...
19 марта 2022 г., 18:06
Zwei Schritte vor und dreizehn zurück, Manchmal hilft dir nur ein kleines Wunder, Manchmal hilft dir nur ein kleines Glück, Zwei Schritte vor und dreizehn zurück. Два шага вперед, тринадцать — назад, Иногда поможет лишь маленькое чудо, Иногда поможет лишь немного удачи, Два шага вперед, тринадцать — назад. Oomph, «Zwei Schritte vor»
— Что насчет танца? Старскрим подняла бровь. Поставила чашку с недопитым чаем. Изумительно хорошим зеленым чаем, который она вообще-то не любила. Танцы она тоже не жаловала. Как, впрочем, и того, рядом с кем сейчас находилась. — Хочешь, чтобы я сломала ногу? — Звучит неплохо, но, пожалуй, не сейчас и не здесь. Она откинула волосы с лица. Смерила Сентинела взглядом и в очередной раз задалась вопросом, на кой черт она вообще ему подыгрывает во всех этих разговорах, чаепитиях и теперь вот — приглашениях на танец. Их ведь обоих интересовал только секс. Ну хорошо, ее — секс и возможность вытрясти очередное выгодное соглашение. …Наверное, стоило разместить эти вещи в обратной последовательности. — Зачем тебе это? — Захотелось, — Сентинел пожал плечами. — Не обязательно искать подвох в каждом моем действии. — Если бы я не искала подвох в каждом чужом действии, я бы сейчас здесь не сидела. Если бы ты сам не искал подвох в каждом чужом действии, ты бы тоже здесь сейчас не сидел. Сентинел усмехнулся. Старскрим каждая его усмешка, каждая улыбка бесила до желания ударить. Глаза всегда оставались ледяными — даже если вокруг них очерчивались все мимические морщинки, положенные при нормальной улыбке. В самом взгляде чего-то не хватало. Она злилась, видя его улыбки, и каждый раз с непонятным ей самой страхом задавалась вопросом: неужели она, улыбаясь, выглядит так же?.. — Сейчас вечер, спешить некуда, я у себя дома наедине с красивой женщиной. Не вижу ничего противоестественного в том, чтобы пригласить ее на танец. — Да, из противоестественного в тебе только твоя якобы гетеросексуальность. — Думаю, в том, что меня привлекают женщины, вы уже неоднократно убедились. — Это не гарантия гетеросексуальности, и я тому наглядный пример. Он поднялся и сделал два шага навстречу — а Старскрим по инерции напряглась, понимая, что из оружия у нее при себе разве что желание его прикончить. Сентинел протянул ей руку — ладонью вверх, спокойно и открыто. Старскрим, чуть подумав, взялась за нее и встала. Она была выше его, не сильно и только за счет проклятых каблуков, на которых действительно можно сломать ногу — без них были бы одного роста, — но это все равно ее позабавило. Приятно было хоть чем-то испортить отвратительно стереотипную ситуацию. Рука легла на талию. Благопристойно, абсолютно в рамках приличий, не слишком высоко, не слишком низко. Старскрим чуть не фыркнула: лучше бы он попытался ее облапать — так хотя бы возник бы повод для очередной перепалки. Положила руку на плечо — сломать бы ему шею — и спросила: — И что, даже без музыки? — Я могу включить, но, боюсь, у нас слишком разные вкусы. — А, боишься, что я умру от скуки, понятно. — Уступаю прерогативу убить вас скукой вашему, с позволения сказать, городу. Первый его шаг вперед был похож больше на выпад в бою — резкий, стремительный, словно военное прошлое еще не вполне забылось и порой просыпалось под личиной политика. Старскрим так же стремительно отступила — она была еще и быстрее, и даже неудобная обувь не очень это меняла. Подстроилась под ритм несуществующей музыки — тоже быстро, не желая метаться в его руках, как марионетка на шнурках. Места здесь было много, и Сентинел им охотно пользовался. Кружил, направлял, поддерживал, вел, и голубоватые отблески настенной подсветки играли на рыжих кудрях, а Старскрим подумала, что происходящее ее даже почти не бесит. Что-то в этом было: находиться в его руках, холеных, аккуратных и неожиданно сильных, уступить ему контроль, позволить перехватить власть, разрешить ему думать, что он здесь главный — что-то сродни их сексу, бывшему воплощением не любви, но тщательно подавленной взаимной ярости. Воспоминания заметались в том же несуществующем ритме — неожиданно яркие и четкие. Как она рычала в ответ на его движения. Как короткие ногти оставляли царапины у него на плечах — сильные, глубокие. Как Сентинел ничего с этим не делал — хотя если бы захотел, она не оставила бы на его коже ни следа, даже будь у нее когти из металла. Только перехватывал руки и зажимал над головой — крепко, с достаточной силой, чтобы причинить боль, но недостаточной, чтобы навредить. Хотя наверняка в глубине души хотел ее убить не меньше, чем сама Старскрим желала увидеть его навеки застывшим в луже крови. В голове все крутилась какая-то чушь про два шага вперед, тринадцать назад. Неизвестно как там оказавшаяся. Очень подходящая к ситуации чушь. Она не заметила, как очередной поворот привел их к столу, пока не уперлась в него, пока Сентинел не отпустил ее руку и не скользнул к бедру своей. Он даже участившееся дыхание почти не выдавал — дышал глубоко, через нос, и только колыхание одежды указывало на бешеную работу легких. — Ненадолго тебя хватило, — ядовито улыбнулась Старскрим, упираясь в грудь ладонью. — Если бы вы видели сейчас себя со стороны, вы бы прекрасно меня поняли. И разделили бы мое решение, что танец стоит продолжать разве что в постели. — Старскрим скептически покосилась на стол, и Сентинел так же ровно уточнил: — Метафорической, если угодно. — Так занудно мой нарциссизм еще никто не описывал. Его пальцы сдвинулись выше, чуть приподнимая подол платья. Обжигающие, пока еще ласкающие без демонстрации силы. Оба знали, что Старскрим подобные нежности в исполнении Сентинела бесят. Оба делали вид, что изучают правила впервые. — А вы на все комплименты реагируете сарказмом или только на мои? — Только на те, что с двойным дном. Снова усмешка. Снова ледяная. Сентинел поднял вторую руку, провел по шее, коснулся лица. От скулы к губам, к рассекшему их шраму, повторяя его изгибы подушечками пальцев… Нож вылетел в кулак, лезвие вылетело из рукояти — в долю секунды, ничтожное, неуловимое взглядом мгновение. — Убери руку, — тихо посоветовала Старскрим, держа острие у шеи. — Если не хочешь, чтобы сегодня что-то воткнули в тебя, а не ты. Сентинел скосил глаза на нож. Свой собственный нож, до этого лежавший во внутреннем кармане. Потом снова посмотрел на нее и прокомментировал: — Как грубо. Но руку действительно убрал. Вытащил из ее пальцев нож, сложил и вернул на место. Старскрим была уверена, что этот же нож может легко оказаться в его руке снова, изуродовать ей лицо еще больше, перерезать сухожилия… Мог бы, потеряй она бдительность. В честном бою, в закрытом помещении, где нет места для крыльев, для полета, шансов у нее немного. К счастью, словосочетание «честный бой» считали оксюмороном все-таки они оба. Старскрим перехватила льдистый взгляд Сентинела, пока еще спокойный, лениво-заинтересованный, будто пальцы, поднимавшиеся все выше по бедру, задиравшие подол уже совсем неприлично, были вовсе не его. Поймала его за волосы, оттянула голову назад — резко и, если судить по выдоху с присвистом, больно. Вот и хорошо. Она склонилась к шее, к бьющейся в артериях крови — и кадык дернулся, когда зубы схватили кожу, сильно, так, чтобы оставить след на самом видном месте. След все равно сойдет к утру, как ни обидно. Иначе Сентинел просто не позволил бы его оставить. — Я думал, ты здесь ради секса, а не ради того, чтобы перегрызть мне горло. — Всегда можно совместить. — Всегда подозревал, что в роду у тебя затесались тарантулы. Он опрокинул ее на стол — внезапно и быстро. Не то чтобы неожиданно. Старскрим уже давно ждала, когда он это сделает. Когда его рука наконец оставит бедро и скользнет выше, между ног. И когда она ощутила его дыхание у себя на шее, почувствовала, как губы коснулись выступающей ключицы, как пальцы сжались на груди, Старскрим поняла: свои два шага вперед она сделала. Как и тринадцать шагов назад.
