Беспощадный лед/ Thrown of the ice

НИ В ЧЕМ СЕБЕ НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕ: Смерть Силовика Когда мне было восемнадцать лет, я влюбился в первый и единственный раз. В мужчину, который, как вы могли подумать, является главным героем этой главы, как и других в этой книге, но это не так. Я влюбился в амплуа игрока, которое и по сей день остается спорным. В силовика, которые во времена моей юности еще были неотъемлемой частью каждой команды. Они принимали удары, наносили удары, защищали свою команду. Силовик, как многие шутили, это скорее гладиатор на коньках, а не хоккеист. Теперь ближе к сути. Когда мне было восемнадцать, я влюбился в мужчину, товарища по команде, силовика. Когда Майк Брауэр умер в начале этого года, в прессе появилась небольшая заметка. Это стало незначительной новостью на всех аренах, где он играл, и отрезвляющим напоминанием для всех хоккеистов об опасности игры. Не могу сосчитать, сколько сообщений я получил от игроков НХЛ, бывших и нынешних, когда они услышали о его смерти. Я получал сообщения от друзей и бывших товарищей по команде. От членов руководства «Ойлерз», бывших и нынешних, от владельца до врача команды, который сказал, что даже пятнадцать лет спустя все еще чувствует себя виноватым. Я ответил, что Майк велел бы ему не быть долбанным мудаком, и, как ни странно, думаю, что после этой фразы мы оба почувствовали себя лучше. Майк обладал таким эффектом. По официальной версии в тридцать два года Майк потерял интерес к игре и ушел из хоккея. Сыграл свою роль, выполнил работу, пришло время. И только несколько человек знали настоящую причину: он ушел на пенсию в результате сотрясения мозга и симптомов, которые беспокоили его в течение последнего года жизни в Эдмонтоне, симптомов, которые исключили для него возможность играть на льду, и шанс на нормальную жизнь. Начались хронические мигрени, которые преследовали его всю оставшуюся жизнь. К тридцати пяти годам у него развился тремор. Поначалу только тогда, когда он испытывал стресс или концентрировался на каком-то процессе. Но в итоге все мелкомоторные задачи оказались недосягаемыми. В тридцать девять ему поставили диагноз «болезнь Паркинсона», который почти наверняка был напрямую связан с травмой головы. Бесконечный список лекарств постоянно корректировался, но независимо от того, сколько раз его меняли, что добавляли, исключали, проверяли, перепроверяли, пересматривали — все равно лекарства спровоцировали побочные эффекты, и они были ужасными. Перепады настроения. Чувствительность к свету. Головокружение, пониженная чувствительность, повышенная чувствительность, низкое кровяное давление, высокое кровяное давление, депрессия. В какой-то момент Майк с этим разобрался в некотором смысле. Лекарства, которые он принимал от мигрени, сильно изматывали. Таблетки от усталости вызывали головокружение и тошноту. Итог — смена основного препарата. Побочный эффект: головные боли. И по новой. Замкнутый круг. Бесконечная карусель попыток не чувствовать себя хреново, и все равно чувствовать себя хреново. Я знаю все это, потому что был с ним. Сначала на расстоянии, но после подписания контракта с «Норт Старз» я жил с Майком до самой его смерти. Сейчас я пишу эти строчки в дурацком пустом доме, который любил, пока в нем был он. Наверное, нетрудно читать между строк. В отличие от Новой Шотландии, где я вырос, в Миннесоте нет такого понятия, как гражданский брак, да и слово «брак» заставило бы Майка нервничать. Но, черт возьми, даже Майк не смог бы поспорить: мы состояли в браке во всех смыслах этого слова, кроме печати в паспорте. Пока смерть не разлучила нас. На самом деле это не общеизвестно. Майк всегда был закрытым человеком, и на мысль о том, что кто-то, кроме наших друзей и семьи знает о его жизни, особенно о наших отношениях, он отвечал: «Это никого не касается». И он был прав. Но не сейчас. За несколько месяцев до его смерти я спросил, могу ли я говорить о нем. О нас. — После… — начал я. Я не произнес слова «смерть». Уже много лет знал, чем все закончится, но так и не мог ни разу произносить слово вслух, а писать это даже сейчас еще тяжелее. Я всегда считал себя храбрым, но мысль о том, что он умрет, пугала меня до чертиков. Я знал, что Майк не любит говорить об этом — особенно о нас. Это не было чем-то личным по отношению ко мне, особенно если учесть более чем пятнадцатилетнюю историю наших отношений. Это, блядь, никого не касалось, кроме нас. Я понял это. — Я буду мертв, — просто сказал Майк. У него не было проблем с произнесением этого слова. — Какого хрена, черт возьми, я имею право указывать тебе, что делать? Ни в чем себе не отказывай. Плохой набор слов. *** Я думал, что у нас будет больше времени. Я не знал, сколько ему осталось, и как это произойдет — самый главный страх Майка, больше, чем смерть, что слабоумие убьет его по-своему, убьет все, что делало его им. Оправданный страх: от дегенеративных заболеваний нет лечения. А те методы, которых достигла медицина, в лучшем случае замедляют процесс, но, в конце концов, время все равно вас настигнет. У Майка не было ни единого шанса. Я не знаю, благодарен ли за это, но знаю, что Майк был бы благодарен. Так что, думаю, да, и я благодарен. Наверное, так и должно быть. Многие люди не понимают, что самые серьезные сотрясения происходят не в процессе самого боя, а когда от потери равновесия падают на лед и сверху — чаще да, чем нет — валится еще сто с лишним килограмм плюс тяжелая хоккейная экипировка. Удар головой об лед без шлема с такой высоты и с такой силой — вот тогда и случаются самые серьезные сотрясения мозга. Так сказать, технический нокаут. Если игрок теряет сознание на льду у него, скорее всего, сотрясение. У Майка было пять тяжелых сотрясений мозга до того, как он ушел на пенсию. Он пошутил, что легкие и средние можно и не считать, и, честно говоря, он сам даже не мог вспомнить их все, но в любом случае все сотрясения сказали сами за себя. Я никогда не находил эту шутку смешной. Майк как-то слишком небрежно бросил: одна из причин, по которой он решил уйти в отставку — врачи предупредили, что еще одно сотрясение может убить его. Врачи не ошиблись. Последними словами Майка были, что он свернет мне шею, если я еще раз забуду купить собачий корм. И я обещал, что не забуду. В кошмарной суматохе следующего дня я действительно забыл про корм, потому что Майк получил сотрясение мозга. На льду. Какая ирония. Он не катался на коньках. Он не дотрагивался до них с того момента, как повесил джерси . Все, что потребовалось — легкий гололед на тротуаре, неудачное стечение обстоятельств, и его больше нет. Он вырубился. Внутримозговое кровоизлияние. В ту ночь он умер в больнице, так и не приходя в сознание. И у него так и не подвернулась возможность свернуть мне шею, а я навсегда потерял свой шанс попрощаться. Ему было сорок семь лет. *** На похороны пришел Роман Новак, мой бывший товарищ по команде «Норт Старз», наш общий друг. Однажды он проиграл бой и три зуба Майку. — Он был самым большим сукиным сыном, которого я когда-либо знал, — сказал он. В его голосе звучала неприкрытая нежность, которая заставила меня улыбнуться, хотя тогда я думал, что уже никогда не буду способен на подобное. — Я та сука, — отозвалась мать Майка. Лора стояла рядом со мной, и ее рука, время от времени сжимавшая мою, была единственным, что связывало меня с реальностью. — Приятно познакомиться. Роман на мгновение смутился. — Вы вырастили чертовски хорошего сына, мэм. — Спасибо, — ответила она. — Я знаю. Майкл Джеймс Брауэр, самый большой сукин сын, которого я когда-либо знал, родился в 1985 году в семье Лори Патриции Мюллер и отца, который не заслуживает быть упомянутым, так как оставил двенадцатилетнего Майка и десятилетнего Тома и ушел. Лори работала на двух работах, и редко была рядом с сыновьями, и, следовательно недостаточно, чтобы развозить Майка на все его игры и тренировки. Она не могла их оплачивать, и единственная возможность, благодаря которой Майк смог продолжить играть, заключалась в том, что ее родители помогали покрывать расходы на хоккей и возили Майка на игры. Лори не просила многого, не любила ни о чем просить, но ради Майка склонилась. Тренеры твердили ей, что Майк хоккейный вундеркинд, и она не могла позволить себе лишить сына игры, даже если это означало увеличение расходов. Каждый раз, когда Майк прибавлял чуть-чуть в росте, и размер его обуви увеличивался, ей хотелось плакать. Они всегда покупали коньки на два размера больше, но они все равно вмиг становились малы. Майк никогда не был щупленьким ребенком, а к пятнадцати годам он стал на голову выше большинства своих противников и весил почти девяносто килограммов. Он больше не был вундеркиндом — он все еще был талантливым, даже удивительным хоккеистом, но каждый скачок роста означал, что ему вновь придется приспосабливаться к новому размеру, ощущению своего тела, что не просто дается на льду, и поэтому другие дети начинали догонять его. Был ли Майк лучшим игроком в Дулуте? Возможно. Но когда он играл в турнирах, которые привлекали лучших из Миннесоты или Висконсина или обоих штатов, тогда он не был лучшим из лучших. Что он умел лучше всего? Бить, не сдвинувшись с места принимать удары, хотя на таком уровне хоккея технически это не было разрешено, и за драку можно было получить отстранение. Когда в пятом раунде Майк был зафрахтован «Нашвилл Предаторз», то знал, что никто от него и не ожидает, что он станет незаменимым элементом первой пятерки или даже второй. Его выбрали на очень специфическую роль. И он был лучшим в своем деле, но в отличие от своего детства, оставался лучшим до самого конца. Никто не хотел драться с Майком Брауэром. Если ты сразишься с Майком Брауэром, ты проиграешь, а если нет, то уж точно не уйдешь живым и здоровым. Парни на десять лет моложе его, увидев, с кем им предстоит драться, вздрагивали. И если каким-то чудом побеждали, то потом трепались об этом в течение нескольких дней любому, кто был готов слушать. К тому времени, когда Майк ушел в отставку, драка с ним практически стала обрядом посвящения среди силовиков и агитаторов лиги. Майк не рассказывал мне об этом. Я знаю о его репутации от огромного количества людей, которые связывались со мной после его смерти и делились своими страхами перед «Большим Плохим Брауэром». Делились своими воспоминаниями о боях, которые он выиграл и боях, которые проиграл; о том, как никогда, никогда не отказывался поднять свои перчатки. Майк не рассказывал о своем детстве, не любил говорить ни о чем, что можно было бы счесть «личным». Именно Лори рассказала мне о его детских годах, и именно она великодушно позволила мне поделиться этой историей, потому что это важно. Со слов Лори Майк подрался первый раз, защищая своего младшего брата Тома. Том был мелким для своего возраста, немного неуклюжим. В общем, легкая добыча, и на детской площадке Майк увидел, как брата втоптали в грязь. Лори немедленно вызвали в школу, пришлось уйти с работы. Приехав, она обнаружила избитых сыновей и сначала разозлилась, но потом ей сообщили, что дети, с которыми дрался Майк, пострадали сильнее, хотя он был один против троих, и что из всех наименее пострадал. Лора любит рассказывать эту историю, а мне нравится ее слушать. Майк был защитником. Я уверен, что он бы поспорил, сказал, что это какая-то романтическая чушь в попытке облагородить мордобой, но он защищал своего брата, и он защищал свою команду. Майку нравилось притворяться, что ему все равно, но его кулаки поднимались в тот момент, когда кто-то имел наглость угрожать любому, кого он считал находящимся под его защитой. Это не всегда было только насилие. Майк пытался защитить меня от реальности своего ухудшающегося здоровья, и часто способами, которые я не оценивал. Он скрыл от меня истинные последствия сотрясения мозга, положившего конец его карьере, прогнал меня, и когда я подписал контракт с другой командой, ушел на пенсию. Он был уверен, что я бы остался, если бы знал правду, поэтому и не сказал. Знал, что я остался бы, даже если б и не знал, только лишь бы остаться с ним рядом, поэтому и оттолкнул меня. Тогда я был в ярости и злился в последующие годы — вечная борьба с переменным успехом, когда Майк пытался отвести меня на безопасное расстояние от него, как будто так я мог избежать боли. Как будто я не сделал свой выбор. Не могу сосчитать, сколько раз Майк просил меня оставить его. Сколько раз отталкивал. И в итоге, бросил сам. Вот почему он просил меня исчезнуть из его жизни, я знаю. Он не хотел, чтобы я остался позади. Наверное, можно было бы подумать, что после нескольких лет, прожитых бок о бок с его болезнью, зная, какой будет конец, зная общую картину, будет не так больно в итоге, и что это может стать даже облегчением. Но это не так. Легче не было и не стало. Иногда мне кажется, что с каждым днем становится все больнее. *** Я пишу это все, чтобы пролить свет на последствия карьеры хоккеистов-силовиков. Десятки, если не сотни парней, страдающие до конца своих дней как раз из-за хоккейной карьеры. Их головы и мозг превратились в тикающие бомбы замедленного действия. Об этом я хочу сказать. У меня была причина, я хотел написать об этом, и мне великодушно разрешили. Но невозможно говорить о причине, не говоря о человеке, который заставил меня взглянуть на нее под другим углом. Невозможно говорить о нападениях, драках, симптомах болезней и результатах, не говоря о человеке, которого я любил половину своей жизни, о человеке, которого я люблю сейчас за все то хорошее, что он дал нам обоим. Майк не хотел бы, чтобы я делал это личным, говорил о нем. Но он мертв, так что, как он сам сказал, «какого хрена, черт возьми, он имеет право указывать мне, что делать?» Майк Брауэр рассмеялся бы в лицо, если бы его назвали хорошим человеком. Он высмеивал хороших людей, хотя я думаю, что он был одним из них. Но он был мужиком со своими недостатками. У него был вспыльчивый характер, он ненавидел любой серьезный разговор, и употреблял в речи «долбанный», «чертовски», «гребанный», «хреновый», «хуевый» и все производные от них больше, чем кто-либо. Такого я никогда не встречал за всю свою хоккейную карьеру, что о многом говорит. Он был нетерпелив, упрям, резок, а иногда и жесток. И он готовил лучший завтрак, который я когда-либо ел; слушал трансляции моих игр по радио, так как от просмотра ТВ у него кружилась голова; позволял нашей собаке спать с ним в кровати, когда я уезжал в гостевые игры, потому что не мог сказать ей «нет», глядя в морду. Он любил меня, хотя никогда не произнес «этих трех слов». Он был умен, забавен, решителен и предан. Он был человеком. — Просто такова жизнь, — сказал однажды Майк. Вероятно, все хоть однажды говорили что-то подобное, но он сказал это после четвертой медицинской консультации за неделю, проведя все утро над унитазом из-за побочного эффекта новой дозировки препарата, слабый от тошноты и головокружения, его виски сдавливало от приближающейся мигрени. Мигрени, которая полностью выведет его из строя на следующие сорок восемь часов. — Просто такова жизнь, — сказал он. Но так не должно быть. Лиам Фитцджеральд, август 2033 года