Дьявол

Солнце ещё высоко. Екатеринбург опускает голову и вытирает длинным запятнаным рукавом пот со лба, продолжив толкать соху вперёд. Толкает, отбрасывая усталость, мысли о том, что совсем скоро обед, и пытается не вслушиваться в хриплое ржание лошадей и вздохи крестьянских мужиков. Ходят уставшие, друг на друга смотрят, ждут. А чего ждут? Да отдыха, наверное. Чтобы сейчас посидеть, перекусить, отдохнуть, а завтра поутру снова встать раньше первых петухов, и идти всё в то же поле... Костя стискивает зубы. "Мелодия" пахотных работ - все эти тяжёлые шаги, жалобы мужиков и шорох вспахиваемой земли - внезапно приглушается другой, более изысканной и утонченной, почти аристократической. Это у поля на дороге останавливается небольшая белая карета, запряжённая тройкой лошадей. Работающие крестьяне почтительно склоняют головы, а Костя даже в сторону ту не смотрит, уже точно зная, кто это там приехал. Невысокая миловидная девушка в бело-золотистом платье аккуратно ступает по земле, изящно приподняв подол. Екатеринбург качает головой - опять нарядилась и пошла по грязному, а потом расстроится сразу же, как взгляд вниз опустит. -Костик, здравствуй, - Пермь чуть ли не сияет - настолько счастливой выглядит. Екатеринбург деревянные рукояти сохи опускает, оборачивается к гостье. -Здравствуй, Аня, - кивает он, снова утирая пот со лба, почти не отвлекаясь на прошедшую рядом лошадь. -Опять по полям гуляешь? Аня в улыбке расплывается и приподнимает подол чуть повыше, чтоб земли не коснулся. Впрочем, это и не поможет - отовсюду летит земляная пыль, точно платье запачкается. -Приехала тебя навестить. Как вы тут? -Работаем, - Костя кидает взгляд на невспаханную землю, которой на этом поле ещё немало. -Отдыхать скоро пойдём. Как твои дела? -Всё чудесно. У Перми глаза и улыбка очень красивые - про такие говорят, что они зачаровывают, вплетая несчастных юношей в сети глубоких чувств, влюбляют в себя без малейшей надежды на спасение. Про таких прекрасных, как Аня, девушек, пишут стихи и рисуют с них картины. И почему-то такие девушки в своей самой искренней и безграничной любви оказываются несчастны. -Со мной ещё Челябинск, - продолжает Пермь, ковыряя носком туфли один из крупных земляных комьев. -Но он до тебя не доехал, вышел чуть раньше. Дела какие-то, сказал. У Кости уголки губ при одном лишь упоминании о Юре сами тянутся вверх, а на сердце расцветает пышными бутонами что-то приятное и очень нежное.

***

Когда Екатеринбург отдыхает, сидя за телегой, чуть поодаль от остальных, Челябинск появляется - внезапно, так, будто из тени выскользнул. Просто в какой-то момент садится на траву, начавшую подсыхать на почти палящем солнце, опирается на деревянную стенку телеги и лёгким, ненавязчивым движением касается чужой руки. Екатеринбург улыбается - широко и умиротворённо, покрепче стискивая протянутую ладонь. -Здравствуй, Юр. Я тебя ждал. -Тщ, - Юра прикладывает палец к губам, по сторонам зачем-то озирается. -Никто не должен знать, что я здесь. -Чтобы работать не заставили? Челябинск хмурится и придвигается поближе, шутливо щёлкая Костю по лбу. -По-твоему, я работы боюсь? -Этого я не знаю. Юра подползает ещё ближе, вплотную совсем, и неожиданно ласково тыкается лицом в плечо, приобнимая за шею, будто ластится, как котёнок нашкодивший. -Я вернусь к тебе чуть позже, хорошо? - он улыбается так очаровательно и искренне, что у Кости на душе теплеет моментально. Челябинск после этого исчезает так же быстро и неожиданно, как появился, а Екатеринбург сдерживает рвущееся из души какое-то сладкое и приятное чувство, думая, когда же это "чуть позже" настанет.

***

День проходит, а "позже" всё никак наступить не хочет. Екатеринбургу немного грустно - ждал ведь целый день, по сторонам озирался, до самого вечера. Сейчас уже все после тяжёлого дня спать легли, а он лежит до сих пор, смотрит в окно, что выходит на окраину - красота. Лес, величественные горы вдали, на синем небосводе сияют звёзды, складываясь в причудливые узоры. Ну и тихий, но уверенный стук по стеклу. Екатеринбург даже не вздрагивает. Живущие тут говорят - мол, нечисть бродит, ночью в окно смотреть нельзя, но Костя никогда не верит им. У него свой собственный, только его дьявол, что сидит на левом плече, шепчет что-то жарко, сбивчиво и искушает - без шансов, без надежды. Он открывает окно, запуская ночного гостя к себе. Челябинск подтягивается на руках и тихо, стараясь не шуметь, забирается в дом, улыбаясь как-то безумно. Пока он стряхивает с одежды пыль и налипшие по пути травинки и колючки, Екатеринбург с поддельной неохотой садится на кровати, оставляя ему место. У Юры взгляд почти затуманенный, и улыбка не сходит эта безумная, дьявольская, которая и испугать может. Костя не боится - ведь он давно уже попал в плен её власти, её пьянящих, наверное, неправильных, но самых манящих в мире чар. -Как будто в комнату к девушке со строгими родителями забрался, - шутит Татищев, поудобнее садясь на мягкой перине. -К каким это девушкам в комнату ты забирался? Екатеринбург протягивает руку, дотрагиваясь до его щеки, проводит пальцами, в волосы зарывается. Юра накрывает чужую ладонь своей, глаза закрывает, и выглядит это так... Нежно. Былая безумность, распаленная огнём, пропадает, отходит назад, но не уходит до конца. Она никогда и не уходила. Костя придвигается ближе, вспоминает. Тот самый день, когда впервые Челябинск под ним совсем уж по-кошачьи изгибался, царапал до крови спину и сдерживал резкие, порывистые выдохи - до смешного смущался происходящему, объятый пламенем чувств, которое поглотило тогда их обоих. Сейчас он сам как это пламя, как яд, в котором Екатеринбург нуждается больше всего в жизни. Дьявол. -Какие ещё, к чертям, девушки? - Челябинск внезапно издаёт рык, а Уралов и не понимает, в какой момент оказывается спиной на кровати, придавленный сверху чужим телом. -Как будто мне кто-то другой, кроме тебя, нужен. У него прикосновения жадные, даже хищные, как будто мало ему Кости, хочется больше, хочется его всего. Тот уже совершенно думать перестаёт обо всём, когда чувствует пересохшие от чего-то Татищевские губы - глаза закрывает и отдаётся им полностью и целиком. Отдаётся на милость своему дьяволу. Но когда чувствует поцелуи и укусы уже на шее, резко вздрагивает, будто просыпается от дурманящего сна. -Юр, погоди, - выдыхает он, чувствуя очередной укус уже почти на ключице. -Да погоди же ты. -Тебе неприятно? Челябинск выглядит даже слегка обиженным, но делает так, как просят. Честно поднимает голову, нервно облизывая губы. -Не в этом дело, - Екатеринбург садится на кровати, опираясь спиной на стену, обхватывает ладонями Юрино лицо. -Ты так вдруг пришёл, ничего не сказал даже. Не поздоровался, ничего, вот так сразу... Татищев на пару секунд застывает с самым, пожалуй, недоуменным и виноватым видом, на какой только способен. А потом в его глазах снова загорается огонёк - тот самый, от которого в животе тянет и болит, а из головы мысли вылетают напрочь, оставляя только одну. Юру хочется. Прямо тут и сейчас. -А, так тебе поговорить хочется? Костя тяжело сглатывает, когда Челябинск подаётся чуть вперёд, опаляя его шею горячим дыханием, а потом дотрагивается пальцами - ледяными, и этот безумный контраст с ума сводит и без того опьянённое диким желанием сознание. -Что ж, давай поговорим, - Челябинск ухмыляется и снова кусает Костину шею, тут же поцеловав место укуса, будто извиняется. -Или лучше я поговорю, а ты послушаешь. Я тебе расскажу, что делал всё это время. Екатеринбургу ещё немного - совсем капельку - хочется его остановить, оттащить, немного оттянуть неизбежное. Он пока ещё борется с мыслями, взвешивает всё за и против, будто стоя аккурат между вратами в рай и бездной, где царят пороки, и откуда обратной дороги не существует. Челябинск тянет его за руки в эту пропасть, когда помогает снять ночную рубашку, и смотрит как-то жадно, голодно. А затем снова припадает губами к шее, где уже синеют несколько совсем недавно оставленных пятен, и понемногу опускается вниз, оставляя после себя дорожку из новых. Костя шумно вздыхает и тут же оттаскивает Юру от себя снова. -Сегодня ты хочешь на себя всё взять, Юр? Татищев понятливо ухмыляется - даже объяснять не нужно, что Костя имеет в виду. -Не всё. Екатеринбург хватает его за волосы, не давая снова опустить голову, с опаской озирается на дверь в соседние комнаты, где крестьяне спали. Как бы не разбудить своими скрипами и вздохами... -Вот узнают мужики, что их уважаемый Константин Петрович... - Челябинск тянет слово, будто смакует, -мужеложец. Никогда с ним больше говорить не будут, так? Разочаруются... Он аккуратно касается рук Екатеринбурга, мягко заставляет его разжать пальцы и опять наклоняется. -Не бойся, я обещаю быть тихим. Костя скользит по краю, летит в бездну, оставив где-то далеко тот самый рай. С Юрой, наверное, никакой рай и не нужен - он ведь с ним попросту несовместим. Впрочем, наверное, так даже лучше.

***

Юра его долго целует. Долго и с непонятным упоением, потому что любит неимоверно сильно - как Костю, так и целоваться. -Вот всё никак не отлипнешь, Юрка, - шутливо возмущается Екатеринбург, отводя голову чуть в сторону, не давая его поцеловать. Челябинск же на это закатывает глаза, приподнимаясь на локтях, выставляет напоказ своё бледное худощавое тело, покрытое тут и там бордовыми пятнами. Екатеринбург думает, что никогда ничего красивее не видел. Его, Костины метки, им оставленные, похожие на россыпь тёмно-красных, местами отдающих в фиолетовый, цветов. -И это ты мне говоришь, чтоб я отлип? А сам-то, - фыркает Юра, изображая обиду. Костя на это только улыбается, притягивая его к себе. -Прости, - шепчет он, перебирая пальцами взмокшие чёрные волосы, -просто мы с тобой так редко бываем вместе. Юра устраивается поудобнее на Ураловской широкой груди, выглядит восторженно и невинно, как ангелочек. Однако смотреть продолжает совсем по-другому - Костя в жизни слов не подберёт, чтоб описать. -Как могу, так и приезжаю, - вздыхает внезапно так жалобно, что Екатеринбург даже переживать начинает. -Вот закончится строительство этой чертовой железной дороги, буду к тебе почаще заезжать. И ты тоже приезжай, а то совсем дорогу забыл. Татищев снова приподнимается, смотрит прямо в душу - пристально и жгуче как-то. Костя снова не сдерживается - втягивает его в ленивый поцелуй и радуется. Тому, что Челябинск тут, рядом с ним сейчас, целует его так нежно-нежно, и всё у них двоих хорошо. За дверью раздаётся тихий скрип и приглушённые шаги. Юра шипит и перелезает через Костю, втискиваясь между ним и стеной, накрывается с головой одеялом и усердно пытается не выдать своё присутствие. Уралов сам недоволен - садится на кровати, глядя на дверь, улавливая самые тихие шорохи и готовясь уже прогнать непрошеных гостей. Шаги замирают у его двери, выжидают что-то. И совсем скоро уходят, пытаясь звучать так же бесшумно. Челябинск почти сразу же вскакивает с места, выискивая возле кровати свою брошенную одежду, одевается в какой-то почти панической спешке, и почему-то это... Обидно? -Ты уж прости меня, не могу я тут до утра остаться, - самым виноватым тоном произносит Юра, натягивая широкую рубаху. -Заметят ещё. Тогда тебе туго придётся, и всё из-за меня. -Юр, не уходи... -Прости. Челябинск снова целует его - но уже иначе. Аккуратно, невесомо, просто прикасается губами, оставив будто крупицы тоски и печали, которые вот-вот захватят всё, всю Костину голову, все его мысли займут этим прегрустным моментом прощания. Костя успевает разобрать фразу, что Юра говорит, когда снова в темноту ночи за окном выскальзывает. Уходит, почти ничего не сказав, оставив на память и прощание те хищные, полудьявольские взгляды и нежный поцелуй. Скоро встретимся. Екатеринбург быстро теряет в сумраке тёмную бегущую фигурку, всё думая о том, что обещание быть тихим Юра так и не сдержал.