Уравнение кривой

В Сереже многое теперь по-новому — в такси подмигивает, ведет плечом, пальцами скользит по жесткой ткани брюк, выстукивает — я так соскучился. Олег косится в зеркало — прямо водителю в глаза, тот смотрит недолго, мелькает усмешка. Ну да, рядом с таким Серым Олег сам себе смешон — что за шавку втащили в люксовый салон? помойте ей лапы. — Хочу тебя здесь, — Серый жмется бедром, шепчет на ухо, а Олег все ловит в зеркале это насмешливое, водительское — удачи. — Так соскучился. — От Разумовского пахнет по-другому, чем-то сладким, дорогим, и волосы, мягкие и нежные, скользят Олегу по шее. Серый, а я-то как соскучился. Боже, я-то как — в коридоре целуются долго, сплетаются языки и руки, пальцы и тела. Серый трется о щетину шеи как кот, ластится, запускает пальцы в короткие волосы — Олегу нежно и тепло, еще — Олегу больно и тревожно. Ноет снова плечо — это теперь часто. Серый чувствует это, как и всегда до-, ярко и быстро. Его не обмануть. — Что? — Что? — Олег еще улыбается по инерции. — Что-то не так? Олег все так же улыбается, мотает головой в утреннем сумраке — все нетак. У меня в руках моя любовь — притягивает Сережу в объятья, теплые и простые, как в детстве. Вот здесь — у висков — все еще он, все еще его настоящий запах. — Надушился-то, — смеется Олег. — Не нравится? Сереже тревожно — так хотелось показать Олегу себя всего и все, что теперь свое — вот, пробуй, смотри, бери, все для тебя. Столько слов, столько нежности в сердце. Год тянулся словно вечность, и не было ни дня без пробивающего грудную клетку ощущения — олегу бы понравилось, олег бы оценил, олег бы удивился. Олег и правда удивляется — ну, после общаг, казарм и снятых комнат — хоромы, настоящая роскошь. На двадцать пятом этаже окна до пола, на кухне индукционная плита и барная стойка как из тех бразильских сериалов в телике у дядь Гены в коморке за спортзалом, а еще — тут целых две ванных комнаты, и — мечта Серого — гардеробная. Из объятий выползает неловко, сбегает в душ — надолго. На себя Олег смотрит с отвращением, зная две вещи — к Серому вовсе не тот приехал, кого он ждал, и Серый этого не успеет понять — Олег уедет быстрее. Тело раньше казалось простым и понятным — оно сильное, умелое, легко учится и навсегда запоминает. Олегу даже танец на выпускном проще всех давался — Мария Степановна дивилась — какой хороший ритм у мальчика, и все схватывает — все. Все, что успел схватить, уже выронил. В руках из того, что уберег, только сережино ожидание, и оно тянет к белоснежному кафелю, совсем нет сил его удержать — болит плечо. Олег жалеет, что так, жалеет, что с самолета сразу к нему — может, надо было хотя бы день, хотя бы два на эту человеческую адаптацию. Что теперь делать совсем неясно. Как в новом, поломанном себе, жить. Серый ходит взволнованно по спальне — Олег, наверно, расстроился, что на него с порога напали — зря Сережа к нему в машине полез. Он с дороги, с работы, устал. Просто…ну. Раньше так было. Но, наверно, что-то изменилось в Олеге. Наверно, даже многое — и целовал он тоже иначе, с осторожностью, с неловкостью, будто не желал вовсе этих поцелуев. Серый поправил нервно край покрывала. Олег, посмотрев на себя в зеркало, решился — надо выйти так. Серый же все равно увидит. — О, — может, Разумовский хотел сказать «олег», а может, не удержал удивления от увиденного. Олег неловко покосился на собственный шрам — красная, едва зажившая, ветка сшитой кожи вилась по плечу. А что сказать? Вот такой теперь — перешитый и потрепанный рядом с нежностью и гладкостью чужого тела. — Ты не говорил, — голос у Сережи был тихий и испуганный, — что… — Просто задело. Забей. Это не просто — первый шов гноился от жары и сутками не снимаемых повязок, вспарывали заново, лопались гнойники, локтевой нерв едва не задело, но выворачивать все равно пока больно — движение сковано. Да, Серый, хуевый праздник — какой есть. — Болит? — Нет. — Хочешь есть? — Нет, Серый. — Олег прошел к постели, не понимая, это как бы… ну, его тоже? Или как тут все устроено? В этом новом сережином доме. — Я бы поспал. — Конечно, — Серый торопливо подскочил, начиная расстилать кровать, и эта глупая услужливая суетливость вдруг ударила таким раздражением — блять, зачем. Ради чего это. Олег ему ничего не сможет дать в ответ на это все — на эти такси, духи ценой в аренду комнаты год назад, завтраки, постели с — боже, бля — шелковым бельем. Ничего не сможет дать в ответ — я во всем поломанный, функционал неисправен. Так хотелось, чтобы Серый сам все понял, как всегда понимал — сам прочитал в Олеге — это уже не мой уровень. И освободил его от этого — от необходимости снова его бросать. Олег лег, прикрывая глаза — как он устал. Всего шесть тридцать. Как пугало время и сережина тишина. — Тебе вставать скоро? — Нет, — Серый опустился на кровать, — можно с тобой? Олег удивленно открыл глаза — в нежном холодном утре Сережа сидел совсем бледный и тонкий, футболка висела на острых плечах, западали ямки ключиц, и только волосы — эти чудесные, чудесные волосы — отсвечивали теплом. Как он любил его — как он скучал, каждый день о нем думая. Хотелось стереть этот год, оказаться в комнате в коммуналке, слышать, как за стенкой орет радио бабки, чувствовать вечернюю вонь с рынка в приоткрытое окно, жаться голыми телами — замереть в этом мгновении, когда не было никакого будущего, так узок был мир — ты и я. — Что за вопросы такие… — Олег протянул руку, — ложись. Я так по тебе соскучился. Соскучился! — Серый тут же рухнул на подушки рядом, завертелся, прижимаясь. — Странно себя чувствую. Так тебя ждал, что… не знаю, — Сережа провел пальцами по широкой крепкой груди, касаясь жестких темных волос, — что теперь все кажется странным. Немного сном. — И мне, — пробормотал Олег, борясь с желанием прижать к лицу чужую нежную ладонь. Серый просыпается и долго не встает — любуется. Какой Олег красивый — и как его изменил этот год. Меж бровей не уходит печальная морщинка, и этот шрам — Серый рассматривает с интересом. Наверно, свежий, и, наверно, болит. Все равно Волков не скажет. Как странно это видеть — как непрочно и беззащитно тело, кажущееся когда-то сильнее всех. Хочется Олега залюбить — и не пускать никуда больше. Не получается. Залюбить Олега не получается. Олег уходит из-под ласки, ускользает от поцелуя в плечо, изворачивается в тесных объятьях в кухне. Что-то изменилось в нем — что-то большее, чем хмурость бровей. Но что-то остается прежним — заказывать еду Олег отказывается и готовит сам. Господи, как же вкусно — Серый последний раз с аппетитом ел разве что оливки, когда помешался на них полгода назад. — Божественно, Олег! Иди сюда! Олег и правда идет — от него пахнет теплом блинчиков, сладостью и пастой — и целуется, улыбаясь. Серый замирает на мгновение, прижимается лбом, лицом, носом — почувствовать его всего. Наверно, все настроится, наладится, Олег привыкнет — и все будет как раньше. Раньше они бы потрахались прямо в прихожей, в ванной, в спальне в конце концов. Серый рассказывает о себе и своем горделиво — смотри, сколько всего я для нас, сколько всего для тебя! Олег не верит, что можно и правда вот так, всего за какой-то год, пока он мотался по спальникам, палаткам, кубрикам, пустыням. В ресторане, в каких Олег и не бывал, Серый чувствует себя своим — столик на двоих, вид на город, бутылка, дороже, чем олегов костюм, — комплимент от заведения. Волков неловко осматривает приборы — хер разберет, что для чего. — Это для чего? — он поднимает причудливую вилку. Серый улыбается. — Я сам не знаю. Врет, чтобы Олег не чувствовал себя идиотом, или правда? Но Серый весело продолжает, покачивая бокал: — За такие деньги, можно есть хоть руками. И вообще, — он наклонился вперед, Олега снова окутало этим сладким запахом, как в машине несколько минут назад, — я тебя не за этим пригласил. — А зачем? — Олег улыбнулся, ощущая, как начинает волноваться — снова потянуло плечо. Олег чувствует себя почти униженно и до невыносимости глупо — даже не догадался что-то Серому в подарок купить. Все мысли были о другом, ехал словно в тумане сомнения, в ожидании — может, пройдет. А теперь вот: — С ума сошел?! — Олег не берет черную коробочку. Серый напрягается. — Просто подарок для тебя, — и совсем глупо добавляет, видя, что Олег так и замер с этой смешной вилкой в руке, — знак внимания. — Боже, Серый… — Олег берет часы — такие, черт подери, красивые часы! Рехнуться можно, сколько они, наверно, стоили! — Дорогущие же… Это, кажется, Разумовского расслабляет — если Олег просто не был готов к дорогим подаркам, то ничего. Придется привыкать — сейчас Серый его успокоит. — Не настолько, насколько могли бы быть… — Спасибо, Сереж. Олег поднял взгляд — боже, я же ничего этого не заслужил. И чувствую себя ужасно глупо. Разумовский словно читает мысли — всматривается долго в эти темные глаза, и: — Тебе некомфортно? — Ужасно. Тишину срывает взаимный смех. — Не знаю, — Олег растерянно смотрит на подарок в своей руке, — чувствую себя содержанкой. — Прекрати, — Серый перестает улыбаться, и Олег чувствует, как под столом касаются его ноги, — это просто способ выразить мои чувства, — и почти шепотом, — один из. Другой способ — целоваться до умопомрачения в мраморном туалете, дышать тяжело и возбужденно в самое ухо, почти вышептывать это предательски вызывающее дрожь — олег. Сережу разморило — вино, смех, вечер, часы на Волкова надевает сам, и сам любуется — через каждые десять минут — ну дай еще руку я посмотрю. Смотрится и правда круто, как мечталось в детстве — Олег смотрит на свою руку в отражении, на то, как пальцы ласкают по рыжим волосам, зарываются, ощупывают тонкую шею. — Хочу тебя… — Серый целует в скулу, лижет мочку, едва выговаривая слова от накатившего волнения — наконец-то упала эта странная утренняя штора между ними — вот он, Олег, горячий под пальцами, твердый под выпущенной из брюк рубашкой, пахнет собой и вином. — Давай дома, — Олег выпаливает, не думая, что там дома. Но точно не здесь. Дома, едва закрывается дверь, Серый жмет к стене, трется об олегово бедро — у него встает мгновенно. Он твердый и упругий, и Волкову так стыдно, что слова не складываются ни во что, кроме: — Я зайду в душ?.. Серый отрывается на мгновение — у него почти пьяные глаза, и такая непонимающая улыбка. — Конечно… Когда Олег выходит из ванной, Серый уже в спальне. Выключен свет, горит панорама за окном — красиво, и так ему идет, под его рыжие волосы, белеющие плечи. Был бы Олег тем Олегом, каким его представляет Серый — взял бы его здесь. Залюбил. В ванной не встает — как и до этого уже несколько месяцев. Блять. Он ведь хочет как будто — почти все то же самое. Почти так же хочет. — Иди сюда, я устал тебя ждать, — Серый откидывает легкое одеяло, ткань белья поблескивает в свете окна — никаких больше боксеров за сотку из ашана, почти-кружево на его возбужденном теле прекрасно. Сережа стонет, стоит только коснуться губами нежной шеи, хватается короткими ногтями за олегову спину — стала еще шире, сверху он еще тяжелее, и как же хочется почувствовать это снова — прогнуться под сильным телом, заскользить, ощутить в себе его — Олега. Его горячие руки — здесь, здесь, здесь. И губы — Серый пытается поймать губами его лицо — касается мокро носа, лба, уголка рта. Олег уходит от прикосновения, сползает вниз — целует в подрагивающий живот. — Олег, — на выдохе собственное имя звучит так обвинительно, Олег стягивает и правда кружевное, целует в нежный, мокрый от смазки лобок — я тебя так люблю. Ты бесценный — ты совсем не мое теперь. Серый пытается ухватиться за короткие волосы, водит пальцами в нетерпении, и, когда вот-вот — Олег смыкает губы, он соскальзывает рукой, ощупывает лицо — чувствует, как собственный член натягивает чужую щеку, проводит по этому рельефу, и возбуждение бьет в виски — блять, как он этого ждал! дрочил по ночам на мутнеющие с каждым днем воспоминания — как Олег всегда целует сначала всюду — в бедра целует, в живот, как берет глубоко и молчаливо, и Серый слышит только собственное дыхание и вырывающиеся стоны, как горит внутри от размашистых толчков, от твердых пальцев, жаркого языка. Ни одна игрушка не могла вот так. Холодный пластик или теплый металл, самая высокая скорость, стимуляция на всю длину — просто пустышки со вкусом одиночества и ожидания. С ним — любовью. Олег чувствовал, как горят щеки от стыда — чувствовал, как Серый хочет его, и все, что он сейчас может, это вот — отсосать так, чтобы у того никаких сил не осталось лезть к нему в шорты, чтобы дрожали колени. Он вкусный, такой желанный — Олег вылизывает старательно и долго — почти извиняясь, почти — это все, что я могу. Серый стонет, выгибаясь: — Я…так… Не договаривает — Олег пропускает в горло, сглатывает, едва поборов рефлекс, от конвульсивно сжатого горла у Серого мурашки бегут — он закидывает ногу Олегу на плечо, подергиваясь. — У меня… Серый потом повторит, когда сквозь тяжелые вдохи и плывущую улыбку притянет к себе Олега — целовать жадно и мокро, чувствовать собственный вкус: — У меня не было никого… Олег помолчал, не зная, что сказать. — Даже не думал, чтобы… — Сережа вдохнул глубоко, — только о тебе думал. Олег не говорит — и я о тебе, не говорит — и у меня. Олег говорит — я так устал, еще — нет отдыхай хотел сделать тебе приятно. Олег уходит в ванну снова, выворачиваясь из объятий быстро, чтобы Серый не успел коснуться. Утром Серого в постели уже не было. В гостиной с эркером холодно — Олег переступает с ноги на ногу. Разумовский у окна ходит взволнованно. — Макс, просто скинь в от… — он оборачивается, едва почувствовав присутствие, и глупо прикрывает трубку рукой, как будто говорит не по новенькому смартфону, а по стационарному с колесом цифр, — я тебя разбудил? Олег неопределенно покачал головой. Что за Макс? Раньше всех знакомых Волков знал даже в лицо. Каникулы заканчиваются — это Серый объявляет за завтраком. Завтра у него его работа богача, а у Олега будни домохозяйки. Про планы Разумовский не спрашивает, и Олег знает почему — чтобы не расстраиваться раньше времени. То, что Серый чувствует, что это не возвращение, это — гости — Олега чуть-чуть успокаивает. Как будто ответственности на нем меньше. Серый смотрит хитро и весело, гонит от себя странное предчувствие: — Чем займемся? Хотелось работу вчера Олегу показать, но стало думаться, что не вовремя, что тот устал, не захочет, и вообще — хотелось просто наговориться, напоказывать другое — дом, подарки, новые любимые места. Теперь же — можно. Хотя…так хотелось завалиться на весь день в постель, обнимать, целовать — насыщаться, словно подключив себя к зарядке, напитаться друг другом. Всегда будет мало. — Ну, — Олег пожал плечами, — у меня, как ты понимаешь, дел здесь нет. Серого будто резануло — но он улыбнулся, пытаясь вернуть себе настрой. — Хочешь в мой офис? Там забавно. Познакомлю тебя со всеми. — С Максом? Серый завис на мгновение: — Ты? — это даже звучало смешно. — Ревнуешь к Максу? Олег почувствовал себя ужасно, униженно и глупо — это мерзкий страх вырывается тупыми обидными вопросами, больными интонациями. Боже — Сережа вчера почти плакал от любви, целовал в плечи, шептал — никого, ни с кем. Но тот Сережа ждал Олега, который тем самым станет, ради которого можно ждать. А теперь — совсем неясно. Совсем неясно, что теперь. Все настроение ушло, заныло плечо — Олег повел нервно и резко. — Болит? — Серый переменился в лице, и стало еще хуже — осталось только жалость получить поверх всех этих содержанских подарков. Блять. Как Олег ненавидел себя — Сережа ради него все. И подарки эти, и рестораны — а он. — Не болит. — А что тогда? — Что? Голос у Олега стал холодный и совсем другой — как будто разговор на самом деле не о плече пошел, как будто это что — про все вокруг. Про эти странные дни, как бы ни гнал от себя Разумовский чувство, что «что-то не так». Вот такое что. — Все! — Серый встал, уходя к окну — так хотелось сделать идеальным его приезд, так хотелось, чтобы все прошло прекрасно. Чтобы — Сережа вдохнул носом поглубже, прогоняя надвигающиеся мысли — чтобы он остался. Не уезжал никуда больше. — Прости. Когда Серый обернулся, Олег сидел, молчаливо опустив взгляд, и желваки ходили на напряженном лице. — Прости, — повторил Серый, осторожно подходя, опустил руки на напряженные плечи. — Я просто волнуюсь о тебе. — Почему? Разумовский помолчал. — Не знаю, мне кажется, что-то не так. — Что не так? — Олег чувствовал, что на грани истерики — так не хотелось ни о чем говорить, так хотелось дальше играть в «как раньше». — Олег, — губы прижались к волосам, Волков пах вкусно — теплом, постелью, собой, — если есть что-то, о чем ты не говоришь, то лучше скажи. Если твое плечо болит — просто скажи. Давай я оп… — Не надо, — Олег подставил лицо чужим ласковым рукам, в груди разрасталась тоска, — ничего не надо, Серый. Я просто устал. Это все…оказалось сложнее, чем я думал. С этой мыслью Сережа прожил день — Олегу было сложнее, чем он ожидал. Может, Олег не захочет возвращаться? Может, Олег останется? Второй ванной в квартире Олег ни разу не пользовался, даже не заглянул, она будто была «хозяйская». Когда вечером Серый запретил выходить из спальни потому что «сюрприз», Олег чувствовал мучительный гнет вины, слушая, как журчит вода в конце коридора. Ванна была охуительная — почти джакузи, как в крутых американских фильмах из конца 90х про школьные вечеринки. Серый улыбался довольно, как в детстве, когда ему удавалось сделать что-то круто, как когда хвастался Олегу новым рисунком или сложным решением задачи — такого на уроке не проходили, а ответ правильный! Сейчас неоновый свет делал его улыбку почти демонической. — Полежим? Всегда же мечтали! Это правда — и это Олега убивало. В общаге, когда оставались одни в блоке, всегда затаскивали друг друга в ржавую узкую ванну — целоваться под водой и в мыле, прижиматься телом к холодному кафелю, зажимать рот, чтобы не слышали в соседних комнатах, выкручивать воду и в раковине, чтобы била по алюминию, пока Серый стонет все-таки высоко и коротко, прижимаясь бедрами, принимая полностью. Теперь — Сережа хоть голос сорвать может, никто не постучит в стену, как в комнате на Бойцовой. В воде и правда лучше, Сережа залезает первым — ложится. Олег следом опускается в мягкую пену по подбородок, чувствует, как Серый напротив вытягивает к нему ноги — гладит ступнями по груди и животу — еще легко и ласково, просто касаясь. Олег ловит за узкую щиколотку, поднимает над водой, и Разумовский смешно скатывается почти под-, возмущается до первого поцелуя — Олег касается губами выступающей косточки. — У тебя такие красивые ступни. Всегда в школе об этом думал, — целует длинные точеные пальцы. — В школе? — Серый улыбается. — Да, всегда смотрел утром на твои ноги — ты комкал одеяло, и ноги всегда голые были, — Олег погладил по упругим мышцам икр, касаясь нежного места под коленом. — Пялился, значит, на меня? — Серый не убирает ногу, касается олегова плеча, шеи — стопы всегда ощущаются иначе, чем руки, крупнее, тяжелее, сейчас, под водой, приятнее. — Да, долго и бесстыдно. Специально раньше просыпался. Ты иногда еще бедро закидывал поверх одеяла. — А сейчас поверх тебя, — Серый вдруг прикусил губу — впервые за эти дни, и Олега прошибло так, что ответа не нашлось — эта закушенная губа с ума сводила каждый раз. В универе, в общаге, в комнате, полной людей, в метро. Эту закушенную губу Олег видел, пока дрочил по-быстрому. Пока еще мог. — Да, — он только глупо кивнул, — хочешь, помою тебе голову? Конечно, он хочет — это отдельный вид эротики. Тоже еще со школы — когда отключали горячую воду, Сережа вечно последний и дольше всех мыл свои длинные волосы над оранжевым тазиком. И, если и правда никого больше не оставалось, просил стыдливо Олега помочь. Как это было приятно — касаться чужих мягких взмыленных прядей, иногда случайно скользить рукой на шею. Теперь же Сережа сидел спиной в россыпи бледных веснушек с роскошными волосами, блестящими от воды, густыми, длинными. — Сначала тот белый шампунь, — он пытался извернуться, кивая на заставленные полки, — потом бальза… — Разберемся, — Олег сел, не приближаясь вплотную, выливая белый шампунь. Сережа норовил прижаться из раза в раз — почти замурлыкал, когда Олег начал массировать виски — хватался за его острое колено, гладил, пытаясь дотянуться до внутренней стороны бедер. Олег так старался — расслабить, заставить забыться. И: — Боже, меня это так возбуждает…у меня мурашки… Кожа у Сережи и правда пошла как от холода, стали видны в неоне светлые поднявшиеся волоски. Олег глупо молчал. Все шло не так, как должно. Выброшенный сценарий был прост — Олег ответил бы жарко и игриво, что и он тоже — он безумно всем этим возбужден, как и кучу лет назад, как и год назад. И прижал бы к себе спиной тонкого и легкого, а в воде и вовсе невесомого, Сережу — вот я, возбужден тобой невыносимо, хочу тебя прямо здесь, опять не смоем твой шампунь, будем мерзнуть, вылезая мокрыми, смазка будет скатываться от воды — вот так все будет. Так должно быть. Но Олег только молчит, продолжая массировать теперь монотонно и тоскливо. Сережа замолкает и чувствует — что-то не так. А точнее — он что-то не то сказал. Но в постели Олег вдруг ложится на живот, еще немного мокрый, теплый, пахнущий сережиным шампунем: — Хочу тебя, — сипло скрипит, уткнувшись в подушки. Серый растерянно смотрел — Олег слегка развел ноги, открываясь. — Что? Это было неожиданно. И странно. И они… они кучу лет так не делали. С того момента, как попробовали несколько раз — Олегу не нравилось. Только пальцами — редко и очень нежно, и тогда его любимой позой было на боку — и Серый прикусывал подставленное плечо, погружаясь в горячее тело почти до костяшек. Но сейчас. Они же…глупо, конечно, прозвучит — но Олегу что, совсем не хочется Серого? После его армии они трахались, из комнаты не выходя несколько дней, с перерывами на сережину домашку и сериалы, а что сейчас? Он даже… Серому стыдно было додумывать мысль — он даже что? он даже тебя не трахнул, как ты мечтал? Ну и что. Вкусы меняются. Это вдруг ударило ужасом осознания. С чего вдруг вкусы у Олега поменялись так резко? И вчера, когда Сережа разоткровенничался от чувств, он ничего не ответил. Просто промолчал. Не сказал — и я, и у меня! не сказал — и я! и я ждал! Ничего не сказал. — А… — от мерзкой, затопляющей ревности, Серый едва говорил, смотря на пошло и глупо, как теперь казалось, разведенные ноги. — А почему вдруг…ну… просто тебе раньше не нравилось. Олег повернулся, косясь на Серого — на том было странное скорбное выражение. Он извернулся, притягивая к себе: — Я говорил — просто соскучился. По тебе. Серый смотрел по-прежнему грустно и ушел вдруг от поцелуя: — Это выглядит странно. Ты никогда раньше так не делал. Блять. У Олега от напряжения сводило живот — надо было поцеловать его раньше, надо было отсосать ему снова, еще там, в ванной, извернуться, подставляясь — и он не отказал бы, и он не думал бы, что что-то не так. Блять. От затопившего стыда и страха Олег сам не чувствовал себя — не мог понять, как совершить эту подделку, как сделать так, чтобы все нормально, нестранно, какраньше? — Ладно. Если ты не хочешь, — Олег повернулся, мгновенно натягивая одеяло, член вяло лежал. Волков потянулся к выключателю и, ничего не услышав за спиной, погасил свет. — Давай спать, тебе завтра рано вставать. Хотелось разбить этот светильник об стену — Серый лег молча, сдерживая вырывающийся выдох, подступающее чувство, что все рушится — у Олега на него даже не встал. — Ты… — слова не складывались. Это даже звучало как бред — Олег ни с кем и никогда. Но всегда с Сережей. А теперь будто было наоборот. — Ты там с кем-то пробовал снова…снизу? — Серый проговорил быстро, чтобы не звучало жалко — просто бытовой вопрос. Сердце колотилось немыслимо быстро, аж тошнота подступала к горлу. — Чего?! — Олег развернулся, и Серый почувствовал, как он навис над ним — молчащий и натянутый как струна, вот-вот лопнет. — Просто расскажи, если да… Мы… — Серый схватил больше воздуха ртом, — тоже так попробуем. Как тебе нравится теперь. — Блять, ты че за херню несешь?! Олег ушел. И Серый лежал, сдерживая подступающий ком. Хотелось вырвать себе язык — и отмотать время назад. Просто сделать, как хотел Олег. В шесть тридцать Олег спал на диване в гостинной, укутавшись пледом — во сне лицо становилось таким юным и невинными, почти детским — хотелось сесть рядом на пол, поцеловать в острый нос, припухшие губы, выступающие скулы. Серый, беззвучно собравшись, ушел. Стыд съедал Олега, но у него не было выбора — протянуть неделю на стимуляторах и свалить. Сбежать как ссыкливый пес. Испугавшись всего. Испугавшись Сережи, который все чувствует, как оказалось, все чувствует — думает, что Олег просто трахается с кем-то, потерял к нему вкус. Испугавшись себя — невыносимо сидеть здесь, зная, что вокруг Серого теперь всегда лучшие, уж точно лучше него — умнее, острее, умеющие вилки различать и, блять, трахать тоже умеющие. Он ни с кем — он ждал Олега. И Олег, блять, даже в самом простом, в чем можно было, обосрался — это бесполезное тело теперь бесполезно для всех. Олег гуглит почти весь день — даже до древних форумов с названиями лекарств, которых сейчас уже не выпускают, доходит. В аптеке ужасно, и фармацевт смотрит безразлично-сочувствующе — ощущается омерзительно. Принимать за час — окей. Олег чувствует такое волнение, что даже в груди схватывает — надеждой, ожиданием, предвкушением. Когда Серый возвращается, раньше, чем писал днем, Олегу почти жаль — придется еще ждать. Действует только при естественном возбуждении — так писали бывалые на всех этих сраных ответах.ру. Олег в себе это разгоняет как может — желанием, представлением. Сережу затягивает в поцелуй по исходу часа, тот удивленно отстраняется. — Прости меня за вчера, — Олег целует в уголок губ, прислушиваясь к себе, — устроил херню. Я виноват, — ты даже не представляешь насколько — думает Олег, целуя любимую шею. Серый напряжен, но позволяет — так соскучился по прикосновениям, еще долго будет мало. И от этого Олегу еще хуже. Блять. — Не извиняйся, я просто… — Серый замирает, когда Олег скользит руками под растянутую домашнюю кофту, — не прислушался к твоим…желаниям, — договаривает едва, чувствуя горячие ладони на вмиг затвердевших сосках. Господи, как он скучал по этому — хочется Олега раздеть всего, завалить на этот пол — прямо здесь, в полустеклянном кабинете, отсосать как в самых горячих фантазиях — оседлать, как в самых мокрых, редких снах. Но Олег ведет сам. Что-то будто напрягается внутри, мышцы наполняются кровью. Когда Серый хватается за край олеговых спортивок, Волков на мгновение замирает. — Боже, — Разумовский опускает руку на еще мягкий член — на, все еще, блять, мягкий, сука, член. И — нет, как Олег боялся этого, идя вабанк — опускается на колени, толкает Олега к столу, и тот упирается в режущий край. Серый берет в руку, водит губами — в теплом рту всегда поднимался мгновенно, один раз даже в третий заход получилось — это было на втором курсе. Олег не смотрит вниз, понимая, что это конец — Серый сейчас все поймет. Он вынимает из влажного рта, весь в слюне, и встречается с Разумовский взглядом — тот смотрит непонимающе. — Не нравится? — в голове столько неясного — может, Серый за год реально забыл, как делать минет, чтобы было приятно? пробивает неловкость и чувство ошибки. Олег молчит, натягивает штаны. Серый поднимается следом, и в груди снова свербит — собственное возбуждение становится тяжелым и мерзким. Что-то, блять, не так. Снова. Как и каждый предыдущий день. — Серый, — у Олега глаза блестят, и тревога начинает отдаваться в кончиках сережиных пальцев, или это расщепляется скопившееся возбуждение — жмет в висках, — короче, не выйдет с этим. Прости. — Я… не понимаю… — Разумовский едва сдерживается от подступающей истерики — блять, да что же?! что не так?! что за ебаные качели — он мыл его волосы, хвалил его ноги, а потом отвернулся вдруг, выключил свет! он целовал его в шею, ласкал его грудь, и теперь вдруг снова — уходит вот так! унизительно! бросил его на коленях, забрав собственное тело, будто Серый игрался как тупое животное со сложным механизмом! — Я не понимаю, блять! Олег вдруг двинулся к двери, не отвечая. — Что происходит, Олег?! Что я делаю не так?! Волков пробормотал что-то неясное, выходя. И Серый пошел следом — зло и оскорбленно — будто вымаливает этот ебучий секс, будто принуждает каждый раз. Олег остановился в коридоре, чувствуя сережино приближение. — Серый, короче. Я… — Да посмотри хотя бы на меня! Я заслужил это?! Я ждал тебя ебаный год! Это было последней каплей — Олег почувствовал, что слезы вот-вот побегут из глаз. — Нет! — он развернулся так быстро, что Серый едва успел отшагнуть. — Нет! Ты не заслужил солдатню, у которого даже хер не стоит, чтобы делать единственное, что у него получилось нормально, блять! Ясно? Так что не на… — Что? В коридоре повисла обжигающая после громких голосов тишина. Олег смотрел уязвленно и тоскливо мимо Серого, куда-то в стену. — У тебя?.. — Да. — То есть ты… — Блять, да! — Я даже не договорил! — Я знаю, что ты хочешь сказать! Серый подошел ближе на тот самый отступленный шаг — от злости или от стыда у Олега красные пятна ползли даже по шее, заметно бился на напряженных мышцах пульс. Боже, его любимый Олег — что у тебя в голове? — Олег, — Сережа коснулся его лица, пытаясь повернуть к себе, — ну, посмотри на меня. — Я не хочу. — Ты как в детстве, — Серый улыбнулся, беря чужое лицо в чашу ладоней, — помнишь, как тебя Яковлев побил, и ты прятался от меня до ночи, пока тебя Виталка не пошла с Геной искать? — Серый… — Олег предпринял слабую попытку уйти от прикосновения. Это все звучало как бред. Сил не осталось. — Что? А потом оказалось, что ты хотел сидеть на чердаке, пока синяки не пройдут. Ты дурак? — Дурак, — грустно кивнул Олег, помолчав. Так вдруг ранило это тепло голоса, эти нежные руки — помогите мне, забаюкайте. — Эй, — интонация у Серого вдруг переменилась, и он повернул к себе олегово лицо одним движением, — это проблема. И ты не должен был молчать. Я же спрашивал тебя. — Только жалости не надо. Серый закатил глаза, отходя и передразнивая: — Только геройства не надо, — и добавил, заходя в спальню, отворачиваясь, чтобы Олег не видел, как смущением топит скулы, — в этой жизни я люблю тебя не потому что ты классно дерешься или трахаешься… Я думал, это заметно. — Это заметно, — глупо пробормотал Олег. От отступавшей злости на душе растекалась вина — как он Серого обидел. И там как унизил — в кабинете. Серый устало сел на кровати. — Иди сюда… Сидеть рядом теперь было странно — словно ужасный груз сброшен с плеч, словно теперь чуть ближе, чуть проще. Чуть увереннее, хоть выглядеть беспомощным и было омерзительно, но… наверно, перед Серым и правда можно. Иногда. Раз в десятилетие. Серый похлопал по сложенным ногам — мол, иди сюда, хороший мальчик, я не выгоню тебя, я тебя приласкаю, ты теперь не один. Олег подошел все еще недоверчиво, виновно. Стонало плечо. И опустил тяжелую голову — с таким облегчением. Серый начал гладить напряженное лицо, обводить губы, нос, брови, перебирать волосы — давай начнем с простого — с того, что мы вместе. — Мы все решим. Слышишь? Мы. И я все-таки скажу это — ненавижу, блять, твои контракты. Сожгу, если найду. Олег слабо улыбнулся. — А что — буду всю жизнь по рестикам ходить, вилки учить? Серый пожал плечами, веселея: — Да.