Дома молчат

Сердце колотится. И мурашки бегают под футболкой по костлявому телу вовсю. Скарамучча до сих пор не вспомнил, как дышать — слишком непонятные у него ощущения, в которых хочется разобраться, прежде чем волноваться о вдохах и выдохах. В тёмной комнате стоит оглушительная тишина, нарушаемая лишь еле слышным шуршанием тряпичной ткани домашних брюк — это тонкие пальцы, совсем не слушаясь обладателя тела и делая то, что им вздумается, до побеления костяшек стискивают бедные штаны чуть выше колен. У Скарамуччи очень странные ощущения. Ужасно странные. Все, везде и всегда говорят, что после признания становится легче, но эти странные чувства даже близко не смахивают на облегчение. Вот Скара, выслушав чужой тихий рассказ о проблемах в жизни, не нашёл каких-либо слов в поддержку и, собрав силы в охапку, выпалил заветную фразу, надеясь, что она хоть как-то улучшит состояние собеседника. Парень пробежался взглядом по полу, по кровати, на которой сидели они с Кадзухой, посмотрел на свои зелёные носки со снежинками, подаренные на Новый Год всё тем же красноглазым парнишей, затем даже видеть что-нибудь стало пугающим, поэтому он просто зажмурился, ожидая хоть чего-то. Но в ответ была лишь тишина. Скарамучча осторожно распахнул глаза и увидел задумчивое, откровенно хмуро-уставшее выражение лица своего приятеля, чей взгляд был направлен куда-то тоже в пол. Не то, чтобы Скара был мастером читать людей и их эмоции, но любовь и счастье в ту секунду точно не плескались в алых омутах. Скрипнул матрас, и Кадзуха, всё так же не оброняя ни слова, направился к окну, за которым стояла полная темень из-за заволокших луну туч. Тишина всё ещё оглушаюшая. Скарамучча не понимает, что он чувствует. Кадзуха к нему неравнодушен, и наоборот всё точно так же. Едва Скара собрался с силами нарушить молчание и сказать пару слов, которые и так смутно витали в мыслях обоих, как вот — тишина, и нет ответа. Кулаки, наконец, разжимаются, и Скарамучча чувствует небольшую боль в мышцах от напряжения. На душе неспокойно, тяжело, но не грустно, нет. И не злобно. Какая-то серая масса недоэмоций, всего по чуть-чуть и одновременно ничтожно мало, чтобы быть определённым чувством. Парень поднимается с постели и слышит, как ухает в грудной клетке сердце. С верха, находясь под левой ключицей, — и камнем вниз, куда-то в желудок. Делает шаг, и ноги, словно ватные, подгибаются. Скарамучча старается держать себя под контролем и не упасть, устоять на ногах. Делает второй, смотрит в спину глядящего на погружённые в ночь хрущёвки Кадзуху и снова чуть не валится на пол. Откуда-то свыше приходит в суматошный разум инструкция по работе лёгких, и Скара заставляет себя пару секунд просто подышать. Вдох, выдох. Вот так. Только сейчас он понимает, что жутко хочет спать, и вмиг отяжелевшие веки дают о себе знать. Но ему нужно, просто необходимо сделать ещё пару шагов. Локти опускаются на холодный белый подоконник, а ладони ложатся на собственные предплечья, согревая чуть замёрзшие из-за футболки руки. Скарамучча пялится, по-другому и не назвать, на красивое лицо Кадзухи секунд так десять, прежде чем сделать вывод, что на нём невозможно распознать абсолютно никакие эмоции. Очевидно, в радость заявление о любви его не привело, как и в гнев, и в печаль, и всё остальное. Единственное, что читалось в прикрытых глазах — бесконечная усталость от жизни. Скарамучча его понимает, наверное. Он выбрал совсем, вот прям наиболее неблагоприятное время для признания, когда у Кадзухи в жизни происходит полный пиздец, он теряет близких людей, у него проблемы с учёбой, со здоровьем, под вопросом его переезд в совершенно другую страну, так тут ещё и близкий друг вместо поддержки в чувствах признаётся. Действительно, пиздец. Скарамучча поворачивает голову и тоже смотрит в окно. Смотрит на тускло освещаемые жёлтым светом от фонарей дороги, по которым не будет в такое время ездить ни один здравомыслящий человек, осматривает унылые пятиэтажки, стоящие в рядок или немного боком. Балконы у всех разные: у кого-то — застеклённые, слишком опрятные для такого типа кирпичных домов, у кого-то — просто платформа с железными бортиками, где чудесным образом складируются всевозможные вещи. Противные блики цвета яичного желтка неподвижно осели на чёрных окнах, наводя скуку. Скарамучча пробегается взглядом по крышам, откуда изредка торчат забавные металлические антенны от телевидения. Парень был бы очень не против поразглядывать звёздное небо, но тёмные-тёмные, немного коричневые тучи нависли над городом душным шатром. Тишина. Одинокое такси, непонятно для кого мигая поворотниками, выезжает на дорогу и проносится по мокрой от поливомоечных машин дороге. Эти махины, распрыскивая грязную воду, мочат каждый день асфальт так, словно кто-то вообще обращает внимание на его чистоту. Скарамуччу такие бесполезные, на его взгляд, машины всегда раздражали. Более яркий, чем у фонарей, белёсый свет от фар такси буквально через пару секунд теряется за далёким поворотом, и парень переводит взгляд обратно на молчаливые дома. От ситуации становится тоскливо и совсем уж неприятно на душе, но нарушить тишину ночи никто не осмеливается. Кадзуха резко жмурится, трёт ладонью глаза и двигается на пару сантиметров ближе к Скарамучче. Тот бы хмыкнул, если бы настроение было и шум вокруг, но сейчас лишь с опущенными уголками губ смотрит на вышедшую из-за туч ярко-серебристую луну, чей свет потревожил Кадзуху и покой. Возможно, это уже сама мать-природа даёт знаки? Возможно. — Дома молчат, — словно слыша чужие мысли, сипло разрезает тишину Кадзуха, постепенно привыкает к бледному свету, так непривычно заливающему подоконник, самих ребят и часть комнаты. Скарамучча, раз уж безмолвие было нарушено, вздыхает коротко и смотрит в даль, туда, где молчат дома. В этом и вся проблема. Кадзуха, ну, он не дом, но тоже ничего не отвечает. Скарамучча ведь в любви признавался, ожидая услышать что угодно в ответ, но не тишину. — Кадзуха, только ты не молчи, пожалуйста. Скарамучча вздрагивает от своего же приглушённого голоса, который прозвучал как-то уж слишком подавленно. Плечи Кадзухи тоже вздрагивают, он опускает голову и тем самым колышет молочные передние пряди, которые от лунного света словно сияют. Парень внезапно осознаёт, что чувствует себя далеко не хорошо, потому что вынуждает Кадзуху отвечать на признание тогда, когда ему это труднее всего сделать, и хочет уже извиниться, но его обгоняют: — Извини. Я просто… — Скарамучча моментально ловит взгляд Кадзухи и чуть мотает головой, мол, не нужно, и тот слабо улыбается, когда собеседник заверяет, что извиняться совершенно не за что. Кадзуха чуть отступает от подоконника и делает шаг к Скарамучче, оказываясь рядом с ним и соприкасаясь плечами. Рукава его домашнего свитера мягко греют оголённые участки кожи, и парень давит желание прижаться ближе, а может и, обнаглев в край, приобнять за плечи, притягивая тонкое тело ближе и вдыхая запах цветочного стирального порошка наравне с ягодным шампунем. Руки приходится насильно держать при себе просто из уважения к человеку, а осуществить свои мысли возможно получится после того, как Кадзуха выскажет Скарамучче свои чувства, мысли и желания. Свидетелями их дальнейшего разговора становятся лишь тусклые звёзды в обрывках туч, одинокая луна, да и молчаливые дома с жёлтыми бликами в окнах.