Разговор начистоту

– Авис! Оппуньо! Гарри увидел, как стайка канареек ринулась в сторону Рона и Лаванды. И его это окончательно достало. Он махнул мгновенно извлеченной из наручной кобуры палочкой, и птички прямо на лету взорвались желтыми перышками, которые исчезали, не успев долететь до пола и половины пути. Никто толком не успел опомниться, когда Гарри заговорил. – Рон, Лаванда, прошу прощения за это безобразие. Простите, что так сразу – но вы не могли бы найти другое место для уединения? Мне нужно серьезно поговорить с Гермионой. Рон пожал плечами. – Не вопрос, Гарри. Пойдем, Лав. Двое вышли из кабинета, а Гарри повернулся к остолбеневшей Гермионе, которая готова была взорваться новой тирадой, уже в его сторону, но он не дал ей этой возможности. В несколько взмахов палочки Гермиона была заморожена на месте, лишена палочки и возможности говорить. – Нет, Гермиона, ты последнее время слишком много говоришь и слишком мало думаешь. Теперь я поговорю, а ты подумаешь над моими словами – крепко, изо всех сил подумаешь. Гарри попытался сдержаться, но получился все равно практически крик. – Какого хера с тобой происходит, Гермиона?! Он отвернулся и шумно выдохнул. – Первое. Какое право ты имеешь швыряться в Рона этими идиотскими птицами? Рону нравится Лаванда. Лаванде нравится Рон. Ты тут при чем? И Рона твои иллюзии не касаются ни капли. Он абсолютно честен в своих чувствах к Лаванде. Он находит в ней то, что ты ему никогда не сможешь дать – и я не про размер сисек. Лаванда им искренне восхищается, искренне хочет его, искренне заботится о нем, и делала все это задолго до сегодняшнего дня. Она не спорит с ним и не ставит условия. Она не хочет другую, более удобную версию Рона – она любит Рона таким, какой он есть – с его омерзительными столовыми манерами, ленью и чувством, что ему весь мир должен. И Рон, кстати, при всей его обычной поверхностности, крайне чуток к Лаванде. Для него Лаванда – не просто красивые ноги. Мне плевать, что ты там себе придумала. Я целиком и полностью на стороне Рона в этом вопросе, и искренне надеюсь, что у него с Лавандой все сложится как нельзя лучше – они почти идеальная пара. Честно говоря, я безумно рад за друга, который каким-то чудом встретился с действительно своим человеком и имеет благодаря ей просто дарованную с небес возможность вырасти над своими детскими проблемами с неуверенностью и чувством вторичности. – Второе. Ты можешь мне объяснить, куда делась та очаровательная, честная, смелая, самоотверженная, трудолюбивая, внимательная девчонка, в которую я влюбился без памяти на первом курсе? Когда ты стала собственной противоположностью? Ты жульничаешь, чтобы пропихнуть в команду парня, который бы и без твоей помощи в команду попал, обесценивая своей идиотской выходкой его упорные тренировки. Ты собачишься со мной из-за того, что я учусь варить зелья, чтобы ближе подобраться к Слагхорну, у которого есть жизненно важная для победы над Волдемортом информация, который убьет всех нас, если его не остановить. И ведь я действительно учусь, а не просто следую другому набору инструкций, как ты себе придумала. И в конце-концов, возьми ты у меня этот чертов учебник и учись по нему, как я уже сто раз предлагал. За каким фигом ты продолжаешь учиться по ущербной версии того же учебника, в которой наляпаны откровенно идиотские ошибки? – Третье. Ты ведешь себя как пустоголовая блондинка, у которой одни парни на уме. Ты не это ли все время ставила в вину той же Лаванде? Где твое самоуважение, Гермиона? Неужели ты так мало стоишь? И ты сейчас хочешь сказать, что у тебя не одни парни на уме, конечно, но у меня к тебе вопрос: ты знаешь, почему твои родители отдалились от тебя, пока ты уматывала к Рону на лето? Почему вы больше рождество и дни рождения не празднуете? Не догадываешься? А знаешь, сколько нападений пожирателей на них было совершено, начиная с лета после четвертого курса? Не знаешь? Та Гермиона, что я любил – знала бы. Та Гермиона понимала бы, что начинается война, в которой ее дом с ее родителями будет первым на очереди на истребление. Та Гермиона бы поинтересовалась, почему у отца теперь в сейфе у кровати стоит рунированный Ремингтон 870. Да она сама бы эти руны нанесла, и куда лучше меня, она же все-таки лучшая на потоке по рунам, а не какой-то там недоучка со справочником стандартных схем! Нахер ты вообще ходишь на эти занятия? – Ты уговорила меня в прошлом году научить группу школьников защищаться и защищать свои семьи. Зачем? За каким псом, если ты и не думала использовать результаты этих тренировок по назначению? Почему когда я объявился у твоего дома летом после четвертого курса – там не было ни одного защитного заклинания? Даже минимальной сигналки, которая по силам среднему второкурснику, но не умнейшей ведьме поколения. И ведь ты даже не заметила, что они там откуда-то появились. За два года! Ах, профессор Дамблдор – величайший волшебник, и как он скажет – так и надо делать! Чем он вообще заслужил твое безоговорочное доверие? Сказал плюнуть на родителей и уехать на Гримо – так и надо сделать. Сказал не писать другу, которому очень херово – так и надо сделать. Зато потом очень интересно рассказывала, что Виктор тебе писал про столицу Болгарии. Ты вот, когда поцеловала меня после четвертого курса и сказала, что мы "увидимся скорее, чем ты думаешь" – ты что конкретно имела в виду? Не то, чтобы это важно – мне просто интересно. Поддразнить идиота? Дать надежду на хоть какое-то человеческое тепло, чтобы потом больнее было остаться в одиночестве? – Но самое больное, самое выворачивающее душу на изнанку – это то, что я вижу проблески той Гермионы. Не часто, в критических ситуациях, но она все еще там. Как тобой не восхищаться, когда ты первой ринулась за мной в министерство, даже догадываясь, что это ловушка? Как не любить тебя, когда ты лечила мои шрамы от кровавого пера, обжигая собственные пальцы о маринованные щупальца растопырника? Гарри прекратил ходить по комнате из угла в угол и, наконец, посмотрел на Гермиону. По ее щекам непрерывным потоком лились слезы, и его сердце кольнула вина за то, что сделал ей больно. – Сейчас я замолчу, дам тебе и себе минуту успокоиться, потом отменю заклинания и верну палочку. Скажешь уйти – уйду. Захочешь что-то сказать – выслушаю. Через минуту Гермиона, так и не приняв протянутую палочку, упала на колени и зарыдала, обхватив себя руками. – Гарри... Гарри, что мне делать? – Что делать с чем? – С мамой и папой. Гарри молча кинул на пол перед ней медальон на цепочке. – Вот. С пятого курса носил. Родители твои просили его тебе не отдавать, пока ты сама не вспомнишь про них. Этот медальон, такой же как и мой – завязан на сигналку у их дома и клиники. Вибрирует при срабатывании. Светится синим – дом. Светится зеленым – клиника. Меня к ним переносит Добби. Я поговорю с ним, чтобы он и на твой зов откликался. Гермиона схватила медальон с пола и прижала к груди, продолжая плакать. – Как мне им в глаза смотреть? – Не знаю. Знаю, что они еще любят тебя и тоже надеются снова увидеть старую Гермиону. – Гарри, ты можешь сейчас переместиться со мной к родителям? – Это глупость, Гермиона. Ты сейчас никуда не годишься – двух слов сказать не сможешь. – Я должна! Должна попросить прощения. Я с ума сойду, Гарри. Прошу, помоги мне. – Хорошо, сейчас отправлю, только давай ты хоть чуть-чуть успокоишься. И я там точно лишний – это твоя семья. – Ты нужен мне, Гарри. Я не смогу без тебя. – Ох, горе мое луковое... Добби! – хлоп, – Доставь нас к Гермионе домой, пожалуйста, – хлоп. Увидев обернувшихся на звук родителей, Гермиона на секунду замерла, а потом снова разрыдалась. Она пыталась что-то сказать, но ничего не выходило. Вдруг в глазах потемнело, и последнее, что она почувствовала – как ее поймал Гарри и поднял на руки. Гермиона проснулась в своей комнате, освещенной рассеянным от облаков серым светом. Она чувствовала себя опустошенной, но знала, зачем сюда прибыла, и была намерена сделать намеченное. Если ее отвергнут – так тому и быть. Она встала с постели, заправила ее и спустилась вниз, на кухню, где обнаружила родителей, сидящих за столом и Гарри, что-то делающего у плиты. Приятный и такой домашний аромат выпечки совершенно не вязался с ее настроением. – Простите меня. Умоляю, простите меня. Я отвратительная дочь. Я пойму, если вы больше не захотите меня видеть. – Миона, кончай говорить глупости и садись за стол. Гарри вызвался приготовить завтрак, и в прошлый раз у него вышло отлично. – В прошлый раз? – Первая атака пожирателей была поздно вечером, и я после нее был не в лучшей форме. Дэн и Эмма оставили меня на ночь, а утром я на автомате проснулся и начал готовить завтрак. Не понял, что делаю, пока Дэн не спустился. – Как это – на автомате? – Вся готовка у Дурслей на мне с тех пор, как до плиты смог дотянуться. Опоздал с завтраком – получаешь по шее, отправляешься в чулан и остаешься без еды, – Гарри скинул со сковородки последние блинчики и выставил тарелку с ними на стол. Завтрак прошел тихо, и Гермиона успела чуть успокоиться, поглощая действительно вкусную еду. Когда с завтраком было покончено, Гарри откланялся, сказал Гермионе "я буду во дворе, если понадоблюсь" и вышел на задний двор, а Дэн решил сорвать пластырь разом, не растягивая разговор. – Гермиона, я не думаю, что нам нужно что-то говорить. Из того, что я видел и смог понять из рассказа Гарри – он более, чем доходчиво донес до тебя ситуацию. Мы не собираемся от тебя отказываться – на то мы и родители, чтобы всегда принять тебя, даже если своими действиями или бездействием ты ранишь нас самих. И уж тем более мы не ждем от тебя, что ты будешь бросаться на нашу защиту, как это делает Гарри – в конце-концов, мы твои родители, и это наша задача защитить тебя, а не наоборот. Правду сказать – нам не нравится и то, что Гарри приходится этим заниматься, но тут мы бессильны – желание помогать людям в беде из него выбить кажется невозможно, да и нам не на кого больше положиться. У меня только одна просьба к тебе – постарайся с нами быть честной. Одно только знание об опасности могло бы нам позволить выбрать иные методы защиты. В конце-концов, мы могли бы просто забрать тебя из Хогвартса и уехать из страны, пока еще не было слишком поздно. – Я не оставлю Гарри. Никогда! – Гермиона, уймись. – Эмма была явно раздражена, – Все твои решения относительно парней, что я наблюдала с четвертого курса, оставляют желать лучшего. Я ничего не имею против него, но давай ты начнешь хоть немного думать, и быть минимально последовательной. Уж подожди хотя бы пару месяцев, между тем как прекратить заявлять о бессмертной любви к этому вашему рыжему увальню и начать заявлять то же самое относительно Гарри. Мне плевать на Рональда, но это элементарно бессовестно по отношению к Гарри. Честное слово, ты уже достаточно по нему оттопталась, чтобы вдобавок еще и оскорблять его поверхностным и сиюминутным чувством, обернутым в громкие слова. – Я не оттаптывалась! И ничего я не заявляла! Когда бы я... – Не оттаптывалась? Подумай на досуге по какой именно причине парень может нестись на метле следом за собственной почтовой совой через два графства к родителям знакомой девушки, едва заметив первые признаки опасности для них в новостях по телевизору, когда сама эта девушка не изволит не то, что навестить – даже написать ему пару добрых слов после смерти его товарища. И, если бы этого было мало – через год ситуация в точности повторилась с его последним родным человеком. Почему Добби пришел к нам и сказал, что Гарри надо чуть ли не из петли вытаскивать? Не к тебе, не к Рональду, не к его родителям, не к этому козлу бородатому, а к нам? Подумай, где была в этот момент ты и чем была занята. Пыталась охмурить парня, который тебя ни в грош не ценит? Гермиона не посмела ничего сказать. Если маме необходимо отхлестать ее по щекам – она имеет полное на это право, а потому она просто сидела и роняла слезы. Тем временем снова заговорил Дэн. – Гермиона, ты пожалуйста сядь и хорошенько подумай, чего ты хочешь. Захочешь все бросить и уехать – мы так и сделаем. Захочешь доучиться тут – мы дадим тебе такую возможность. Гермиона почти не разобрала слов отца. – Простите. Ей самой хотелось полезть в петлю. Три самых дорогих человека в мире – и она смогла полностью изгадить все то замечательное, что у нее было с каждым из них. Она вспомнила, какой восторг у нее вызывал Гарри, когда он спас ее от тролля. Как она чуть ли не подпрыгивала на месте от радости, когда слышала "доброе утро", произнесенное ее первым настоящим другом, который готов был рискнуть собственной жизнью ради нее. Как она чуть не сказала те слова в комнате с зельями. Как чуть не сказала те же слова, очнувшись от окаменения и увидев его. Как восхищалась им, когда он разогнал дементоров и она впервые заметила, что его плечи стали широкими, когда летела за ним на Клювокрыле, как хотела поцеловать его до и после задания с драконом. Как приняла приглашение Крама и через мгновение пожалела об этом. Как отвергла приглашение Гарри, проклиная свою дурость. Как чувствовала потом себя грязной. Как до сих пор чувствует себя грязной. Она вспоминала, как отец всегда притаскивал ей в покупках шоколадку или несколько конфет тайком от мамы. Как мама делала вид, будто не знает об этом. Как мама всегда утешала ее, прижимая к груди, когда ей было особенно тяжело в школе. Как они по очереди сменяли друг друга на работе, когда она болела, чтобы не оставлять ее одну и читали ей книжку, хотя она сама уже давно прекрасно читала. Как безоговорочно приняли ее волшебство и покупали ей тройной набор книг по сравнению с положенным, радуясь ее энтузиазму. Как радовались появлению у нее друзей. Как она краснела, когда половину каждого письма писала о Гарри. Как она солгала им в первый раз. Как перестала рассказывать что-либо существенное. Как мама написала ей, что ей не следует идти на бал со взрослым мужчиной, потому что она не готова дать ему то, что он от нее хочет. Как он поцеловал ее, хотя она отчаянно дергалась в его цепких руках, чтобы оттолкнуть. Как он этого даже не заметил, или сделал вид, что не заметил. Как она изо всех сил сжимала губы, а его язык пытался прорваться за них. Как она плакала и чистила зубы четыре раза подряд, и не могла избавиться от несуществующего уже мерзкого запаха выдыхаемых паров огневиски. Как он вытащил ее из озера и она паниковала, оказавшись у него на руках и увидев его лицо так близко. Как больно кололо сердце, когда она видела Гарри. Как она хотела написать маме, что с ней случилось, но не написала, сделав вид, что бал прошел отлично. Как вежливо отвечала на его письма. Как он потерял к ней всякий интерес через месяц переписки и она облегченно выдохнула. Как она отправилась на Гримо по приказу Дамблдора, уверившего ее, что все будет в порядке с ее родителями – ровно через две недели после начала каникул, усиленно игнорируя разочарованный и преданный взгляд мамы и папы. Как Гарри наорал на нее и Рона и она впервые прокляла момент, когда послушалась Дамблдора. Как Гарри стал хмурым и раздражительным, и она подумала, что все то волшебное, что было у них – разрушено ее собственными руками, хоть они все еще считались друзьями по инерции. Как молчаливо прошли зимние каникулы без елки и украшений на рождество. Как она с ужасом поняла, что ей больше нигде нет места, кроме как в ветхой, наполненной непрерывным гомоном и воплями Норе, в которой царствует неприятная горластая женщина, на весь Большой Зал назвавшей ее шлюхой в своем безобразном вопилере. Как мама холодно смерила ее взглядом, когда она заговорила о Роне прошлым летом, и не сказала в ответ ни слова. Как родители не стали прощаться с ней, когда она отправилась в Нору. Как поняла, что единственный шанс иметь место хотя бы в Норе – это остаться с Роном, заставить себя найти в нем хоть что-то. Как вспомнила его мальчишескую ревность к гаду, в руках которого она оказалась на балу и подумала, что это мог быть хоть какой-то интерес к ней. Как подумала, что может быть хоть он ее примет, если она заставит себя мириться с его бесчисленными недостатками, чтобы иметь хоть какое-то место в мире. Как поняла, что никогда не сможет себя заставить. Как поняла, что не нужна даже ему. Как в отчаянии сидела и проклинала собственную судьбу в заброшенном классе, пока ее не нашел Гарри и не сел с ней рядом. Как ей это все починить? Можно ли это починить? – Извините. Она вышла во двор, прошла мимо розовых кустов к скамейке, на которой сидел Гарри, разглядывая растущий чуть в дали клен. – Гарри, ты очень нужен мне там. Пожалуйста, выслушай меня в последний раз. Он кивнул, встал, и отряхнув зад джинсов, отправился за ней. Она осталась стоять, когда все сели. – Я мало что рассказывала о том, что происходило в Хогвартсе с первого года в нем. Я не знаю, много ли рассказал Гарри, так что начну с первого года, но буду по возможности краткой, чтобы не утомлять вас длиной рассказа. Итак, первые два месяца в Хогвартсе... Она рассказала абсолютно все то, о чем вспоминала до того, как отправиться во двор за Гарри, перемежая этот рассказ с кратким изложением событий, которые ей страшно было назвать ежегодными приключениями. Ее слушали молча, не перебивая. – ... И вот я тут. Трое самых близких – единственных по-настоящему близких людей, что у меня когда-либо были, с трудом меня терпят. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как просить прощения. Я не знаю, имею ли я право просить прощения. После окончания рассказа первым нарушил повисшую тишину отец Гермионы. – В одиннадцать лет. На спину четырехметрового монстра. С тоненькой деревянной палочкой, от которой толку ноль без знания заклинаний. Гарри, ты что, бессмертный? Или просто святой? – Там была симпатичная девочка, починившая мне очки в поезде. Впервые показавшая, что магия может быть доброй, полезной, заботливой, а не просто убивающей или унижающей беззащитных перед ней обычных людей. – Понятно, значит святой, – Дэн махнул на него рукой. Пока Дэн произносил свою последнюю фразу, в голове Гарри сложился безумный, почти отчаянный план, который он не вполне даже успел осознать до того, как начал действовать. В целом, это даже не был план - скорее порыв, которому он не мог и не хотел сопротивляться. – Гермиона, я правильно понял, что вся эта хрень началась, когда я опоздал со своим приглашением на бал и случился тот, с позволения сказать, первый поцелуй? – Когда я согласилась на приглашение, от которого должна была отказаться. Когда не отозвала согласие немедленно, как хотела, решив, что это будет неправильно. Когда не прислушалась к маме. Когда не согласилась на твое приглашение вместо его. Когда не смогла вывернуться... – Хватит, – Гарри поднялся со стула, обошел стол и встал перед ней, – Мисс Грейнджер, прошу вас составить мне пару на рождественской вечеринке у Слагхорна. Согласны? По щекам Гермионы снова потекли слезы. Вот так просто? Возьмет и простит? – С-согласна. Он подшагнул к ней ближе и медленно поднял руки к ее лицу, обхватив его и нежно стерев большими пальцами слезинки. Он плавно приблизил свое лицо к ее, и Гермиона, сама того не заметив, приоткрыла губы и прикрыла глаза. Он дал ей еще пару секунд передумать, после чего коснулся ее расслабленных мягких губ и стал нежно ласкать их своими. Еще через секунду губы Гермионы так же нежно ответили на поцелуй. Когда они оторвались друг от друга, Гарри очень тихо произнес, но в звенящей тишине слышали это все присутствующие: – Вот *это* был твой первый поцелуй. Поняла? Гермиона кивнула и, покраснев, уставилась в пол, а Гарри, отпустив ее лицо, повернулся к ее родителям. – Дэн, Эмма, если вы готовы нас принять – я приеду с Гермионой на зимние каникулы. Я хочу настоящее рождество, с настоящей елкой, украшениями, подарками и слишком большим количеством еды, которую потом будем лениво доедать неделю. – Конечно приезжайте, – Дэн впервые со вчерашнего вечера улыбнулся. – Не наряжайте, пожалуйста, елку до нашего приезда. Я хочу поучаствовать – ни разу этого не делал. Гермиона, я буду ждать тебя во дворе. Когда будешь готова вернуться в школу – выходи. Дэн, Эмма, до встречи – надеюсь, что не раньше, чем на праздники. – Пока, Гарри. И спасибо, как всегда. Гарри вышел за дверь, и Гермиона осталась с родителями. – Простите. Умоляю, простите меня. – Что было – то было. Приезжайте на праздники – будем чинить то, что не должно было ломаться. И пиши нам письма, ну хотя бы раз в неделю. Ну или с Добби можете по выходным заскакивать. Эмма тихо плакала. Наконец, она достаточно взяла себя в руки, чтобы говорить. – Гермиона, в прошлый раз ты не послушала моего совета. Вот тебе следующий совет, который ты вольна проигнорировать: ты выйдешь сейчас во двор, подойдешь к нему и с этого момента будешь его идеальной послушной маленькой подружкой. Будешь следить за тем чтобы он хорошо ел и спал, был одет по погоде. Будешь помогать ему во всем. Ты будешь помогать ему планировать и принимать решения, даже спорить, если это необходимо, но последнее слово всегда будет оставаться за ним, и иметь вес закона. Ничье слово не выше его – ни Дамблдора, ни МакГонагл, ни бога, ни дьявола, ни даже наше. Забудешь словосочетание "Дамблдор сказал" в качестве аргумента навсегда. Ты будешь с абсолютно всеми своими проблемами и переживаниями в первую очередь идти к нему, рассказывать все как есть, ничего не скрывая и просить его совета и его помощи. И превыше всего этого – ты будешь беречь его золотое сердце, которое он тебе отдал, будто оно стоит не больше грязной салфетки. Обкладывай его шелком, носи на руках – чего хочешь делай, но на нем не должно быть ни царапинки. Гермиона кивнула, собралась, сдавленно попрощалась и уже готова была выйти, когда мама сгребла ее в объятия. – Доченька, умоляю, вернись к нам. Забудь этот кошмар, дай Гарри вылечить тебя от него, и вернись к нам той девушкой, что всегда жила в тебе, которую мы все трое любим. Мы с папой очень скучаем по тебе. Через минуту она выскочила из задней двери и быстрым шагом отправилась к Гарри, усевшемуся на ту же скамейку, что и раньше. – Я готова. Гарри взял ее за ладошку. – Добби! – хлоп – Можешь перенести нас в пустой класс? – С еще одним хлопком задний двор опустел. Появившись в неиспользуемой части замка, они так и не отпустили руки, даже когда Добби откланялся и ушел по своим делам. – Гарри, можешь побыть со мной еще чуть-чуть? – Конечно, – Гарри сделал пару шагов назад и сел на парту, потом привлек ее за руку к себе и усадил рядом, прижав ее к себе за плечи. – Я должна тебя поблагодарить за столько вещей, за столько всего извиниться, что простое "спасибо" и "извини" никуда не годятся. Не понимаю, за что ты мне даришь свою доброту и всепрощение. Гарри молчал довольно долго. – Потому что знаю, какой бесконечно прекрасной, восхитительной девушкой ты можешь быть. Потому что чувствую собственную вину за то, что с тобой происходило все это время. Потому что без твоей неутомимой любознательности, чувства справедливости и желания изменить все вокруг тебя к лучшему волшебный мир обречен потерять все свои яркие краски. Гермиона обдумывала слова Гарри. Ей хотелось обнять его, забраться к нему на коленки и поцеловать его еще хотя бы раз, а еще лучше – очень много раз. Но она не смела, ведь мама была права. Слишком рано. Слишком дешево и пусто будут выглядеть такие ее действия. Слишком ясно ей было, что чувствовал Гарри, целуя ее нынешнюю. Слишком ясно, зачем он это сделал. Слишком сильно она хотела, чтобы Гарри снова смог ее полюбить, не оглядываясь на нее прошлую, не опасаясь, что она нынешняя просто выкинет его. Слишком ясно, что просто слова сейчас будут значить очень мало. – Я хочу вернуть себе свое старое место рядом с тобой. Гарри чуть-чуть сжал ее ладошку, которую так и не отпустил с момента их прибытия в Хогвартс. – Его никто не занимал. И не мог занять – мозгов не хватит. Да и вообще там табличка "зарезервировано" стоит с твоим именем. – Тогда нам надо собраться вечером и пройтись по всему, что тебе удалось выяснить и опробовать до сих пор с Малфоем, Слагхорном и Дамблдором. – Как я скучал по твоему "в библиотеку!" – ты себе представить не можешь. Они помолчали еще чуть-чуть. – Мне правда следует извиниться перед Роном и Лавандой. – Потом. Они сейчас все равно в Хогсмиде. – Гарри! Ты же из-за меня поход в Хогсмид пропустил! Хочешь пойдем прямо сейчас? – Уже толком никуда не успеем – у нас пол часа времени останется, да и не хочется сейчас ни с кем пересекаться. Но мы можем погулять вокруг озера, если хочешь. – Давай, – Гермиона правда была рада его предложению, – Только надо зайти в башню, взять тебе одежду потеплее. – Не так уж там и холодно. – Мне мама дала совет, и я собираюсь ему последовать. В числе прочего мне предписано следить, чтобы ты был сытым, выспавшимся и одетым по погоде. – Мда, против Эммы не попрешь. Акцио, свитер. Тебе что-нибудь достать? – Мм.. Помнишь шарф, такой с грубой вязкой? – Бежевый? – Угу. Гарри выхватил из воздуха свой свитер и спрыгнул со стола, сразу подав ей руку, чтобы она аккуратно ступила на пол. – Акцио, шарф. Пошли, он нас по пути догонит. Они вышли к замковым воротам и стали спускаться к озеру. По большей части они молчали, устав за вчерашний и сегодняшний день от долгих и тяжелых разговоров, пока не дошли до уютного места под ивой, склонившейся к воде. Гарри сел на торчащий из земли корень, привалился к стволу дерева и приобнял севшую рядом девушку. Гермиона, оказавшись прижатой к нему почувствовала, как сквозь слои одежды к ней проникает его тепло. Ее замерзшие пальцы оказались сжаты в его почти горячей ладони. Гермиона мельком подумала, что наверное у него руки теплее потому что лучше работает кровообращение, а значит в его груди за ее спиной бьется большое, сильное сердце, но не стала вдаваться в размышления. Она смотрела как пожелтевшие листья качаются у самой воды и иногда падают в нее, усеивая черную гладь маленькими огненными островками.