себя, город тонет в непроглядной ночи. Первое, о чём он думает — вода и скребущая горло жажда. И только потом — нежный и трепетный Эйден, склонившийся над ним. Испуганный мальчишка с паникой в глазах и чёрными от крови пальцами. Он тяжело приподнимается на локтях, пытается сесть — или, хотя бы, принять похожее положение, и осмотреться, но голову кружит и начинает тошнить. — Тебе лучше не рыпаться лишний раз, — Эйден материализуется из темноты словно призрак. На губах — лёгкая, домашняя даже улыбка, но в глазах — бесконечная усталость и беспокойство, — что хочешь? — Воды, — кашляет Хакон. Эйден помогает ему напиться, одной рукой придерживая его за затылок. А после несильно, но настойчиво давит на грудь, когда Хакон всё-таки порывается встать. Трепетный заботливый мальчишка. Но Хакон повинуется — не в его состоянии препираться и своевольничать, только устраивается на протёртом матрасе удобнее и просит Эйдена не отходить далеко. — Я рядом, — кивает Эйден и на мгновение сжимает его ладонь в своей. Какое-то время они молчат, вслушиваясь в окружающие их звуки — треск от костра, крики ночных птиц и гул умирающих ферм. Эйден вглядывается в костёр, Хакон — рассматривает его точёный профиль, по которому скачут рыжие блики огня. Он вздыхает, пытаясь привлечь внимание, потому что совершенно не знает, как завязать разговор. — Долго я спал? — как бы невзначай интересуется Хакон. — М-м, — Эйден распрямляет сгорбленные плечи и запрокидывает голову, — мы пришли сюда ближе к пяти вечера. А сейчас — второй час ночи. Считай сам. — А ты? — А мне лень. — Нет, — фыркает Хакон, — ты спал? — Не-а, — беззаботно отзывается Эйден, так и не развернувшись к нему лицом, — боялся оставить тебя без присмотра. — О, — многозначительно выдаёт Хакон и замолкает. Нужные слова растворяются вместе с пеплом в угольно-чёрном небе. — Что, даже не пошутишь? — задорно спрашивает Эйден, всё-таки оборачиваясь к нему. Медлит немного и садится в пол-оборота, удобнее устраиваясь на краю матраса. Хакон только тушуется. Снова делает длинную паузу. — Спасибо тебе, — облизывает сухие обветренные губы, — за всё, — и снова замолкает, потому что слов — никаких, и мысли ускользают как песок сквозь пальцы, чтобы собрать их в одну кучу, систематизировать и выдать умными предложениями: о том, как боялся за жизни — свою собственную и своих близких, о рассыпающемся на глазах будущем и клейме трусливого предателя. И о благодарности. Безразмерной и душащей, но приносящей давно забытое спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, — правда. Я… А Эйден понимает без слов. — Всё хорошо, — говорит, — я прощаю тебя, — и тоже делает паузу, но совсем не от сконфуженности какой, — щенячьи глазки. Кажется, у Хакона поднимается температура, и далеко не от глухо пульсирующей раны где-то сбоку живота. Потому что теперь — и правда всё хорошо. Всё прекрасно. Всё идеально, даже несмотря на подступающую гражданскую войну и толпы заражённых в запутанных улицах города. И пары десятков человек, которые по-прежнему грезят во снах вздёрнутым на виселице Хаконом. Разве что… — …щенячьи глазки? — переспрашивает Хакон и тоже позволяет себе улыбнуться. Взгляд Эйдена глаза в глаза больше не ощущается невыносимо болезненной ношей, но поселяет внутри столько тепла и нежности, что… откуда, казалось бы, их столько в одном-единственном человеке? — Ага, — хихикает Эйден и тянется рукой к его волосам — потрепать, ну точно как верного пса по холке. Хакон только смешливо отфыркивается и пытается увернуться, но в конечном счёте всё равно сдаётся: — Хватит, перестань, — смеётся, — ладно, — ловит за запястье, — главное, что ты на меня не злишься. — Кто сказал? — театрально вскидывает брови Эйден. — В смысле? — То, что я тебя простил, еще не означает, что я не злюсь на тебя за то, что ты поступил как мудак. Неоднократно, — он высвобождает своё запястье и рукой упирается рядом с плечом Хакона, чуть нависая над ним. — Ну и как же мне искупить свою вину? — Хакон почти напрягается. Но в глазах у Эйдена — пляска беспокойных задорных чертенят, и лисья улыбка на губах. Не злится. Ни на йоту. Маленький неумелый лгун. — Знал бы я сам, — вздыхает Эйден и вздрагивает от чужих пальцев, давящих на его поясницу. — Давай-ка спать? — предлагает Хакон, — на уставшую голову ты вряд ли придумаешь что-то интересное. Тебе нужен отдых не меньше, чем мне. Эйден только кивает согласно, поддаётся тяжёлой широкой ладони, скользнувшей по его спине выше, между лопаток. Но на матрас не ложится, не пытается даже, просто сокращает расстояние между ним и Хаконом, так резко, внезапно, что тот даже успевает испугаться. А потом чувствует: горячее ровное дыхание на своём лице и обветренные сухие губы — на губах. Вздрагивает, теряется от неожиданности, а после плавится от невозможной нежности, заложенной в этот поцелуй. Никогда бы не подумал, что Эйден так может. Никогда бы не подумал, что Эйден так может — для него. Хакон тянется вслед за ним, губами — к губам, когда Эйден выпрямляется на руках. «Эгоист. Я хочу ещё», — думает Хакон. — Надо затушить костёр, — говорит Эйден. В умирающем огне резко трещат ветки. Трещат обвивающие тело бинты, стягивающие свежие раны. И мир за пределами их маленького пристанища — тоже трещит, пошатнувшийся под натиском собственного безумия. Главное самому не сойти с ума. Но вдвоём всё равно проще. Эйден ложится рядом совсем, тесно-тесно, плечом к плечу, но засыпать, кажется, не собирается. — Если что-то будет нужно, — говорит, — разбуди меня. И если плохо себя почувствуешь — тоже буди. Я рядом. В темноте глаза у Хакона ещё более чёрные, бездонные. Благодарные. Эйден. Маленький взбалмошный Эйден сидит на руинах его сгнившей жизни и по кирпичикам отстраивает её заново. — Хорошо, — кивает, — конечно. На ощупь находит его руку, пальцами скользит — от запястья к ладони, ласкает мимолётно, а после переплетается пальцами. — Спасибо.