Беспощадный лед/ Thrown of the ice

Наконец-то Майку стало лучше. Не в смысле «скоро пройдет» или «лечение дало значимые результаты». Это никогда не пройдет. Эта херня останется с ним до самой могилы. Никто, конечно, не использует эти слова в разговорах, но все и так чертовски очевидно. Есть небольшой шанс, что с течением времени симптомы исчезнут или станут незначительными. «Маленький шанс», как называют его врачи, но ставить на однозначные числовые проценты бесполезно. Так что это не про Майка. Но ему однозначно становится лучше. Он «приспосабливается». Симптомы болезни ослабевают. А еще, Майк выучил целую кучу слов, которые полностью демаскируют речь докторов, потому что врачи не любят говорить прямо, что тело предало вас, и что бы вы ни делали, вы никогда не будете прежним. Головные боли не прекратились, но Майк приспособился, и это хорошо. Головокружение перестало беспокоить, если только он не делал того, чего не должен. А он практически из кожи вон лезет из-за того, что не может многое сделать. Уточнение: по факту он больше ничего не может делать. Он функционирует. Как же любят врачи использовать это слово, будто оно что-то значит. Да, все, кроме того, что теперь ему с этим жить. А его жизнь сейчас — то, к чему придется привыкнуть. Доктора утверждают, что большую часть времени Майк может держаться «настоящим пацаном», но они ни хрена не знают. Говорят, что недостаток энергии понятен, но он был чертовым профессиональным спортсменом: отсутствие сил, даже чтобы встать с постели, означало, что его мир, блядь, разрушился. Майк остается в Эдмонтоне, потому что ему так велят и врачи, и начальство «Ойлерз». Его контракт истек, но руководство беспокоится, словно он еще принадлежит им, будто это они его сломали. Они его наняли, он сделал свою работу, а хуйня… хуйня просто случается. В команде с чистой совестью могли бы умыть руки, но они этого не делают, что говорит, насколько они лучше других, на которых он работал. Как правило, Майка переставали «любить», когда он «пачкал руки». Именно то, для чего его нанимали, и именно то, чего не хотели впоследствии. Майк ходит на осмотры. Он ходит туда, куда говорят не потому, что ждет какого-то лекарства — его просто нет — а потому, что не может лгать маме, которая звонит почти каждый день, не может сказать, что на все забил, не может так ее расстроить. Так что он как хороший маленький мальчик ходит везде, куда назначено, и там не узнает ничего нового, кроме одного: ему нужно просто привыкнуть к этому. Он пытается найти психотерапевта, с которым сработается более чем на несколько сеансов. Скачет между ними до головокружения: психиатрия и психология, мужчины и женщины, с одним и тем же воспитанным внимательным взглядом, который каждый раз заставляет его держаться настороже. Он мог бы просто на все забить — он хочет бросить все окончательно — но врачи команды время от времени позванивают «просто чтобы проверить». Они все время интересуются, ходит ли он к психотерапевту, до сих пор переживая, хотя это не их работа. Но Майк обязан им, поэтому продолжает ходить по кабинетам. Он практически знает в лицо всех докторов Эдмонтона, пока не встречает ее. Она единственная, кто не заставляет его защищаться, кто реально слушает и понимает. Она ему почти нравится, вернее, он не боится с ней встречаться, но длится это только до тех пор, пока Майк не совершает ошибку и упоминает Лиама. Это совершенно безобидное воспоминание, и она, наверное, даже не заметила бы, если бы Майк после не застыл, словно пойманный на месте вор. Она цепляется за него, ковыряет словно долбанной зубочисткой, произносит имя Лиама как некий символ, и когда Майк, наконец, не выдерживает и закрывается, то видит разочарование на ее лице. Он не винит ее за разочарование, учитывая все то, что он рассказывал вопреки всему. Черт возьми, он рассказал ей о своем долбанном отце. А потом вдруг всплыло имя, которое возвратило Майка к каменному молчанию. И не ему винить ее за попытки. Возможно, отношения с Лиамом и не секрет, но Майк молчит про него. Он держит Лиама запертым внутри себя, прячет, держит в безопасности. Это не здорово, и не нужен психиатр, чтобы подтвердить, прав он или нет, но это его собственная проклятая жизнь, и он может жить так. Никто не может сказать ему, что он не может. Он держит пацана взаперти внутри себя. *** Майк никому — кроме мамы, которая, когда звонит и жалуется, что он далеко, и брату, который ничего не говорит об этом, по крайней мере, ему — не сказал, что остался жить в Эдмонтоне. Знакомые считали, что он вернулся в Миннесоту, и его это устраивает. Это никого не касается, и у него нет ни сил, ни желания видеть своих бывших товарищей по команде, особенно «бывших» теперь, когда хоккей больше не является частью его жизни. Он даже не может без тошноты смотреть игру по телевизору, не говоря уже о том, чтобы кататься по льду. И последнее, что ему сейчас нужно — еще одно напоминание о том, что он потерял. Только Роджерс узнает каким-то образом: может, клубные врачи, может, руководство — черт его знает. Роджерс хорошо умеет вытягивать информацию из людей, такое у него лицо, заслуживающее доверие. Воскресным утром он стучит в дверь Майка, застигая его врасплох, и прежде, чем Майк успевает возразить, его уже тащат на чертов бранч. Воскресный бранч — это идиотская штука, он не может решить, что заказать, и в отместку Роджерсу, заказывает почти все вредное, что есть в меню — тот в середине сезона на диете. Роджерс даже не моргает, что лишает Майка некоторого удовольствия. Майку хотелось бы стать невосприимчивым к заслуживающей доверия физиономии Роджерса, но не сложилось. Прошло целых двадцать минут, в течение которых Роджерс был сдержан, но до смерти надоедлив байками о своем новорожденном ребенке, и тут Майк не выдерживает и раскалывается. Он вкратце излагает хреновое положение вещей, просто чтобы Роджерс перестал так на него смотреть. Если бы его проходящие психотерапевты могли копировать лицо Роджерса, у них были бы все шансы на успех. Роджерс молча ждет, когда он закончит. Майк говорит, параллельно опустошая чашку кофе и вытирая желток хлебной корочкой, тарелка перед ним чиста. Когда рассказывает все, что стоило сказать, выпаливает вопрос, который держал в себе с тех пор, как Роджерс появился у его двери. — Как Лиам? — спрашивает он, не отрывая глаз от тарелки и отправляя в рот последний кусочек хлеба, в основном для того, чтобы чем-то занять руки и глаза. Наконец, поднимает взгляд. Роджерс сидит с каменным лицом, и, зная его достаточно хорошо, Майк понимает, что тот в абсолютной ярости, буквально переполнен ею. Он, чертовски обозленный на Майка, все равно вытащил его из дома, чтобы проверить, как он, потому что Роджерс просто хороший человек до мозга костей. Роджерс лучший человек, которого Майк знает. — Хорошо, — отвечает Роджерс, и Майк не знает, что чувствовать по этому поводу. — Ему нравится команда. Он хорошо играет. Ладно. Но Роджерс явно знает больше. — Ро-о-о-дж, — наконец, с нажимом тянет он. — Что ты хочешь от меня услышать, Майк? — спрашивает Роджерс. — С ним все в порядке. У него есть бойфренд, слава богу, не хоккеист. Роджерс не из тех, кто поминает имя Господа всуе, хороший христианский мальчик. Наверное, он каждый вечер на коленях благодарит Бога за то, что Лиам нашел себе кого-то получше. Если бы Майк верил в высшую силу, если бы Майк был лучшим человеком, что ж, он, вероятно, тоже благодарил бы Бога. А так… последний кусок застрял у него в горле. *** В апреле «Ойлерз» вылетают из борьбы за Кубок Стенли, «Ред Уингз» забирают последнее место в плей-офф себе, у Майка наконец-то все готово для возвращения в Миннесоту. Не в Дулут, там нет нужных ему специалистов. Твин-Ситиз не дом, но ближе к родным местам, чем Эдмонтон более чем на тысячу миль. Мама специально искала для него жилье и нашла хорошее место в Сент-Поле. Все заняты тем, что выясняют для него информацию, готовят к переезду, заботятся о нем, как об инвалиде. Это оскорбительно, но Майк не смог бы справиться один, сам просто не мог сообразить — к кому нужно идти, что нужно делать: столько сразу всего на него навалилось — поэтому хоть неохотно, но он был благодарен. И еще больше испытывает благодарность, когда мама сообщает, что отменила вечеринку по случаю его возвращения. Ее организовал брат в новом доме Майка, и последнее, чего хочет Майк, это сойти с самолета, а затем тешить кучу людей, которые потратили несколько часов в пути, чтобы из жалости, старых времен или чего-то еще, увидеть его несчастную рожу. Майк все еще в списке рассылок «Новостей семьи Роджерс» или что там еще у него, черт возьми: он получает фотографии малыша Роджерса с Роджерсом и Леди Роджерс. Будто ему не все равно. Однажды «Ойлерз» приезжают в город играть с «Норт Старз», и Роджерс не позволяет ему уклониться от контакта и практически тащит его на ужин, устраивает показ фотографий на телефоне, а не по электронной почте. Майку приходится одобрительно гудеть над фотографиями жены и ребенка Роджерса. С другими же Майк довольно успешно уходит от общения. Он достаточно далеко, чтобы быть занозой в заднице для банды Дулута, поэтому в основном приходится иметь дело с мамой, братом, иногда с подружкой брата. Мама использует свой аварийный ключ для входа в дом, изводя его; брат ведет себя ненамного лучше. Но в остальном Майку удается оставаться отстраненным. Даже выходить на улицу бессмысленно. Он не может пойти в бар, пойти потрахаться. Пить нельзя, а в трезвом виде он ненавидит пьяных. Он был чертовски уверен, что не сможет заниматься сексом с пьяными и сохранить чистую совесть, чувствовать, что он готов на все, в том числе воспользоваться преимуществом трезвости. Майк, возможно, и не очень хороший человек, но не до такой же степени. Мама постоянно уговаривает его выйти и найти кого-нибудь, попробовать сходить на свидание или начать встречаться с кем-нибудь, но что, черт возьми, он должен делать? Подкатывать к кому-то в продуктовом отделе магазина? Поиграть своими гребаными бровями в приемной невропатолога? Секс не стоит этих гребаных усилий. Ему все равно. Он скучает по сексу, но почти все прочее, что бывает в простых отношениях, сейчас не применимо к его жизни, и этот путь его устраивает. Никто не занимает место в кровати, никто не цеплялся за него во сне, никто не играет в Мать Терезу, никто не пугается происходящего с ним. Так будет лучше. *** Перед самым Рождеством звонит Роджерс. Голос его звучит как-то подозрительно странно. Даже Майк понимает это, а он не мудрец, значит, действительно что-то случилось. — Мне звонил Фитци, — приступает Роджерс после обмена любезностями о матерях, жене и ребенке (жена снова беременна, ребенок очарователен) — вся та херня, которую Майк и так получает из рассылки «Новости семьи Роджерс». — И? Майк, сомневается, что это редкий случай для Роджерса. Лиам немного прилипчивый говнюк, и Майк знает, что Роджерс для него как старший брат. Если только что-то не случилось, и Роджерс хочет, чтобы Майк убил кого-то, мстя за Лиама. В общем, Майк не понимает, какое, черт возьми, это имеет отношение к нему. Он негодует. На Роджерса, за то, что он снова упомянул имя Лиама; на самого себя, за то, что, даже услышав это ужасное прозвище Лиама, опять сыпет соль на рану, которую Майк в конце концов вскрывает каждый раз, когда она начинает заживать. — Он спросил, есть ли у меня твой номер, — ровным голосом сообщает Роджерс, и Майк не знает, что с этим делать. Он не понимает, что ему делать. Что он хочет сделать. Поэтому молчит. — Майк? — зовет Роджерс, когда молчание затягивается. — Я здесь, — откликается Майк. — У меня есть твой номер, — напоминает Роджерс. — Это ты мне позвонил, — соглашается Майк, — и как это можно сделать, не имея мой номер. Роджерс громко вздыхает. — Хочешь, я дам ему твой номер? Он говорит это неохотно, будто молится про себя, чтобы Майк сказал «нет». Он и спрашивает только потому, что Лиам попросил, и он не может сказать пацану «нет». Майк понимает его. Майк вспоминает о тех редких моментах, когда видел Лиама с тех пор, как ушел на пенсию. Сейчас ему двадцать два, детское личико исчезло, а вместе с ним и многое другое. Он молод, талантлив и начинает учиться контролировать свой характер на льду, почти уравновешен. Лиам нашел в себе искру, в которой нуждался «Детройт». Чертовски хорош, Майк всегда знал, что мальчишка станет профессионалом, если перестанет, блядь, финтить. Майк знает это, потому что он мазохист, а еще ему нужно подтверждение для своего решения, но что именно, он не знает. Иногда он гуглит Лиама, просто чтобы посмотреть, как идут дела, и каждый раз, когда он это делает, в течение нескольких дней его не отпускает иного вида боль. — Пиздец, — произносит Майк, и молчание Роджерса — это полное согласие с тем, что в итоге получит Майк. — Дай ему мой номер. — Майк, — начинает Роджерс. — Ты, черт возьми, сам спросил, — повышает голос Майк. — Дай ему. Он боится. Боится, что Лиам, получив номер телефона, так и не позвонит. И боится того дня, когда поднимет трубку и услышит голос Лиама. А после он поведет себя не лучше Роджерса — не сможет сказать пацану «нет».