1.
19 марта 2022 г., 00:18
— Это было против правил, — небрежно заметил Алукард, взглянув на рукоять кинжала, который она только что вонзила ему в грудь.
— На поле боя нет никаких правил, — ответила Интегра в своей излюбленной манере: обратив его собственные слова против него.
Был день, и солнце ярко сияло на её волосах. От всей этой ослепительной красоты момента у него, ко всему прочему, раскалывалась голова.
Их уроки разворачивались стремительно и зачастую жестоко. Он пытался перехитрить её или взять верх, а она искала любой способ поставить его на место.
Сегодня они фехтовали в саду без защитного снаряжения, потому что Алукард никогда его не допускал.
«На поле боя у тебя не будет такой роскоши», — аргументировал он.
Услышав это в самый первый раз, она проворчала что-то о вероятности того, что какие-нибудь вампиры нападут на неё с саблями наперевес. Но всё же уступила ему, стремясь обыграть его в его собственной игре.
Что, однако, ей никогда не удавалось. Во всяком случае, в фехтовании, и, видимо, каждый раз проигрывать ей надоело.
Он никогда раньше не видел у неё этого кинжала, но тот явно был из чистого серебра. И причинял чертовскую боль. Его дыхание стало прерывистым.
Интегра лишь улыбнулась в ответ и повернула клинок, вгоняя ещё глубже.
Лезвие царапнуло кость, и резкая, непредвиденная вспышка боли заставила его рухнуть на колени. Она опустилась вслед за ним на траву, не желая выпускать оружие из рук.
— Я победила, — нетерпеливо заявила она. — Поднимайся.
Он прикусил губу, закрыв глаза от боли, что захлестнула все его чувства, не позволяя сосредоточиться ни на чем другом, даже на его прекрасной, безжалостной хозяйке.
— Алукард, — в её голосе просквозили резкие нотки, но сердце оглушительно колотилось. Он практически чувствовал на языке вкус адреналина, бегущего по её венам. И ей это нравилось.
— Но, Интегра, на поле боя не бывает победы без смерти. — Он приоткрыл глаза, зная как они сверкнули. — Или ты будешь ждать честной игры от подлеца вампира?
— Ладно, — вскинула она голову. Легкий летний ветерок перебирал её волосы. — Значит, я должна убить тебя?
— Можешь попытаться. Прирежь меня, — подстегнул он, задыхаясь смехом. — Выпотроши, как рыбу.
И она сделала это, жестоко, не изменяя себе. Воткнула клинок глубже, с силой и уверенностью, которых он от неё не ожидал. Новый разряд боли заставил его привалиться к ней. Его кровь полилась на её перчатки, безупречно белую блузку.
— Уничтожь сердце, Интегра. Только так ты упокоишь вампира.
— Да знаю я, — огрызнулась она.
— И всё же ты медлишь!
На этот раз его смех прервался, когда она попыталась вытащить из него лезвие, застрявшее между ребер. И, выхватив, снова всадила ему в грудь. Вслепую нанося удар туда, где, по её мнению, должно было быть его сердце. Он замер, позволяя ей делать свое дело и наслаждаясь неповторимым мучением, которое приносило серебро.
— Уничтожь, — выдавил он, оскалив зубы в дикой ухмылке.
Интегра одарила его долгим, непроницаемым взглядом ярких глаз. Возможно, это был вызов. Возможно, она ждала, что он рассмеется и скажет, что пошутил. Но, что бы ни таилось за этим взглядом, в следующее мгновение она сделала именно то, что он ей велел.
Во все разы, когда пронзали его сердце, Алукард никогда не испытывал особой боли. К сердцу просто не подходило никаких нервных окончаний, о чём он, однако, нередко сожалел.
Взамен он лишь отстраненно почувствовал, как по всему телу волной прокатился последний шок, не оставив после себя ничего, кроме бесчувственного оцепенения. Сознание угасало, зрение подернулось мутно-серой пеленой, пока его тело имитировало смерть на время, необходимое для того, чтобы снова срастись воедино. Со стороны это и правда на пару минут могло показаться смертью. И он заметил первую вспышку страха на лице Интегры за мгновение до того, как окончательно поддаться беспамятству.
Когда он очнулся, она трясла его за лацканы плаща.
— Чтоб тебя, прекращай эти игры, — твердила она сквозь сжатые зубы.
Он слишком обессилел, чтобы выдавить из себя нечто больше улыбки, и даже она далась ему с трудом. В настоящей битве он бы пришёл в себя гораздо быстрее, но печати не выявляли с её стороны никакой угрозы, и потому большая часть его сил и способностей оставались ему недоступны.
Зрение постепенно обретало фокус, и он увидел её, неистовую, вне себя между гневом и паникой. Ей было это к лицу.
— Ни к чему беспокоиться обо мне, Госпожа, — проговорил он своим самым мелодичным тоном, хотя голос всё ещё слегка подрагивал.
Она фыркнула, быстро отстранившись.
— Я и не беспокоилась.
— Конечно нет, — отозвался он с предельной нежностью, в то время как его кровь всё ещё капала с её рук.
***
Поздно ночью Алукард был на охоте, когда почуял нечто странное: Интегра привела в дом чужака. Странным это было как потому, что Интегра никогда особо не стремилась к общению и знакомствам, так и потому, что они договаривались провести урок, как только он вернётся. Они встречались днём и ночью, в любое время суток, насколько позволяло её расписание. В последнее время оно едва ли позволяло ему видеться с ней вообще. Где бы он ни был, его чувства всегда были заточены на Хеллсинг, и даже сейчас, за много миль от неё, он слышал, как они приближаются к поместью, но с заднего двора — жалкая попытка проникнуть в гостевой дом, понял он. Она хихикала, скорее всего, навеселе. Алукард переключил внимание обратно на цель — третьесортного вампира, который вряд ли вообще заслуживал его вмешательства. С ним бы справился любой рядовой солдат. Он счёл бы это почти за оскорбление, но поначалу развлечение пришлось ему даже по душе. Теперь же он просто хотел заставить тварь замолчать и покончить с этим. Поспешно разделавшись с противником, он устремился назад, домой, чтобы узнать, что было на уме у его хозяйки. Когда он вернулся, таясь в тенях, Уолтер уже заметил что-то неладное. Похоже, она никому не сказала об этой перемене планов, поддавшись спонтанному решению. Алукард наблюдал за тем, как их приняли за злоумышленников. Наблюдал, как она краснела, стараясь казаться невозмутимой, убеждая Уолтера, что всё в порядке. Что она просто показывала своему… другу… гостевой дом и не хотела никого беспокоить. Оставалось загадкой, почему она решила солгать — а это была чистая ложь. Алукард гадал, не злилась ли она на него за прошлый раз. Или, быть может, хотела проводить больше времени с кем-то ещё. Обе эти мысли только глубже вгоняли нож в рану — неприятно, как никогда не было бы от настоящего клинка в сердце. Под покровом теней он скривился, оскалив зубы, при виде её рассеянности. Он не стал задерживаться надолго. По-видимому, о встрече с ним она совершенно забыла — или избегала его. Прошла ночь, а она так и не дала о себе знать; на следующий день он выжидал, признает ли она что-нибудь. Не признала — она будто бы была слишком занята планированием очередного обязательного мероприятия или чего-то в этом роде. А гордость не позволяла ему спросить.
