Провокации

— Я промок, — жалуется Дазай, сидя на диване в квартире Куникиды и обнимая себя руками. Плащ мокрой тряпкой валяется на полу, не менее мокрый и злой Куникида стоит над ним. — То есть тебя волнует только это?! — он убирает с лица прилипшие пряди. — Не то, что ты сиганул с моста в реку, а то, что ты промок?! — Ну сейчас же я жив, а если бы утонул, меня бы это не волновало, — почти равнодушно выдаёт Дазай. И Куникида неожиданно понимает — он прав. Что толку снова кричать на него из-за попытки самоубийства, если сейчас есть другая проблема — насквозь мокрая одежда? Для него это не проблема, это его квартира, он переоденется, а вот у Дазая сухих вещей нет... Куникида тяжело вздыхает и больше не кричит. Пока не кричит. — Иди в ванную. Ополоснись горячей водой, чтобы согреться, повесь вещи сушиться. Я принесу тебе что-то из своего. Только... Дазай! Не вздумай и там топиться! Вместо ответа из ванной доносится шум воды, Куникида снова тяжело вздыхает. Кажется, на сегодня лимит терпения почти исчерпан. Нужно переодеться. На это уходит три минуты. Нужно найти одежду для Дазая. На это должно уйти не больше двух минут. Уходит пять. — Куникидушка, ну где ты? Я же не буду голым сидеть в ванной весь день, пока одежда сохнет, — нарочито жалобно тянет Дазай так, чтобы было слышно. — Куникида-а-а... Куникида, взявший в руки стопку сухой одежды, замирает, судорожно сглатывая. И да, лгать самому себе глупо, но он совершенно точно лжёт, когда думает, что ничего такого в появившихся перед глазами образах чужого тела нет. Чужого обнажённого тела, поправляет он себя. И... Какого ёкая он вообще об этом думает?! Он приоткрывает дверь ванной, закрыв глаза, и грубо даже для себя впихивает вещи в забинтованные руки. Дазай на пару секунд накрывает его ладонь своей, но этого хватает, чтобы Куникиду прошибло. — Будь добр побыстрее одеться и выйти. Я и так уже на тридцать семь минут и двадцать три секунды выбился из графика. — И уже почти десять минут не кричишь, — довольно замечает Дазай. И выходит из ванной через несколько минут. За это время Куникида успевает только подсушить и перезаплести волосы. — Куникида, — зовёт его Дазай. — Ну Куникида, посмотри, мне же идёт твоя одежда, да? Ещё как идёт, мог бы сказать Куникида, но вовремя прикусывает язык. Ещё как идёт — несмотря на то, что серая рубашка большевата в плечах, а чёрные брюки немного длиннее, чем нужно. Дазай дёргает идеально прямой воротник, достаёт из кармана чёрную ленту. — Повяжешь мне её? Или мне лучше самому? Куникида подходит ближе, вытягивает тонкую ткань из рук Дазая. И — специально — цепляет ладонь, проводит пальцами по запястью. Судя по тяжёлому взгляду Дазая, прошибает уже его, но Куникида совершенно спокойно повязывает ленту вокруг чужой шеи и отходит. — Можешь устроиться на диване. — Ты такой хороший, — сообщает ему Дазай. И тянет за собой, схватив за рукав рубашки. Куникида закатывает глаза. Но молча садится рядом. Бесит. Приходится писать Фукудзаве, объяснять ситуацию, просить отгул на день. А Дазаю — хоть бы что! — Куникидушка, я хочу спать, — тянет он, — у меня голова болит, — жалуется, смотрит расстроенно, но очевидно — притворяется, — можно я у тебя посплю, раз уж у нас выходной? — Не выходной, а отгул. Не у нас, а у меня, — хмуро поправляет его Куникида, листая блокнот, — возьми со спинки дивана плед. Дазай, разумеется, ничего не делает. Но ловко выхватывает из рук блокнот, прячет под рубашкой. Куникида уже даже не вздыхает. — Ты ведь хозяин, так? Не хочешь поухаживать за гостем? — Дазай хитро щурится, тянется к его лицу за очками. Куникида немного отодвигается назад, тёплые пальцы скользят по коже, и он, неожиданно даже для себя, от них не отстраняется. А Дазай... Дазай кладёт на его щёку ладонь. И другой рукой сразу же стягивает очки. Куникида не возражает и не возмущается. Потому что в карих глазах впервые за много времени нет насмешки. И привычной ухмылки — тоже. Куникида накрывает его ладонь своей — точно так же, как Дазай это сделал в ванной. Едва ощутимо, едва касаясь, но он не отдергивает руки — и этого достаточно. Они разные — но сейчас почему-то Куникида не обращает на это внимания. Сейчас почему-то комфортно. Наверное, потому что Дазай не пытается разорвать это короткое мгновение очередным оригинальным подколом. У Куникиды тёплые руки и горячее сердце. У Дазая тёплые руки и пустота внутри. Но Куникида тянется к нему — такому нелогичному, неправильному. Тянется, пытаясь согреть и оболочку, и то, что осталось от души. Или заменяло её. Куникида... не то чтобы против, но и нельзя сказать, что рад вторжению в свою жизнь. Тем более такому. Между злостью и спокойствием, между показным безразличием и искренней заботой. Они всё время между, но ещё ни разу — полностью. Куникида немного устал. Не смертельно, но неприятно. Пожалуй, это то, что испытывают все напарники Дазая. Дазай играет на нервах искусно, играет другими людьми, играет с самим собой в одному ему понятные игры. На этот раз Куникида отстраняется первым, чтобы достать плед. В глазах Дазая — немой вопрос и даже немного искренней обиды. — Я плед взять решил, — поясняет Куникида, расправляя его и накидывая на плечи Дазая. Тот молча кивает. И накрывает оставшейся частью Куникиду, который, честно говоря, растерян. От Дазая можно ожидать чего угодно — кроме продолжения такой заботы. Раз в год и палка стреляет, конечно, но не в этом случае. По крайней мере Куникида так считает. Может быть, он ошибается. — Куникида, — Дазай двигается ближе, отложив прежде очки и блокнот на низкий столик, — а как ты думаешь, если я прижмусь к тебе и завернусь в одеяло, я смогу совершить самоубийство? Например задохнусь от жара, или ещё что-то... — ...Идиот! — рявкает Куникида, сжимая его плечи и резко встряхивая — может быть хоть промельк здравого смысла вернётся? — Разумеется, нет! — Ну во-от. — Дазай притворно дуется, опускает глаза. А потом начинает по-новой: — А может быть ты меня поцелуешь и я умру... Хм, Куникида, а у тебя поцелуи ядовиты? Столько яда в мою сторону... — Чего?! Нет! Дазай, прекрати нести чепуху. Спать собирался — так спи! Дазай смотрит полумечтательно-полудовольно, прожигает взглядом. Куникида закрывает глаза. Иногда смотреть на Дазая становится выше его сил. Почему-то хочется спать. Может быть дело в том, что он забил на график и почти до двух часов ночи переписывал чужие отчёты. А может быть и в том, что вместо того, чтобы спокойно дойти до работы, он вытаскивал Дазая из реки, пытался заставить его дышать (успешно, раз этот идиот рядом с ним и жив-здоров), а потом почти волок на себе до дома. Может быть он просто устал. В целом, а не просто сегодня. У Куникиды нет сил на то, чтобы проанализировать своё состояние. Лишь на то, чтобы чувствовать, что он наклоняется к Дазаю всё больше и больше, в конце концов роняя голову на чужое плечо. — Разбуди меня через четыре часа, — просит Куникида, не двигаясь с места. — Пожалуйста. Дазай бормочет «угу, как скажешь» ему в волосы, сосредоточенно перебирает длинные пряди, предварительно стянув резинку. Куникида не возражает. В полудрёме, конечно, мало что можно сделать. Разумеется, дело исключительно в этом. Позже, часов через семь, проснувшись на мягкой кровати под тёплым пледом, он поблагодарит Дазая: за то, что перенёс, и... за то, что не выполнил просьбу. *** Дазай начинает свои игры снова через дня три. С самого утра. Ни отчётов, ни прихода вовремя, ни спокойного поведения (хотя чего Куникида ждал?), ни-че-го. А потом он ещё и ускользает из офиса. Потому что прекрасно знает, что Куникида пойдёт за ним. Просто потому что. Просто вдруг очередной идиотский метод для самоубийства решил опробовать, просто вдруг это не просто так. Поэтому Куникида идёт. И останавливается посреди коридора в полумраке (надо внести в список траты на новую лампочку), когда понимает — Дазай как сквозь землю провалился. Вот же... — И где ты, изводитель бинтов?! Ты... — и затыкается, когда Дазай, бесшумно появившись сзади, кладёт ладонь на его спину. — Куникида... Он замирает, слыша голос Дазая: низкий, почти металлический, властный. Возмутиться от того, что он слишком много себе позволяет, не получается. В горле пересыхает, и Куникида может лишь с трудом сглотнуть. Такой Дазай пугает его. — Страшно, Куникидушка? — в его голосе нотки насмешки, в его голосе — сталь и голод. Куникида прикусывает губу, Дазай — мочку его уха, прижимаясь к спине грудью. — Куникида, а ты когда-нибудь думал о знакомстве со смертью? — Нет. Дазай, к чему этот... — Ты уже с ней знаком, Куникида, — Дазай жарко выдыхает над его ухом, — не хочешь подпустить её ещё ближе? — Дазай... — голос срывается и дрожит. Чужие руки скользят по плечам, переходят на грудь. Куникида чувствует, как по спине бегут мурашки. Такой Дазай не похож на привычного ни разу. Оболочка только одна, а внутри — совсем иное. — Я могу показать тебе. Я несу смерть, Куникида. — Дазай проводит пальцами по его горлу, задерживается на подрагивающем кадыке. — Всем, Куникида. Кроме себя. Смерть стоит за моим плечом, но меня не трогает. Дазай кладёт голову на его плечо, невесомо касаясь губами шеи. Куникида до противного остро чувствует свой пульс. — Понимаешь, Куникида? Рано или поздно я остаюсь один. Держись подальше. И никогда не познакомишься со смертью больше, чем уже есть. А потом Дазай отстраняется, делает шаг назад, смеётся заливисто и звонко: — Куникидушка, ты бы видел себя сейчас! Будто призрака увидел. У Куникиды едва ли не подкашиваются ноги, но он оборачивается к Дазаю, находит в себе силы гневно прищуриться, сгрести его за воротник и притянуть к себе. — Даже не думай, изводитель бинтов! Ты от меня так просто не избавишься, понял меня? Смерть подвинется, я буду за тобой ходить! Пока ты не напишешь мне чёртов отчёт! Дазай смеётся, но уже тише, пальцами цепляет подбородок и почти прижимается губами к губам. — Думаю, смерть испугается твоего решительного настроя и подвинется. — И стаскивает с него очки, пряча их в карман пальто. В следующую секунду Куникида молча целует Дазая. Вжимает в себя плотно-плотно, не отпуская. Дазай и не пытается отстраниться, отвечает на поцелуй, кусает губы, вплетает пальцы в волосы — и Куникида забывает, как дышать, лишь судорожно сжимает воротник и чужое плечо. В горле пересыхает. Дазай гладит по спине, слабо царапает шею, массирует кожу головы, нажимает сильнее... Куникида глушит стон в его губах совершенно беззастенчиво. Ёкай подери, плевать, почему-то плевать на то, где они находятся. Куникида не позволял себе такого поведения раньше, но каждый раз рядом с Дазаем почему-то легче отпустить себя. Хотя всё-таки будет не очень хорошо, если их застанут в таком виде в коридоре. Куникида отступает назад, увлекая за собой Дазая, левой рукой проводит по стене. Шероховатости и небольшие выступы слабо царапают ладонь, но внимания на это он не обращает. Чужое тепло греет тело, греет губы. Где-то рядом была дверь, надо только найти ручку, и... — Здесь кто-то есть... Ой, простите! — Ацуши отскакивает за угол, а Куникида поспешно отскакивает от Дазая, краснея до кончиков ушей. А тот даже не выглядит смущенным. — Ацуши-кун, не переживай, всё в порядке, просто Куникидушка опять решил заставить меня работать, — Дазай растягивает губы в довольной ухмылке, смотрит на Куникиду пытливо: ну же, подыграй. Он тяжело выдыхает, поправляет встрёпанные волосы. И резко выдаёт, не давая себе опомниться: — Опять ты свои игры продолжаешь, суицидник недоделанный! И очки верни! Иначе я сам тебя тут повешу! Понял меня?! — он сжимает чужой воротник — с другой целью, слабо встряхивает Дазая на глазах тяжело вздыхающего Ацуши. В карих глазах — ни следа раскаяния. — Ну Куникида-кун, не злись, — Дазай ловким движением извлекает из кармана очки, возвращает их на законное место. — Пойдём, ты меня сначала повесишь, а потом я тебе отчёт напишу. — Пойдём... Что?! — Куникида злится почти искренне, Ацуши, судя по его испуганному взгляду, даже верит. — Ацуши, у тебя к этому упырю какое-то дело было? — Да, я хотел попросить помочь мне кое с чем, но если Дазай-сан должен отчёт... — Ну как я могу тебе отказать, Ацуши? — Дазай тут же оказывается за его спиной. — Куникида, ты ведь понимаешь, что я не могу оставить Ацуши-куна в таком затруднительном положении? Ещё и улыбается, подлец. Куникида сжимает руки в кулаки. Конечно, он и сам виноват — во-первых, нужно было зайти в кабинет, во-вторых — сначала потребовать от Дазая отчёт. Но всё равно злит. До трясучки, до нервного тика, до раздражённого выдоха. Дазай расплывается в непринуждённой улыбке и ускользает вместе с Ацуши, напоследок посылая ему что-то вроде воздушного поцелуя. — Дазай! — рявкает ему вслед Куникида, прекрасно зная, что это ни на что не повлияет. Приходится вернуться к работе. Впервые к сожалению. Дазай появляется только вечером, когда Куникида остаётся в офисе один. — Куникидушка, скучаешь? — Нет. — Куникида не поднимает головы, продолжая печатать. Дазай подходит ближе. — Не хочешь повторить? — О чём ты? — Куникида тоже умеет делать вид, будто не понимает, что другие имеют в виду. Жаль, что с Дазаем это не прокатывает. А может и не жаль. Куникида ещё сам не разобрался. — То, что было сегодня утром. — И наклоняется к нему, собираясь дёрнуть за кончик ленты. Куникида перехватывает его руку. — Что было сегодня утром? Чужой взгляд из весёлого становится острым. Теперь главное — не перейти грань, за которой слова, сказанные в шутку, будут восприняты практически оскорблением. Куникида поднимается с места, выключив компьютер, неторопливо собирает свои вещи. Взглядом Дазая можно врагов нарезать на идеально ровные части. — Рабочий день закончился. Иди домой. — Из графика Куникида не выбился, всё закончил. Почти. А потому он молча тянет за кончик ленты, развязывая её. В глазах Дазая — смятение. — Завтра вернёшь. — Куникида повязывает красную ленту на чужую шею, вокруг воротника. Красный, конечно, не очень смотрится на фоне белой рубашки, но сейчас важно не это. А взгляд Дазая. И что-то в нём есть такое, что Куникида понимает — не только ленту он завтра ему вернёт.