Fourth of July

The evil it spread like a fever ahead It was night when you died, my firefly What could I have said to raise you from the dead? Oh could I be the sky on the Fourth of July?

      Люциус не чувствовал злобы.       Он не был разъярён на тех, кто стоял полукругом за его спиной и сочувственно вздыхал и охал. Ему не было до них абсолютно никакого дела. Они — где-то там, за громадной толщей воды и оглушающем стуком крови в висках.       Где-то там. За последним выдохом любимого человека.       Люциус склонился над бездыханным Лололошкой. Из-за туманной слезливой пелены перед своим взором полубог не видел остекленевший взгляд Ромы, который был направлен в точности на него. Жуткие немигающие глаза, которые Люциус так нежно трепетно любил и в собственной голове сравнивал с ласковым летним полуденным небом.       Люциус не чувствовал радости.       Гора не свалилась с его плеч от победы над Джодахом. Ему плевать на этого пернатого ублюдка. Ему не всё равно только на того, кого Джодаху удалось забрать в мир иной вместе с собой.       Они, может, спасли этот мирок. Но Люциусу это стоило собственного разрушенного мира.       Люциус любил красный цвет — он напоминал о детстве, проведённом в Аду. О том, что было до Тюрьмы Времени и о тех временах, когда старший брат не вытирал о него ноги, а был даже по-своему заботливым. Теперь же, видя, как кровь пропитывает белоснежную мягкую кофту, растекаясь безобразным алым пятном от груди… Люциус начинает ненавидеть этот цвет.       Полубог совсем слегка придвинулся на коленях к Лололошке; и так находился едва ли не вплотную. С осторожностью, будто боясь разбить хрустальную вазу, Люциус взял его ладонь в обе свои руки и звонко всхлипнул.       Холодная.       Люциус достал из нагрудного кармана аккуратное кольцо. Неспешно он надел украшение на безымянный палец руки Ромы. Морозной руки, которая даже не вздрогнет.       Последние пару ночей полубог потратил, выплавляя это кольцо. Своей магией Люциус умел только разрушать, а о том, чтобы создавать нечто прекрасное, даже не заикался. И смог, всё же. Ведь цель была серьёзной и важной.       Полубог даже сквозь ругательства и провалы его сделал. Представлял перед своими глазами столь любимое счастливое лицо Лололошки, который бы кротко улыбался. Понимал, что Рома был бы рад даже столь небрежной безделушке, ведь полубог сделал её собственными руками.       Люциус собирался сделать ему предложение, как только всё это закончится. Когда они окончательно и бесповоротно с этим разберутся, и весь пережитый ужас останется в прошлом. А дальше осталась бы только их счастливая жизнь бок о бок и рука об руку.       Люциус чувствовал только боль.       Кажется, со спины его кто-то хрипло окликнул. Но это неважно. Сейчас всё — неважно.       Полубог осторожно, несвойственно ему, обнял бездыханного безмолвного Лололошку и молчаливо прижал его к себе. Оставив на лбу с крохотными старыми шрамиками короткий поцелуй, Люциус уткнулся носом в тёмно-медовые кудри, вдыхая всё ещё сладковатый лавандовый запах.       Глаза Люциуса вновь наполнились слезами, а он заплакал над телом в своих руках. Не над Ромой. Нет больше никакого Ромы. Нет больше его возлюбленного.       Они так и не сыграли свадьбу.       Люциус так и не научил его огненной магии.       Рома так и не научил его рисовать.       Они так и не прожили счастливую жизнь вместе, как мечтали.       Лололошки больше нет рядом. И никогда не будет. Вот так всё просто… просто умер. И Люциус уже ничего не может с этим поделать. Не может его спасти.       Со стороны полубога продолжали доноситься тихие всхлипы боли и зарождающегося отчаяния. Его любимый, его нежный, его обожаемый Рома.       …лежит бездыханным телом.

The hospital asked should the body be cast Before I say goodbye, my star in the sky Such a funny thought to wrap you up in cloth Do you find it all right, my dragonfly?