Позаботься обо мне, папочка

Входящий от Антона — последнее, чего ждал в вечер пятницы Арсений, особенно если учесть, как они разошлись пару дней назад. Мальчишка тогда смотрел на него своими зелёными глазами, которые казались больше из-за слёз, и ничего не говорил. Одного затаившегося дыхания и приложенной к щеке руки было достаточно, чтобы Попов понял, что он ждёт. Ждёт, что старший назовёт всё произошедшее ошибкой, что его попросят не уходить. Но мужчина, напуганный своими же действиями, упрямо молчал, не задерживая свой взгляд на Шастуне дольше пары секунд. Развернулся и ушёл. Тихого всхлипа было почти не слышно, как и хлопка двери, которую пихнуть с остервенением у парня просто не было сил. Арсений дал ему пощёчину. И сам же пожалел о том, что случилось, когда мальчишка жалобно заскулил, закрывая лицо ладонью. Не этого хотел Арсений. Не этого хотел Антон. Но старший вспылил, а Шастун всегда заводился с пол-оборота. Глупость какая-то — Попов так отчётливо помнит, как ядовитое жало ревности вошло глубоко под кожу, отравляя и кровь, и сознание. Хотя мужчина был во всём виноват сам: Антон рассказал ему о своих чувствах, но не получил никакого ответа, так что вправе был общаться и флиртовать с другими. Попов до сих пор помнит, как с силой сжимал чужое запястье; как Антон просил перестать вести себя, словно ревнивый муж, и делать ему больно; как он захлопнул и заблокировал дверь собственной машины, чтобы у студента не было возможности сбежать. В тот вечер, который должен был стать романтичным и вывести их двоих на новый уровень отношений, старший только и делал, что пугал мальчишку и рычал на него. Признание, которое так и не сорвалось с его губ, превратилось в домашнее насилие. Арсений буквально за шкирку заволок парня к себе в квартиру и, возможно, смог бы успокоиться, чтобы нормально поговорить, но после слов Шастуна: «Мы с ним просто мило общались», — ничего уже не могло вернуться на круги своя. «Да нахуя вы с ним мило общались?» — вырвалось против воли. «Будто ты имеешь право меня ревновать», — ответ. И рука сама взмыла вверх. Хлопок. Скулёж. Слёзы. Разочарованный взгляд. И всё можно было исправить, но Арсений был не в себе и, как всегда, горд. То, что всё случившееся — чудовищная ошибка и вина самого Попова, мужчина понял слишком быстро. Ему не нужно было для этого напиваться или принимать душ. Достаточно было закрыть дверь за сбежавшим впопыхах мальчишкой и приложиться головой об металл. Мозги встали на место. И только глупое самолюбие не позволило позвонить в тот же вечер. Попов был уверен, что им обоим нужно прийти в себя и успокоиться. Звонок от Антона — какая-то неправдоподобная благодать, ещё один шанс всё наладить, посланный откуда-то с небес. Настолько хорошо, что почти не похоже на правду. Шастун ведь не мог так просто отпустить случившееся. — Алло? — неуверенность прорывается раньше, чем Арсений успевает взять себя в руки. Точно так же, как он отвечает на звонок раньше, чем вообще осознаёт это действие. — Аллё? Здравствуйте, — на той стороне говорит громкий женский голос. Слышен какой-то неразборчивый шум. — Вы отец Антона Андреевича Шастуна? — Что? — мужчина прокашливается. Если это какая-то очередная глупая шутка пьяных студентов, то кому-то придётся очень сильно постараться всё объяснить. Но голос на той стороне провода слишком чёткий и серьёзный для неадекватного человека. — Что происходит? С кем я разговариваю? — Вас беспокоят из больницы скорой медицинской помощи, — чеканит заученную, очевидно, фразу собеседница. — Пятнадцать минут назад в наше отделение поступил Антон Андреевич, пострадавший в результате аварии. У Арсения задрожали колени. Он схватился рукой за стол, скидывая с него что-то, чтобы удержать равновесие. А сам пытался вспомнить, как вообще дышать. В груди ещё теплится надежда, что этот звонок — глупый розыгрыш друзей Шастуна. Уже плевать, насколько это ужасно с любой точки зрения. Мужчина согласен практически на всё, лишь бы его милый мальчик на самом деле не лежал сейчас в реанимации в шаге от смерти. Этот маленький огонёк надежды остаётся с ним и на выходе из такси, и в вестибюле больницы, и даже тогда, когда он неуверенно плюхается на жёсткое сидение напротив дверей реанимации. Попов просто не может поверить, что всё происходит на самом деле. Но все новостные ленты пестрят информацией об ужасном ДТП, где по вине пьяного водителя пострадал молодой человек, было нарушено движение автомобильного и общественного транспорта… Всё это было похоже на бред — Антон просто не мог оказаться не в том месте, не в то время. Арсений устало потирает лицо ладонями. Операция всё ещё идёт — вот уже несколько часов. А мужчина просто сидит. Впервые в жизни он понимает, что не может решить все проблемы мальчишки одними лишь деньгами. От них конкретно в этот момент ничего не зависело. Осознание случившегося накрыло Арсения утром следующего дня, когда он решил все проблемы о предоставлении Антону лучшего — сколько бы это ни стоило — лечения и отдельной палаты. Попов прошёл к мальчишке и замер: неестественно бледный, каждый сантиметр его кожи был либо в синяках и ссадинах, либо спрятан бинтами и больничной одеждой. Что-то пищало и издавало неприятные звуки. И только потом мужчина понял — это он плачет и скулит, будто побитая бездомная собака. Антон был безжизненным. Ему это не шло. Ведь Антон, сколько его помнит Арсений, всегда был полон энергии и весёлый. Очень красивый. Они познакомились в каком-то эскорт-агентстве, где неженатый Попов выбирал себе подходящего спутника на важное мероприятие. Антон выделялся среди других людей тем, что был неидеальным. У него был просто огромный выбор: модели, симпатичные парни и девушки и этот длинный, немного несуразный парень. Мужчина, честно говоря, не понимал, как его могли взять на подобного рода работу, но менеджер заведения, сам немало удивляясь этому факту, сказал, что мальчишка пользуется популярностью как раз тем, что он такой. В первый раз Арсений взял его ради интереса. «Такой» — это какой? И лишь потом Попов понял, откуда у Шастуна столько популярности. «Такой» — это смешной, умеющий расположить к себе людей. Он вливался в любую компанию, к кому бы не подходил мужчина. И все его коллеги и партнёры по бизнесу отмечали, что парень очень находчивый и просто очаровательный. Арсений не мог этого отрицать. Второй раз Попов ехал в это эскорт-агентство только ради Антона. Приглянулся, что тут ещё скажешь. Шастун выглядел совсем молодо. Арсений же знал о нём лишь то, что он студент педагогического, которому пришлось пойти на эту работу лишь ради денег. К концу второго дня мальчишка поблагодарил старшего за то, что он исправно выполняет условия контракта, потому что находились и те, кто напивался или даже на трезвую голову пытались недвусмысленно намекнуть на то, что парень — не более, чем проститутка. Как-то так всё у них и завертелось. Арсений платил огромные деньги агентству, чтобы другие не могли купить Антона, а сам постепенно начал задаривать его подарками. Сперва за то, что непосредственность и умение расположить к себе людей мальчишки помогли ему заключить контракт на много миллионов долларов, потом — за приятный вечер в компании друзей, которые уже отчаялись увидеть рядом с почти сорокалетним Поповым хоть кого-нибудь, далее — просто так. Шастун тащился от всякой бижутерии и книг, от спокойных посиделок в кафе с чаем и тортиком — для мужчины это было несложно сделать. Как-то позже он словил себя на мысли, что забирает Антона по вечерам с универа и отвозит то домой, то на какую-нибудь вечеринку, заплатив предварительно работодателю студента. В какой-то день — прошло уже больше полугода таких вот странных, но приятных для обоих отношений, — когда Арсений в очередной раз подвозил Шастуна домой, тот внезапно заговорил об увольнении. Он не объяснял точной причины, просто с какой-то робостью предложил мужчине видеться и дальше, если ему хочется. «Ты предлагаешь мне стать твоим папочкой?» — притормозив на парковке возле общежития, с усмешкой спросил Арсений. Антон лишь пожал плечами и, скользнув кончиками пальцев по ладони, лежавшей на коробке передач, выскочил из машины. Попов осторожно взял перебинтованную руку мальчишки, чтобы случайно не навредить проводам и не сделать ещё хуже. Вот уже несколько дней парень так лежит, не просыпаясь. А Арсений не может поверить в то, что и не узнал бы об этом происшествии, если бы Шастун не подписал его в телефонной книге «Папочка». Врач каждый день говорил о том, что состояние пациента стабильное, что на данный момент ничем больше помочь парнишке нельзя. Первые несколько дней после — самые важные. И у Антона ещё есть все шансы выкарабкаться. Царапины на нём потихоньку затягивались. Попова пускали каждый день по чуть-чуть, но в любое время дежурная медсестра отвечала на звонки и все вопросы мужчины о состоянии мальчишки. Арсений пытался работать, но выходило так себе. Спасибо его другу и правой руке — Серёже Матвиенко, — который взял на себя большинство обязанностей, оставив за Поповым лишь маленькое дело — подпись документов. Серёжа видел Антона всего один или два раза, но так много слышал о нём, что он и сам переживал о нём больше, чем стоило бы малознакомым людям. Больше его, конечно, тревожило состояние друга, но ведь и парня жаль — молодой совсем. Если мужчина не был на работе, в больнице или не занимался тщетными попытками выспаться (беспокойно ворочаться в кровати три с половиной часа или просто проваливаться в бессознанку от утомления — вряд ли можно посчитать сном), то разговаривал с сотрудником внутренних органов, чтобы пьяница получил свой срок. Конечно, наказания ему не избежать, но Арсений хотел, чтобы оно было максимально суровое. Сам водитель отделался парой ушибов и лёгким сотрясением мозга, так что, можно сказать, был уже в полном порядке. И от этого мужчина злился только больше: Антон всё ещё не пришёл в себя, и кто его знает, с какими последствиями он может столкнуться, а виновник этого вовсю обсуждает с адвокатом, как бы ему помягче отделаться. Арсений, честное слово, убил бы его своими руками, но, приходя в больницу, мог лишь от безысходности стонать и убитым голосом рассказывать что-то Шастуну — последнее посоветовал врач. Попов всё ещё хотел убить виновника, но если он преступит закон, то кто позаботится об этом хрупком, раненом мальчишке? Арсений что-то говорил про мороженое из любимого кафе Антона. Обещал, что накормит его им, если только Шастун проснётся. Он обещал всё подряд — он просто не мог сдержать поток этого бессвязного бреда, пока сжимал чуть прохладную руку, обжигая её горячими слезами и своим дыханием. Но в ответ — только мерный писк приборов. А ведь мальчишка всегда был громким, активным и очень сильно неуклюжим. И всё равно очаровательным. Настолько, что даже уход парня из эскорт-услуг не помешал им встречаться и дальше. Они никогда не поднимали вопрос того, какие у них отношения. Всё началось так нестандартно и продолжало удерживаться вокруг денег и подарков Попова, что последний и в самом деле начал чувствовать себя каким-то папиком. Конечно, у него уже были подобного рода отношения, но достаток второй половинки целиком и полностью зависел тогда от того, насколько хорошо Арсению будет в постели. С Шастуном всё было не так. Он позволял себя провожать и иногда угощать, хотя почти всегда настаивал на заведениях, где сам был бы в состоянии за себя рассчитаться; подарки принимал с большой осторожностью, не позволяя мужчине тратить на него слишком много. И некоторое время уже после ухода Антона из эскорта у них возникали на почве подарков небольшие конфликты: всё-таки у богатого и успешного бизнесмена и бедного студента-первокурсника мнение о деньгах было очень разным. Как-то сошлись. Арсений сейчас с тоскливой улыбкой вспоминает, как краснел и неуверенно мялся на его пороге Антон, протягивая свой подарок, который он считал не самым подходящим мужчине по статусу, но на что-то большее у него попросту не хватило средств. Попов тогда растрогался (скорее от вида студента, чем от подарка) настолько, что первым полез к мальчишке с поцелуями. Он неловко топтался, пытаясь найти, куда всунуть свои руки. Забавно, что парень сунулся работать в эскорт, куда, очевидно, приходило много извращенцев, а сам был нетронутым цветочком. Первый раз с Антоном — что-то похожее на море из неловкости и нескончаемой нежности. Шастун пытался проявить инициативу: оставлял на губах мужчины почти что целомудренные поцелуи, кончиками пальцев скользил по его телу, вызывая волну мурашек своей осторожностью, пылающими щеками и кончиком носа тёрся то о шею, то о грудь. Арсений, который давно привык к тому, что все отдаются без боя, от ласковых прикосновений мальчишки таял, как маршмеллоу в какао. Парень робко сводил ноги, всё время пытался прикрыть лицо сгибом локтя и хотел спрятаться в подушках, но в то же время тянулся вслед за сильными руками Арсения, которые заставляли его задыхаться от трепетных ощущений. От частого дыхания у Антона все губы пересохли, но он не мог даже облизать их: каждую секунду ему хотелось то стонать, то с придыханием выговаривать имя мужчины. А сейчас это красивое, очень чувствительное тело не горит — перетянуто белыми бинтами, а нога — в гипсе. Попов только сейчас понимает, откуда в студенте было столько чувств, которые он выразил не через слова. Антон с самого начала был честнее и с собой, и со своими чувствами. И первым сделал шаг навстречу Арсению. Признание Шастуна было неожиданностью для мужчины. Да, между ними были какие-то взаимоотношения, но Арсений так сильно привык к тому, что в его мире всё упирается в финансы, что уже даже не пытался верить в чьи-то слова. Он закрылся: любви не существовало для Попова. Во всём была лишь выгода. И хотя с первого знакомства с Антоном прошёл почти год, мужчина даже никогда не думал об этом в таком ключе. У них с самого начала были товарно-денежные отношения. И даже если они закончились, это глупое «папик» повисло недоразумением между ними. Из каждого чайника звучат пафосные слова, что надо огораживать себя от всего, что приносит дискомфорт. Да, конечно. Арсений выстроил вокруг своего сердца железобетонную стену, чтобы больше никогда не любить, как в первый раз; чтобы не привязываться. И разве это помогло? Антон, чёрт возьми, вскарабкался, как на гору, и прыгнул вниз. Неужели это вина Попова, что мальчишка разобьётся? Конечно, если можно было бы отмотать всё назад и вернуться в тот момент, когда зелёные глаза так влюблённо смотрели на него, пока сам Арсений не давал ответа, мужчина бы всё переиграл. Он бы ответил Антону. Сгрёб в свои объятия и никогда не выпускал бы. И не было бы ни той сцены ревности, на которую Попов не имел никакого права (сам ведь проигнорировал мальчишку), ни этой ужасной пощёчины, о которой он жалел с каждым днём всё больше, ни, возможно, этой ублюдской аварии. Арсений не знал, как ощущается влюблённость. Давно забыл, как выглядят глаза человека, когда он любит. Когда-то давно — в школе, в студенчестве — он тоже проявлял трепетные чувства. Но все они заканчивались болезненными разбитыми сердцами. Потом — уже знакомая история. В какой-то момент градус доверия упал ниже линии горизонта. Но сейчас, сжимая ладонь парня, которого уже отключили от некоторых приборов, Арсений наверняка знал. Любовь на вкус — немного кислое черничное йогуртовое мороженое, которое Арсений пальцем убирал с уголка (не)чужих губ; по ощущениям — тёплое мятное дыхание, которым пытаются согреть обмороженные пальцы; на цвет — кофе с молоком в тяжёлый рабочий день; на ощупь — переплетённые пальцы. И слабое шевеление пальцев — как разряд тока. Арсений поднимает голову. Мальчишка кое-как пытается сжимать руку, которая крепко держит его ладонь, и, приоткрыв глаза, словно пытается улыбнуться. А у него губы сухие, потрескавшиеся. Наверняка это больно. Попов настолько растерян и рад, что теряется, начиная лихорадочно метаться в пространстве. Ему одновременно хочется и обнять, прижимая Антона к себе, и побежать за врачом, чтобы тот сказал, что с парнем всё хорошо. Хоть и без особого желания, мужчина выбегает из палаты и летит, натыкаясь первым делом на медсестру.

***

Арсений бывает в больнице чаще, чем дома. Антон медленно идёт на поправку. С него снимают часть бинтов, берут какие-то анализы, водят на процедуры и рентген, чтобы понять, что с тем ужасным переломом. Шастун не спрашивает старшего о том, что он тут делает и как тот вообще узнал, каждый раз как-то застенчиво принимает почищенные или порезанные фрукты и мало разговаривает. Попову только и остаётся, что, поджимая губы, а вместе с ними и свою гордость, ждать подходящего момента для разговора. Это он знает, что в его голове; он и медперсонал знает, как он метался по больнице и палате, как загнанный зверь, когда Антон всё никак не приходил в себя. Шастун ничего не знает. Для него последнее воспоминание об Арсении — тот злобный взгляд и пощёчина, будь она неладна. И, казалось бы, стоит побыстрее решить все недоразумения, но только Антон по-прежнему по большей части прикован к кровати. Без коляски он никуда не может уйти. Если они начнут разговор, мальчишка просто не сможет сбежать. Даже если для старшего это идеальные условия, он всё же понимает, что они не очень-то и справедливые. Это раньше, до того дня, можно было исправить всё почти безболезненно. Сейчас же между ними не только недомолвки, но и чёртов удар. Это уже насилие. И, хочет Попов того или нет, если Антон не приемлет физической силы, то пути их сближения будут куда болезненнее, если вообще их можно будет найти. — Спасибо, — неожиданно первым нарушает тишину Шастун. Он смотрит на мужчину как тогда, во время их первого поцелуя. В его глазах так много недопонимания и какой-то неловкости. И, чёрт, кажется, он снова будет плакать. Арсений же этого не переживёт. Но всё, на что его хватает, — пересесть на край кровати больного и аккуратно взять его ладонь в свою. — Мне Вика рассказала, как много ты сделал, пока я был без сознания. И ты всё ещё здесь. Спасибо. Для меня это важно. Ты важен. И твоя забота. Каждое его слово становится всё тише и тише. Попов, честно, сперва хотел убить болтливую медсестру, но теперь, когда Антон прятал своё лицо, уткнувшись лбом в плечо мужчины, просто не мог. Если бы не она, у него, может, и не нашлось бы слов, чтобы выразить, как сильно он переживал. Арсений обнимает мальчишку, несильно сжимая его плечи, чтобы поберечь места, на которых не успели зажить синяки и царапины. Он мягко касается кончиком носа и губами к макушке парня. Антон немного пододвинулся, поэтому он носом тычется ему в шею. Попов чувствует слёзы. И не может не гладить мальчишку, утешая хоть так. — Прости меня, — шепчет куда-то в висок парню Арсений, крепко прижимает его к себе, покрываясь мурашками от тяжёлого тёплого дыхания, лихорадочно целует то в висок, то в скулу, то где-то рядом с ухом. С особенной нежностью он проводит сперва кончиками пальцев, а затем — носом по щеке студента, оставляя там несколько ощутимых поцелуев. — Прости, я не должен был так с тобой поступать. Мне жаль, что я промолчал, когда должен был тебе ответить. Мне стыдно за эту глупую сцену ревности. Мне так стыдно, что я позволил себе ударить тебя. Антон громко всхлипывает, руками цепляется за майку Попова и надрывно плачет. Теперь Арсений понимает, что с тех пор, как парень пришёл в себя, он только и делал, что сдерживал себя и прятал эмоции. Ему было очень тяжело, а старший, как дурак, просто ходил вокруг да около и молчал. — Антон, Тоша, — Арсений взял его лицо в свои руки, немного отстраняя от себя. Он выглядит так болезненно. Таким уставшим и обессиленным мальчишка не выглядел даже во время сессии, когда за неделю мог поспать от силы часов восемь. Попов помнит, что парень даже падал в обмороки. Но даже тогда он выглядел более жизнерадостным. Словно кто-то подменил его мальчика, выкачал из него всю жизненную энергию. — Малыш, маленький мой, прости. Слышишь? Прости меня. Боже, я так виноват перед тобой. Арсений пальцами ловил слёзы, вытирал мокрые дорожки, но, когда понял, что до болезненных ощущений натирает чужую кожу, принялся покрывать щёки и глаза мальчишки поцелуями. Антон, будто боясь потерять равновесие, ухватился за запястья старшего своими дрожащими пальцами. — Я так боялся… — сквозь всхлипы и тяжёлые вздохи шептал Шастун. — Я видел свет фар… И я так боялся… Умереть. Антон тяжело дышит, пытается спрятаться от света, что режет его глаза, и от Арсения, потому что стесняется своих чувств, которые вырвались из него настоящим цунами. Попов вздрагивает. Кажется, он так свыкся со словами врача про стабильное состояние и почти стопроцентную вероятность поправки, что до него только сейчас дошло: а ведь парень и в самом деле мог умереть. Чёрт… Всё это кажется каким-то плохим сном. Кошмаром. Арсений целует его пересохшие губы, чувствуя слабую отдачу. Антон — его Антон — всё такой же чувствительный и податливый, как и раньше. И он всё ещё доверяет ему. Мужчину это немного успокаивает. — Ты не умрёшь. Не умрёшь, слышишь меня? — Арсений крепко сжимает парня в своих руках. Он слабо, насколько позволяет накатившая истерика, прижимается, обвивая шею мужчины. Старший тяжело дышит ему в макушку. — Я позабочусь о тебе. Ты же… Позволишь? Шастун впервые слышит голос Арсения таким: чуть дрогнувшим, неуверенным, взволнованным. От уверенного в себе мужчины не осталось ничего. Антон чувствует, как Попов превращается в оголённый комок нервов. Он напрягается, ожидая ответа. Потому что это не про аварию и не про сейчас. Он почти предлагает разделить с ним всю оставшуюся жизнь. — Да… Да, только тебе, — Шастун всхлипывает. И, чувствуя, как напряжение с мужчины спадает, не может не начать расслабляться сам. — Пожалуйста, позаботься обо мне.