Глоток пьянящей мечты

Когда Кэйа возвращается с драконьего хребта и с улыбкой просит глинтвейн, Дилюк наливает заказанное, добавляя травы и разогревая вино так, что пряный, сладкий запах чувствуют не только рядом со стойкой, но и за ближайшими столиками. Даже на смуглой коже Кэйи виден еще не сошедший до конца морозный румянец, волосы и плечи промокли от снега, на ресницах можно заметить легкую взвесь воды, оставшуюся от растаявшего инея. Кэйа блаженно жмурится, глотая горячий напиток ровно такой температуры, чтобы можно было пить, согреваясь, но не обжигаясь. Кэйа сидит в таверне до закрытия, его одежда и волосы давно просохли в уютном тепле, но руки остались холодными, холоднее чем обычно, и Дилюк вздрагивает, когда чувствует это прикосновение к своей коже, а Кэйа наоборот прижимается, словно старается забрать себе как можно больше тепла… Которого у Дилюка в достатке. Кэйа пахнет морозом и пряностями, его губы сладкие от вина, но жесткие, обветрившиеся от холода, и это заставляет проходиться языком по жесткой корочке снова и снова, испытывая то отвратительное ощущение, когда знаешь, что не нужно трогать лишний раз рану, но не можешь остановиться. И Дилюк не может, не останавливается, пока у Кэйи не согреются руки, пока весь он не станет слишком горячим. Кэйа не может замолчать, комментирует каждое действие, говорит что-то язвительное, что раздражало бы, если б Дилюк вообще сосредотачивался на словах, но Дилюк не слушает слова, он слушает интонации, и от того как Кэйа начинает сбиваться, обрывать фразу на полуслове, у Дилюка мурашки бегут по спине. Дилюк известен всему Мондштадту как безукоризненный джентльмен, он ни разу не обидел ни одну из юных невест, представленных ему их заботливыми отцами, грубым отказом, он всегда предельно вежлив и благороден во всем. Так говорят о нем мондштадтские сплетники. А еще они говорят, что Мастер Дилюк женат на своей винокурне и не интересуется больше ничем. Кэйа знает, что это ложь. Кэйа врет окружающим, но Дилюк со своими высокими моральными стандартами врет сам себе. Кэйа не говорит этого, лежа грудью на столе в таверне, держась за край этого самого стола, он говорит что-то о манерах, о том, что поведение Дилюка не соответствует его образу джентльмена, но задыхается, в тот момент, когда рука, так и оставшаяся в перчатке, тянет его за длинный хвост назад, заставляя запрокинуть голову, выгнуть спину, и застонать в потолок, от проникновения, не грубого, но неотвратимого. Кэйа решает, что сейчас не лучший момент для того, чтоб шутить о неотвратимости меча Дилюка. Кэйа чувствует жар, слышит свои стоны, слышит тяжелое дыхание молчащего Дилюка, пытается повернуть голову, чтобы взглянуть, но его снова тянут за волосы, заставляя смотреть куда-то в потолок. Кэйа думает, что Дилюк на самом деле просто боится показать себя в такой момент, Кэйа думает, что Дилюк все еще джентльмен, потому что это почти не больно, Кэйа думает, что Дилюк и правда слишком горячий, и что приспущенные штаны стоило снять совсем, им обоим было бы удобнее, Кэйа через минуту не думает уже ни о чем, вздрагивая в чужих руках, чувствуя тяжесть чужого тела на себе, минуту спокойствия и уюта… Сменяющуюся разочарованием, когда эта тяжесть исчезает, и Дилюк отстраняется. Кэйа не смотрит на него и не вынуждает его сказать что-то вроде «тебе пора идти», сообщая, что у него на эту ночь еще есть много планов, и исчезая из таверны. Дилюк большими глотками пьет холодный виноградный сок, пытаясь прогнать румянец с лица и остается ночевать в таверне, а Кэйа плещет в лицо водой из фонтана и пытается максимально незаметно и быстро вернуться в свою комнату в ордене, надеясь, что ночной воздух остудит не только тело, но и слишком спутанные мысли. *** Кэйа пьет «полуденную смерть», словно это яблочный сидр, хотя Дилюк своими глазами видел, как пара бокалов этой смеси срубала с ног охотников и лесорубов в два раза тяжелее Кэйи. Но Кэйа меняет бокал за бокалом и любуется игрой пузырьков, болтая с кем-то, чье лицо не имеет значения для Дилюка. Вино из одуванчиков горчит и пахнет летом, детством, порой, когда беды взрослой жизни еще далеко. Игристое вино легкомысленно и толкает на глупости, оно слишком легко пьется, особенно такое, какое Дилюк добавляет в очередной бокал – охлажденное, почти ледяное. Дилюк вдруг ловит себя на мысли, что этот коктейль слишком подходит Кэйе. Было бы забавно, если бы ему нравился не вкус, а смысл, который можно вложить в это сочетание… Дилюку приходится срочно отвести глаза и слегка прикусить губу, чтобы сдержать совершенно неуместную улыбку. Говорят, в «полуденной смерти» нет горечи одуванчиков, но Дилюк чувствует горький вкус на его губах и думает, что «полуденная смерть» идеальный напиток для осени, он пахнет летом, но оставляет на губах вкус горечи, тлена и разочарования. И, наверняка, тяжелую голову на утро. Дилюк думает, что несколько часов беззаботной радости не стоят цены, которую за нее платят, и речь, конечно же, не о деньгах. Кэйа прижимает его к только что запертой двери, и бессмысленно возмущаться и делать вид, что не ожидал этого, потому что, когда Дилюк запирал дверь за последним посетителем он прекрасно видел, как Кэйа улыбается со своего места у стойки. Поэтому Дилюк сжимает плечи Кэйи и хочет получше распробовать вкус полуденной смерти… Кажется, в этом сезоне вино из одуванчиков вышло особенно хорошо. Кэйа начинает шептать на ухо, что надеется, что Дилюк достаточно плотно закрыл дверь, ведь будет так неловко, если кто-то постучится прямо сейчас, и что им стоит вести себя потише, потому что деревянная дверь глушит не все звуки, а лишних ушей и глаз в Мондштадте всегда было много… Дилюк говорит Кэйе замолчать, и тот смеется, разбираясь с его пряжкой. Когда прохладные пальцы касаются его члена, Дилюк слишком резко откидывает голову назад и глухо бьется о закрытую дверь. Несильно, но звук получается гулким, и смотреть на Кэйю совсем не хочется. Особенно учитывая, что Дилюк слышит его смех, и комментарии о том, что он, Кэйа, говорил же, что им стоит вести себя потише. Вместо этого он сосредотачивается не на той руке, которая гладит его член, а на той, что пробирается к шее, нащупывает шнурок и распускает собранные в хвост волосы, а потом начинает осторожно массировать ушибленный затылок. Это приятно. Все происходящее приятно, и Дилюк снова запрокидывает голову, когда Кэйа, оставив в покое его волосы, стягивает сюртук, расстегивает его рубашку и прижимается носом к тому месту, где шея переходит в плечо, словно принюхиваясь, а потом, не переставая двигать рукой, кусает-целует это место… Кэйа пахнет холодом и одуванчиками. И Дилюк касается его в ответ, проводит ладонью по участку голой кожи, не скрытому одеждой, прямо на груди и слышит, как Кэйа резко выдыхает, замерев, на пару мгновений, кажется, даже перестав дышать. И Дилюк чувствует, что не хочет ему проигрывать, опускает руки ниже, притягивает его ближе за талию, и менее ловко, но все же справляется с его штанами. Кэйа вздрагивает от прикосновений к члену, бормочет «нет необходимости», но Дилюк советует ему замолчать. Тогда Кэйа жмурит глаз, мотает головой, откидывает с лица волосы и отвечает на ласки, облизывает ладонь и дарит такие же приятные чувства сам, но перед этим на одно мгновенье смотрит прямо в глаза, и от этого становится странно-тревожно, будто Кэйа что-то ищет в его взгляде. Будто для него это не просто развлечение. Дилюк не успевает схватить эту мысль, Кэйа стонет, шипит «быстрее», и сам начинает двигаться быстрее, согнувшись и уткнувшись лбом ему в плечо, обжигая горячим дыханием. Кэйа кончает быстрее, и замирает всего на пару секунд, прежде чем довести до финала и Дилюка, и только потом расслабленно обмякает, вцепившись чистой рукой ему в плечо. Дилюк думает, что это в какой-то степени честно, ведь он хотя бы может опереться спиной о дверь. *** Дилюк не знает вкуса молодого вина, не успевшего созреть и стать настоящим красным к излету лета, то, что пьют в жару, добавляя фрукты и лед, напиток легкий, почти не дурманящий голову, но слишком притягательный для тех, кому приходится выходить под тяжелый летний зной последних жарких дней. Кэйа пьет его как воду и не пьянеет, зато от него пахнет фруктами, и Дилюку хочется попробовать эту сладость, но это буквально невозможно сделать, потому что барная стойка впивается в поясницу, в то время как Кэйа сводит его с ума, стоя на коленях на покрывшемся случайными липкими пятнами за весь рабочий вечер деревянном полу таверны. Дилюк жмурится, вцепившись руками в край стойки, только чтобы не запустить пальцы в чужие волосы, и не смотрит вниз, сосредоточившись на полках с бутылками, пересчитывая в уме остатки, кусая губы и стараясь не издавать вообще никаких звуков. У этого есть и свои минусы, опустевшая таверна тоже больше не наполнена музыкой и десятком голосов, звякающей посудой и прочими привычными звуками, поэтому кошмарно пошлые звуки, которые издает Кэйа, слышатся слишком громко и отчетливо. Но, по крайней мере, Кэйа молчит. Дилюк не может вспомнить запер ли он дверь, и, если кто-то из жителей Мондштадта, сунувшись слишком поздно в таверну, и не сможет увидеть капитана Ордена за барной стойкой, то хозяина таверны со сбившимся дыханием, прилипшими на вспотевший лоб волосами и без привычного сюртука он увидит сразу. Дилюк слышит стон и осознает, что издал его сам, и сразу за тем не выдерживает, вцепляется в чужие волосы, подталкивая, направляя, и за пеленой возбуждения Дилюк уже не может уследить и удивиться тому, насколько послушно Кэйа подчиняется его рукам, позволяя толкнуться глубже, только чувствует, как сжимаются чужие пальцы на его бедрах, но не пытаются оттолкнуть. У Кэйи на ресницах блестят слезы, и он слегка задыхается, но лишь смеется, вытирая рот валяющимся рядом полотенцем. Дилюк не успевает сказать, что под вечер оно уже грязное, но Кэйе, кажется, на это наплевать. Он уходит, а Дилюк так и не узнает, какое на вкус первое молодое вино. *** Весной у Кэйи нет предпочтений. Он перебирает напитки, не останавливаясь ни на одном из них больше одного бокала. Кэйа не мозолит глаза у стойки, не отсвечивает неподалеку за столиком, его голос не слышен в гомоне таверны. Кэйа пьет на втором этаже в одиночестве, не рядом с перилами, а в дальнем углу. Кэйа просит два графина «морского бриза», и когда Дилюк смешивает сок и крепкий алкоголь, неожиданно перегибается через стойку, несильно, но ловко ударяя его по руке, заставляя добавить гораздо больше алкоголя, чем было в рецепте. Чем Дилюк собирался добавить. Кэйа улыбается «не добавляй много льда, он тает и разбавляет вкус», и Дилюку кажется, что улыбка Кэйи слишком застывшая, а в словах слышится двойное дно. Ему приходится тряхнуть головой, чтобы переключиться на следующий заказ, а Кэйа утаскивает сразу оба графина, видимо, чтобы не спускаться за новой порцией. Дилюк никак это не комментирует, не его работа комментировать вкусы клиентов. В таверне под вечер всегда особенно шумно, прямо у стойки сидит Венти, болтая ногами, будто настоящий юный бард, он все время говорит что-то слишком высокопарное или забавное, вызывая смех у Итера, который занимает соседний с ним стул. Венти уже закончил петь и истребляет запасы вина, пользуясь тем, что сегодня ему наливают бесплатно. Как и всегда, впрочем. В этом городе, думает Дилюк, все играют какую-то роль, и мало кто бывает совершенно искренен. Время от времени Венти или Итер что-то спрашивают, а Дилюк отвечает на их реплики, и у них получается создавать вокруг себя такую уютную атмосферу, что Дилюк с удивлением ловит себя на том, что слегка улыбается, и что в этой странной компании он чувствует себя вполне комфортно. Буквально на пару минут заглядывают Джинн с Лизой, и вторая, хитро подмигнув, просит Дилюка подлить Джинн в ее крепкий кофе чего-нибудь еще покрепче, а в свой чай – карамельный ликер. Да, Дилюк не любит Орден, но Джинн и Лиза кажутся ему достойными симпатии, так что он пододвигает к Лизе заказ, указав, что эти напитки – за счет заведения. Венти тут же спрашивает, что нужно сделать, чтобы получить такое-же обслуживание, и у них завязывается шуточная перепалка, становится еще более шумно, но Дилюк не против, этот шум и смех звучит уютно. Никто не ссорится по-настоящему, а вечером в таверне не должно быть тихо. Он только неосознанно бросает взгляд на перила второго этажа. Кэйю, конечно, оттуда не видно, и почему-то Дилюка это немного беспокоит. В конечном итоге таверна пустеет, даже самые упорные завсегдатаи уходят, пожелав спокойной ночи или распевая песни. Дилюк запирает дверь и только после этого поднимается на второй этаж. Кэйа все так же сидит в углу, перед ним один пустой графин, а во втором на дне осталась в основном чуть окрашенная соком вода, лед давно растаял. - Мы закрылись, - Дилюк подходит ближе, и Кэйа поворачивается к нему, моргая и переставая смотреть в пустоту. - Я действительно рад, что ты нашел друзей, - отвечает он невпопад и улыбается. Эту улыбку знает весь Мондштадт, и Дилюк лучше всех знает, что ей нельзя верить, она насквозь фальшивая. Дилюк думает, что она похожа на монету, настолько яркую, блестящую, старающуюся выглядеть привлекательно, что становится сразу понятно, что перед тобой – фальшивая мора, мусор и обман. - С твоим дружелюбием мне не сравниться, - Дилюк складывает руки на груди и хмурится, настроение Кэйи ему совершенно не нравится, Дилюк предпочел бы чтобы сегодня Кэйа просто ушел из таверны, а не остался в ней после закрытия. Дилюк хочет сохранить теплое чувство уюта, которым, помимо моры, заплатили ему сегодня вечером посетители. Улыбки Джинн и Лизы, шутки Венти, смех Итера, возмущение его маленького компаньона. Кэйа запрокидывает голову и смеется, горечь в его смехе сильнее, чем в вине из одуванчиков, и от этого Дилюку становится тяжело на сердце. Это странный разговор, и он хочет закончить его побыстрее. Дилюк разворачивается, чтобы спуститься, и чувствует даже облегчение, увидев, что Кэйа поднимается из-за стола. Значит он понимает намек… Так казалось, потому что вместо того, чтобы послушно спуститься и уйти, Кэйа толкает его к перилам, и, будь у Дилюка хуже с реакцией (или, если бы он был пьян, думает Дилюк, чувствуя запах сладкого сока и спирта от Кэйи), то он вполне мог бы и не удержать равновесия и спуститься на первый этаж слишком быстрым и, вероятно, травматичным способом. Он хочет оттолкнуть Кэйю, сказать ему, чтобы тот перестал вести себя так глупо, но не успевает даже раскрыть рот, потому что Кэйа прижимается к нему и кладет голову ему на плечо, пряча взгляд. Дилюк замирает, не представляя, что ему делать с этим странным и пьяным Кэйей, а тот тяжело вздыхает, щекоча своим дыханием ему шею и тихо шепчет, совсем на грани слышимости: - Раз ты больше не один, братишка, я могу быть спокоен, - он обхватывает Дилюка за талию, прижимаясь еще крепче, - ненавижу это. Кэйа пьян и Дилюк понимает, что много раз видел Кэйю пьющим, но редко – пьяным. В этот момент Дилюк чувствует укол вины. Он, конечно, видел, что улыбка Кэйи – маска, но не замечал, что… Кэйа всегда отделялся от других, даже если вокруг него была толпа людей, и они все смотрели на него и смеялись его шуткам, вокруг него будто была непроницаемая аура, незаметная для окружающих, но видная Дилюку, который знал его слишком давно. Кэйа был великолепным актером, но все его зрители сидели в зале, и никого никогда не было с ним на сцене. Дилюк вдруг вспоминает, как уютно было сегодня вечером, думает о том, что уже очень поздно и вдруг чувствует странную тоску. - Ты тоже не один, - Дилюк слышит, как сам произносит эти слова, не сразу осознавая, что сказал. Он точно не хотел этого говорить, ему вдруг становится… Немного страшно, и он надеется, что Кэйа его слова может и не вспомнить с утра. Или не воспринять всерьез. Он же трактирщик. Его работа – говорить с людьми. Но Кэйа тут же вскидывает голову и снова внимательно смотрит на него, будто ищет в нем что-то и, вероятно, в этот раз находит, потому что слегка улыбается, на этот раз – искренне, и тянется к Дилюку. Теперь – чтобы поцеловать. Поцелуй на вкус почти как все, что любит Дилюк, сладкий, и пахнущий первыми весенними фруктами. Только в нем Дилюк различает и другие вкусы, обжигающая горечь алкоголя и соль, хотя никто из них совершенно точно не плакал. Кэйа вздыхает ему прямо в губы, стоит обхватить его лицо ладонями, и это, наверно, самый долгий поцелуй, тянущийся, длящийся, который никто не хочет разрывать, когда жаль даже глотнуть воздуха… Кэйа выпил слишком много сладкого, и его губы хранят эту сладость. Дилюк выдыхает, когда Кэйа тянет с него одежду, слой за слоем, целуя, поглаживая, прижимаясь бедрами. Он возбужден, и не скрывает этого. И его улыбка кажется непривычно искренней, почти забытой, такой, какой была когда-то в детстве. У Кэйи подрагивают руки, и Дилюк знает, что алкоголь тут совершенно не причем, к тому же Кэйа без труда справляется со всеми пряжками. Кэйа целует его ключицы, проводит пальцами по тонким линиям шрамов, по более грубым отметинам, по пятнам ожогов. заставляя Дилюка вздрагивать и злиться от того, что только он тут стоит в одних штанах. Дилюк резко дергает Кэйю за одежду и торопливо расправляется со всеми застежками на ней, слыша, как Кэйа весело фыркает и что-то бормочет, наверняка подкалывает, но Дилюку не очень хочется вслушиваться в слова. Они оба оказываются наполовину раздеты и возникает этот краткий миг, в который они оба застывают, смотря друг на друга, после чего Дилюк разворачивается и прижимается к Кэйе спиной, частью для того, чтобы скрыться от его голодного взгляда, а частью потому, что от этого простого действия, от этого разрешения то, что треснуло внутри перестает так отвратительно ныть и тянуть. Кэйа удивленно выдыхает, но не отказывается от предложения, касаясь ладонями боков Дилюка и зарываясь носом ему в волосы… Кэйа готовит его долго, слишком долго, насколько, что в какой-то момент Дилюк рычит, потому что на связные слова у него не хватает мыслей, и тонет в осторожных движения, касаниях, поглаживаниях. Он уверен, что Кэйа начнет шутить или продолжит издеваться, но слышит за спиной только хриплое «сейчас…» и стискивает зубы и руки на перилах. Не слишком удобная поза. Стоило найти постель. Кэйа дает привыкнуть, целует, прикусывает обнаженное плечо, и Дилюк с удивлением чувствует, как от его кожи исходит непривычный жар. Кэйа шепчет на ухо «можно»? и Дилюк кивает, радуясь, что никто не видит его лица. Секс с Кэйей горячий, быстрый, отчаянный. Кэйа не делает больно, он внимателен и по-своему нежен, но он берет все, до чего может добраться, его ритм сбивает с любой мысли, его руки, губы – повсюду, он говорит что-то над самым ухом охрипшим голосом, но Дилюк не разбирает слов, он впивается пальцами в бедра, прикусывает шею сзади, и перехватывает руку, потянувшуюся к члену. Доводит Дилюка до того, что он перестает что-либо видеть перед глазами, и, кажется, о чем-то просит, и только тогда Кэйа помогает ему кончить, и удерживает, страхуя от падения через перила. Кэйа замирает, давая ему минуту, прийти в себя, но Дилюк слышит, как тяжело он дышит, чувствует кожей, как быстро бьется его сердце, и снова кивает на сбивчивое «можно?». Секс после того как кончил уже не так приятен, но Кэйа на грани и ему хватает нескольких движений, после чего он снова прижимается к Дилюку и прячет лицо между его лопаток, целуя обнаженную и мокрую от пота кожу. Дилюк чувствует, как Кэйа гладит его спину, проводит слегка подрагивающими пальцами по шее, там, где начинается линия роста волос, наклоняется и слегка дует там, где только что трогал, и от этого холодка по спине бегут мурашки, Дилюк не привык ощущать что-то там, где шея обычно прикрыта волосами. Кэйа гладит его спину, и Дилюк чувствует, как он касается шрамов, новых, которых не было тогда, когда он в последний раз видел Дилюка без рубашки. Еще тогда, когда ничего не сломалось между ними. Кэйа наконец отстраняется и вдруг хихикает, заставляя Дилюка наконец обернуться и удивленно на него посмотреть. Кэйа снова смеется. - Просто посмотри на нас. Никому из нас нельзя сейчас выходить на улицу, я уверен, что хоть одна ночная встреча, и завтра утром всем торговкам города будет что обсудить на площади. Он прав, они оба взмокшие, растрепанные, и Дилюк прекрасно понимает, что ему точно нужна ванна. Желательно горячая. Мышцы гудят как после хорошей тренировки. Кэйа выглядит не лучше, точнее, не более респектабельно. Дилюк точно не может ему позволить выйти в таком виде из его таверны. - Есть комната, в которой я иногда остаюсь на ночь. Кэйа проницательно кивает. Ну да, полуночному герою не с руки носиться в город от винокурни, а ситуации бывают разные. - Там есть все необходимое, чтобы привести себя в порядок. Кэйа наклоняется подобрать с пола свою одежду. - Спасибо. - И кровать. Кэйа молчит пару секунд, а потом говорит, не смотря на Дилюка, а делая вид, что очень увлечен тем, чтобы разглядеть и отряхнуть свои тряпки: - Неужели ты не выгонишь меня на улицу, сразу, как только сможешь? Дилюк видит, как напряглись его плечи. - Если продолжишь в таком же стиле – выгоню, так что замолчи. Кэйа смотрит на него, и Дилюк видит удивление в его взгляде, но спина его перестает быть такой каменной. Он расслабляется и снова улыбается. Гораздо более честно, чем обычно. - Твое милосердие безгранично, жаль, что не терпение, но я, пожалуй, не буду тебя искушать. Спасибо за приглашение, я с радостью его приму. Дилюк хмыкает, улыбаясь шутке. Иногда Кэйа действительно бывает смешным.