Журавль

Спустя полтора года он всё-таки возвращается. Вова хмурится, глядя на оповещение о том, что «Хис» теперь в России, и пытается понять, как он умудрился очутиться в осознанном сне. Не то, чтобы подсознание шутило с ним в первый раз, подкидывая различные любопытные сценарии — то Хес ему в голосовом извинялся за свою глупость и признавался в вечной верности, то расписывал длиннющие пасты в личку, умоляя приехать хотя бы на недельку. В одном из снов Вове вообще позвонила крыса, похитившая Хесуса, и за его освобождение потребовала выкуп и пароль от своего твичовского канала. Проснувшись, Вова не помнил, удивился ли, осознав, что понимает крысиный — знал лишь то, что на сделку согласился. Однажды Вова зашёл к Хесу на стрим, чтобы как обычно посмеяться над дурачком, а тот, увидев спам об этом в чате, лишь раздражённо спросил: «Какой Братишкин?» Кажись, это была ночь после очередного срача по поводу отсутствия совместок. Когда Вова проснулся в холодном поту, он понял, что есть в мире вещи пострашнее говорящих крыс. Однако Вова никогда, вообще никогда до этого не осознавал непосредственно во сне, что происходящее не имеет ничего общего с реальностью. Более того, ни в одном из них Хесус не возвращался. Но раз Хес всё-таки решился почтить их своим визитом в реальности, делает он это в своей привычной манере — до отвратительного спонтанно и неожиданно, новости о его приезде сваливаются как снег на голову посреди марта. Дни до запланированного воссоединения Хесуса с его частично позабытыми московскими друзьями Вова проводит как в тумане. И без того хуёвая концентрация внимания совсем его подводит, в голове крутятся навязчивые мысли на одну и ту же тематику, а любой, кто интересуется причинами Вовиной рассеянности, тут же об этом жалеет, когда тот в ответ огрызается и язвит. Вову просто застали врасплох, и в животе что-то сжимается от мыслей о предстоящей встрече не потому что он в предвкушении, а просто из-за того что сюрпризы Вова не любит. Он не ждал и не надеялся, ведь это удел тех, кому не все равно, то есть определённо не его случай. То, что Вова долго ворочается в постели непосредственно в ночь перед воссоединением с товарищем и прибывает в кальянку, назначенную местом встречи, до неприличного раньше самого Хесуса, это тоже чистой воды совпадения. Но нарочитое безразличие постыдно быстро уступает место глупой улыбке на Вовином лице, стоит увидеть на пороге заведения знакомую худощавую фигуру с причёской в виде меховой шапки. Потому что Хесус, слишком по-деловому протягивающий ему руку для приветствия позже, неловко улыбаясь, это не тот же зазнавшийся хайпожор, который эти полтора года периодически собачился с ним и не только перед тысячами зрителей. Это тот Хес, который когда-то бухой плакал с ним в обнимку в туалете, который позволял делить с ним слишком большую для одного человека жилплощадь, когда ночевать у себя дома Вове казалось невыносимым, и развлекал разговорами ни о чём утром после. Разница, для посторонних людей незаметная и смехотворная, бьёт под дых сильнее, чем ожидалось. Видеть Хесуса без камер, прямых трансляций и прочей мишуры внезапно кажется той ещё привилегией, и Вова сжимает протянутую ему ладонь сильнее положенного, попутно обнимая блудного друга за шею. Прижимается к костлявому плечу, тщетно пытаясь себе напомнить, что домой вернулся Хесус, а не он сам. На протяжении всего вечера весёлый гул их немногочисленной компашки довольно редко разбавляется Вовиным голосом. Тем, что в мыслях давно зреет, делиться не вариант, трезвые уважающие себя мужики другим мужчинам такого не говорят. То, что сидит на языке, слишком гнилое и горькое, чтобы высказывать человеку, которого называешь другом. Одним словом, так и отсиживается Вова в основном молча, слушая щебетание остальных и бунтарски посасывая свою ашкудишку вместо общего кальяна. Приходит время прощаться, оставшиеся в кальянке надевают верхнюю одежду, и Вова в панике хватает Хеса за предплечье, поверх глухого стука своего сердца выпаливая предложение подвезти его до отеля, мол, нечего бедным иммигрантам последние деньги на недешёвое такси тратить. Тот несколько тревожных мгновений рассматривает его лицо, будто ищет подвох, но затем соглашается. Вове хочется облегченно его поблагодарить, хоть в данном случае это он оказывает услугу. — Уже не обижаешься на меня? — первым делом звучит в салоне автомобиля из уст Хесуса, когда они вклиниваются в вечерний московский трафик. Спрашивать «за что» было бы просто глупо — не настолько из Вовы хороший актёр, чтобы делать вид, будто это не он перед тысячами зрителей месяцами строил из себя бедную девицу, которую ни с того ни с сего бросил парень и укатил в другую страну. — А ты с концами приехал? — отвечает он вопросом на вопрос, останавливаясь на светофоре. С вызовом приподымает бровь, глядя на собеседника, чтобы сгладить серьёзность своего тона. — Нет, — ожидаемо фыркает Хесус. — Значит, всё ещё обижаюсь, — после драматической паузы парирует Вова и зажимает педаль, ставя своеобразную точку в этом разговоре. Язык чувств и эмоций для них обоих иностранный, и вести на нём последний на долгое время разговор вживую совсем нет желания. После этого беседа ожидаемо не клеится. Хеса стоило бы медалью наградить за его старания, ведь он пытается, заметно пытается оживить атмосферу рассказами из своей новой американской жизни либо воспоминаниями о прежней московской, но Вова едва ли слышит подробности поверх глухого стука своего сердца, которое бьётся в ушах всё громче по мере их приближения к месту назначения. Его реакция на попытки Хесуса дефолтная, то есть по умолчанию нелепая — Вова сдавленно смеётся и неуместно шутит. Желание долго биться головой о руль, чтобы звук клаксона заглушил белый шум в его мыслях, растёт в геометрической прогрессии. Сам же намекнул, что обсуждать слона в комнате не стоит, но не учёл, что с ним в одном помещении слишком тесно, чтобы вести светские беседы. Глупый-глупый Вова. Однако, как известно, на каждого глупого бестолкового Вову в мире существует один находчивый, великолепный и упорный Хесус, и его Хес спасает ситуацию как всегда искусно. — Может, зайдёшь со мной? Поделюсь с тобой тем, что мне там в мини-баре оставили, — предлагает Хесус, когда Вова заканчивает парковаться возле его отеля, и внимательно следит за его реакцией. Вовин облегчённый выдох в ответ заметно разрезает тишину, образовавшуюся на месте урчания двигателя. Слова Хеса звучали явно более нервно, чем тому хотелось бы, но Вова пропускает неровность интонации мимо ушей, потому что конечно же в самый ответственный момент друг читает его неуместную реакцию правильно и предлагает ему второй шанс. Второй за сегодня, если быть точнее, ведь все шансы, которые он получал от Хеса после своих многочисленных проёбов, давно уже исчисляются двузначными числами. Забавно, что обычно Хесус без проблем позволяет им обоим тянуть красную нить, которая связывает их судьбы, в разные стороны, но как только она оказывается на волоске от того, чтобы порваться, сам же упрямо завязывает на ней новый узелок. Может, виной этому сентиментальность, а возможно, мазохизм вперемешку со стокгольмским синдромом, но Вове грех жаловаться, ведь сам он узлы вязать не умеет. — Так и скажи, что хочешь споить кому-то дешёвую гостиничную алкашку, — в ответ отшучивается Вова. — Употреблять такое пойло в одиночку — алкоголизм, — посмеиваясь соглашается Хес, будто Вове, уже отстёгивающему ремень безопасности, и вправду нужны его оправдания. Под руководством двух своих верных товарищей, слабоумия и отваги, Вова проходит сразу в центр номера с непонятно на что направленной решимостью, даже не сняв верхнюю одежду. Люстру Хес не включает, ограничивается висящими по обе стороны кровати настенными светильниками, и сразу же тянется к мини-бару, будто тоже спешит поскорее отыграть негласный сценарий. Он наливает напиток в один стакан, и затем наигранно виновато подмечает, что «ой, ты же за рулём, а я и не подумал». «Пиздабол», — думает Вова, но не спорит, это не в его интересах. Только знающе хмыкает, пока Хесус отпивает алкоголь, разочаровано прикрывает глаза и цокает. Вряд ли та бутылка стоила хотя бы полсотни тысяч рублей, так что этого стоило ожидать. Вова в принципе уверен в том, что думает и чувствует сам — не знает того же о Хесусе, но почему-то чувствует, что может предугадать. Они как будто в кои-то веки на одной волне — чтобы наконец синхронизироваться в своих побуждениях и планах, стоило лишь побыть порознь, всего-то дел. — Можно тебя поцеловать? — интересуется Вова тихо, но решительно. За красную нить между ними он притягивает Хеса к себе как можно ближе, и это однозначно вызов, тот от них никогда не смог бы отказаться. Испытывать его границы одно удовольствие, и Вова будет хуёвым исследователем, если ради последнего грандиозного эксперимента побоится пойти ва-банк. Вовина голова сейчас пуста, как никогда прежде, и только глаза в ней судорожно мечутся по лицу напротив, пытаясь запомнить как можно больше мелочей на будущее. Гусиные лапки около уголков глаз когда-то успевшего постареть Хеса, манящие глаза, глубина которых всегда выдаёт настоящий возраст, покрасневшие мягкие на вид щёки, в которые так и хочется по очереди ткнуть пальцем, — всё это остаётся в памяти, когда Вова закрывает глаза, чтобы дать им отдохнуть, но вновь открывая их понимает, что никакие воспоминания даже близко не ровня реальности и никогда ей не станут. От этого осознания сердце пропускает удар. А может даже не поэтому, а потому что он замечает, что Хес улыбается. Не совсем так, как в самых смелых фантазиях себе представлял Вова, не во все тридцать два, или сколько у него там зубов, с какой-нибудь его разрывной шутки, а будто знающе. Улыбается скорее глазами, почти умилённо, уголки губ едва приподняты, и Вова даже паникует немного, ведь что такого Хесус может знать, чтобы смотреть на него вот так? И так голова кругом идёт, так Хес ещё и предоставляет лучший угол обзора, за пару шагов оказываясь рядом с ним. Неспеша запускает руки под так и не снятую куртку и освобождает от неё плечи, но начатое не продолжает, так и оставляя ладони обжигать Вовины руки через ткань толстовки. Вова не сдерживает то ли удивлённый, то ли облегчённый вздох, тело невольно расслабляется, кажется, впервые за много-много лет, и куртка окончательно соскальзывает вниз, приземляясь на паркет с разрезающим тишину грохотом. Он жмурится и вздрагивает, открывает глаза под приглушённое хихиканье Хеса. — Блять, ты бы видел своё лицо, — и Вова даже возмутиться не успевает, рот ему затыкают самым неожиданным и одновременно банальным способом. Может, на это он и надеялся каждый раз, когда выёбывался на Хесуса, отвлечённо думает Вова, но метод-то и правда оказался действенным, пусть возьмёт на заметку. А потом Вова уже ничего не видит, но откладывать на будущее в отдельную папочку ему есть что, ведь и без визуального образа Хесус везде — его обветренные губы скользят по Вовиным, слышится приглушённое сопение через нос, руки покоятся на Вовиной талии так, будто там им и место. Раз это так неправильно, то почему тогда, сука, ощущается правильнее, чем что-либо до этого? Хочется сказать, что всё кажется нереалистичным, ненастоящим, но как иллюзия наоборот воспринимается всё что было до, а сейчас Вова будто изо сна в явь наконец вырывается. Их поцелуи, как и всё остальное между ними, перерастают в спор, битву, вызов. Хес в отместку кусается, когда чужой язык слишком нагло и собственнически пытается проникнуть к нему в рот, но никогда не причиняет настоящую боль, да и свою терпит сквозь сжатые зубы. И здесь альтруизмом своим прикрывается, видимо понимает, что специально больно ему не сделают, только потому, что по-другому не получается. Так у них заведено — вечно ранят друг друга из-за того, что иначе так и не научились. Ладно Вова, но этому вон тридцатник стукнул, а он всё ещё как ребёнок себя зачастую ведёт, что тогда с Вовы взять. Вова только сейчас осознаёт, насколько сильно изголодался по его голосу, не искажённому дорогущими микрофонами — кажется, будто с каждым разом, когда он слышит его в нарезках или в дискорде, его настоящее звучание стирается из памяти ещё сильнее. Уже сейчас, слыша низкое мурчание своего имени, Вова по нему заранее скучает. Хес красиво дрожит и закусывает худощавое запястье от увлечённого и временами неразборчивого Вовиного шёпота. Все в нём красиво, но в этой особой хесусовской манере — немного нелепой, чуть-чуть неуверенной, но такой родной, однозначно родной. Вова говорит и говорит, всё что накопилось вываливает, потому что он должен знать, его не заткнуть было бы даже если бы Хес попытался. А тот и не пытается — только стыдливо глаза прикрывает на особенно откровенных признаниях и порой Вове даже удаётся вызвать у него непроизвольный стон в ответ. Иногда Вова не сдерживается, сам протяжно стонет, и Хесус смотрит на него так, будто он, нахуй, грин-карта, новый клип Моргенштерна, дорогущие штаны от Филиппа Плейна — его мозг плавится, придумывая всё новые нелепые сравнения, и любое из них Вове льстит, потому что эти вещи Хесус однозначно любит, и быть на другом конце этого взгляда довольно приятно. Когда Вова лежит на боку и лениво перебирает пальцами по-странному мягкие на ощупь от лака волосы, ему на язык так и просятся всякие глупости. — Знаешь, Хес, а это же могло случиться и не здесь. Почему именно здесь вообще? Могло в твоих хоромах в москоу-сити, на раскладном диване в моей кибитке в Люберцах, да могло хоть на той развалюхе в подвале твоём старом… — Не могло, — перебивает его Хесус, открывая прикрывшиеся от ласки глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Пока мы не поймём, что всё, пиздец, мы усрёмся, но ни в чём не признаемся. Даже себе. — И то верно, — Вова грустно улыбается в ответ и сползает ниже, чтобы уткнуться лицом в чужую шею. Чувствует, как кадык Хеса дёргается, когда тот шумно сглатывает, и как его рука неуверенно опускается на Вовину макушку, запуская пальцы в отросшие волосы и прижимая ближе. По-хорошему одеялом бы хотя бы прикрыться, но рука Хеса всё ещё неспешно массирует скальп, на Вовиной протянутой ноге комфортно покоится чужая костлявая, и от этого всего очень тепло, Вова как будто изнутри греется. Через пару часов опять станет холодно, может даже холоднее, чем было до этого, а может Вова просто уже успел отвыкнуть — к хорошему быстро привыкаешь. Он знает уже, что и провожать не будет, чтобы им обоим послевкусие не портить, как и знает, что в долгих поцелуях на прощание отказать себе не сможет. А пока что отогревается так, будто перед смертью можно надышаться. Хесус — птица совершенно иного полёта, рядом с такими как Вова ему явно не место. Им разве что смотреть остаётся, как тот порхает где-то высоко в облаках, как ветра напрасно пытаются ему помешать, но он отряхивается и упрямо летит дальше. Вдохновляюще, мотивационно, не поспоришь, таким только автобиографии писать и неудачникам на Брайтоне впаривать по заоблачной цене. Вот только с каждым днём он не только приближается к своей мечте, а и отдаляется от Вовы, и тому кажется, что Хес вот-вот скроется за горизонтом. Синица в руках всяко лучше по его мнению, но Хесус журавль, и Вова с этим ничего поделать не может, даже если бы попытался. Может и у него когда-то хватит смелости покинуть привычное гнездо, но это явно случится не сегодня, не завтра, и вряд ли через месяц. Проклятое «однажды» греет душу сильнее, чем должно бы, но Вове всё равно до тех пор, пока ему тепло.