Львица Утёса Кастерли

Тяжёлая крышка из холодного белого мрамора упала, скрыв под собой блёклое, выцветшее тело, облачённое в алые тряпки с золотым шитьём. Давно ж Твайла такого не носила. А в тряпках он не разбирался никогда. — Береги её. И без глупостей. — Голос, надломленный, но полный властной уверенности, бился в голове как язык колокола. — Береги её. *** Григор опускает взгляд и смотрит на светлую макушку, покрытую траурным платком: «Её. Как же похожа!». Но не чувствует того выжигающего вожделения. Оно ушло. Отсечено белым, холодным мрамором. *** Тонкая фигура в чёрных тканях распростёрлась на мраморном саркофаге. Голова покоится на груди статуи, высеченной на его крышке. Золотые пряди выбились из-под чёрного платка и спадают на пол светлыми ручейками. Плечи дрожат. Безутешная вдова рыдает над телом покойного супруга… Но Григор знал, что Львица не умеет плакать. Он трепетал перед ней, восхищался ей с детства — и сейчас образ непоколебимой, жестокой ледяной Львицы грозил треснуть. Это наводило на него страх и лишало уверенности. Григор ненавидел, когда его так развозило. Он медленно приблизился к госпоже, чтоб оттащить её от саркофага и унести в покои, где её слёз хотя бы не увидят. Проспится, а там… Запах — сладкий, умопомрачительный — ударил в голову, Григор задохнулся, замешкавшись. Львица глухо, протяжно взрыкнула. Григор рванулся вперёд, надавил левой рукой госпоже на поясницу, правой же зарылся под тяжёлые юбки, проскользнул по бедру, нащупал прохладный, липкий от влаги кончик мраморного меча, проехался по набухшему меж нижних губ язычку, вернулся, отыскал нужное отверстие и вставил сразу два пальца в ещё растянутое после родов горячее лоно… *** — Мне нужны от него щенки. Мейстер, похоже, потерял дар речи; Григор — тоже. — Но, госпожа… — проблеял наконец мейстер, — вы больше не можете иметь детей… — Не от меня, осёл. Найдём ему подходящую женщину из челяди. Мне нужны его щенки. Сильные. Злые. *** Шутить Львица тоже не умела. Жену свою, правда, Григор видел редко. И ебал без особого желания; знал: не получится заделать наследников — госпожа рассердится. Он жил в её покоях и испытывать её недовольство не желал. Он жаждал испытать на себе её похоть. Ненасытный, неутолимый голод. Как её покойный супруг с ней справлялся? Ведь на людях она ледяная, неприступная, но за закрытыми дверями — такая горячая, яростная. Григор ебал её на всех поверхностях, слушал, как она стонет и порыкивает, ощущал её жар и влагу. Не желал никого другого. Ни о чём не жалел. Ни о чём. Почти. Её сердце, вместе с улыбками и смехом, похоронили в глубинах памяти Григора и в семейном склепе в глубинах Утёса, среди костей и праха её дражайшего супруга. Григор жил. Лелея втайне надежду поиметь не только тело, но и… наверное, её разум, за неимением другого. *** Сухо щёлкали ножницы. Золотисто-рыжие пряди опадали на каменный пол, свиваясь змеиными кольцами. Зеркало отражало статную фигуру, облачённую в чёрную кожу. Новый король призвал её, Львицу Утёса, и она хотела предстать перед ним не как женщина, а как Лорд. «Некоронованная королева Вестероса» — так когда-то называли её за глаза. Драконий выродок завидовал ей. Драконий выродок пытался её унизить, но она не сдавалась, пока… Григор не знал, что точно сделал король с его Госпожой. Но она вдруг покинула двор и вернулась в Утёс. Утёс нравился Григору больше шумного города. А потом, через восемь месяцев… — так говорили, сам Григор как-то не считал, — ...Львица в один день овдовела и разродилась самым уродливым ребёнком, какого только свет видывал. *** Золотисто-рыжие пряди — под траурным платком. Мейстер сказал, что рожать она больше не сможет. Григор об этом не сожалел. Он вообще ни о чём сильно не сожалел, Особенно когда глядел на высокую, статную фигуру, придирчиво осматривающую себя в зеркале. Он вспоминал, как на рассвете гладил давно сросшийся шов на её вновь твёрдом как доска животе, бороздки шрамов на спине и плечах, бледные рубцы, беспорядочно покрывавшие её с ног до головы редкими росчерками. Вспоминал: у неё кожа словно мрамор, бледная и ледяная. *** Его щенки, сильные и злые, разбежались по всему известному миру. Только Григора мало волновала их судьба: он дорожил кое-чем гораздо важнее — днём защищал спину своей Госпожи, ночью согревал её постель. *** — Почему я должна присоединиться к вам? — Потому что иначе вы погибнете. Только вместе у нас будут шансы выстоять и выжить. — И всё же? Доказательство хрипело, билось, пыталось в кого-нибудь вцепиться и рвалось с цепи — трое Воронов еле её удерживали. Григор метнулся вперёд и срубил чудищу голову, но тело всё билось, а голова — хрипела. Ещё никогда Григор не чувствовал себя настолько обманутым. И очень давно не ощущал этого холода, липкого и вязкого, нежно гладящего по спине. — Хорошо, — скучающе вздохнула Твайла. — Выйдет достойная смерть. Я приведу людей. *** Львица сдержала слово. Они пришли. Казалось, ночь не кончится никогда. И пережили её немногие. Очень немногие. Но Григор не погиб — и вытащил Госпожу. Каким-то чудом уцелели оба её сына. Старший даже потом привёл невесту — боевую бабищу, в плечах чуть не шире него самого. Твайла с тех пор малость сдала. Она не раз потом шептала Григору в ночи: мол, надеялась, что уйдёт, как подобает воину, а такого шанса уже не будет — ведь теперь в мире стало уж больно тесно. *** Короткие волосы, словно припорошила мраморная пыль. Лицо изрезала сетью трещинок-морщин. Только скульптор, высекавший её в мраморе, так, на будущее, безбожно пытался польстить ей. Недоумок. Как бы он ни старался, та молодая, прекрасная дева, покрытая знаменем с рычащим львом, с мечом, лежащим на груди, и со знаком десницы, удерживающим плащ, — Твайлой не получилась. Твайла не стала бы такой рохлей. В Твайле под слоями холодного камня горело дикое, злое пламя. Она не могла уже встать с постели. А Григор не мог её больше разжечь. Было больно смотреть на то, как сильная, злая женщина гаснет. Гаснет, пережив врагов и детей, долгую ночь и драконью весну. Сдаёт под напором неумолимого времени, передав Утёс внуку. Тлеет, как угли присыпанные золой. *** — Береги её. О ком она говорила ему? О жене молодого Лорда? Об одной из внучек или правнучек? Знала ведь, что он не понимает, когда ходят вокруг да около. *** Знала. Только холодный мрамор отнял у него даже её тело. *** В склепе плачет девушка. Золотисто-рыжие волосы — под траурным платком. Григор смотрит на неё, но не испытывает ни голода, ни желанья преклоняться. Под бледной, мраморной кожей горит пламя. Тёплое. Исцеляющее. Чуждое.