505 (toxic)

      Глухая дробь дождя по металлическому подоконнику за окном, шорох листвы и редкий, раздражающий единую картину ночного двора шум машин, разбрызгивающих весеннюю грязь по тротуару, сливаются в единый плавный ноктюрн, проникающий под кожу, опутывающий спокойствием. Тот самый ценный момент перед приходом активной и шумной весны, которая ворвется в город ярким солнечным светом буквально через несколько часов.       Владимир сидит на подоконнике, только внутри квартиры — тесно там, что пиздец, и постоянно кажется, что сейчас что-то невидимое и невесомое спихнёт парня с гладкой поверхности прямо на пол. Вроде бы, спать пора уже, но Вова не может. Не может спокойно заснуть, пока ноктюрн ночного города не замолкнет, забирая с собой темную, тёплую и плотную атмосферу. Вова смотрит вверх и видит тяжелое небо сквозь закрапанное дождем стекло.       Вова не может спокойно заснуть, потому что Хес прямо сейчас стримит. На часах… уже половина одиннадцатого, наверное? Нет, это было час назад.       Вова потерял счёт времени. Из спальни глухо раздаются смех Алексея и возгласы какого-то мужика с ролика, а потом громкие споры с чатом, после чего ненадолго воцаряется тишина. Семенюк зажимает пальцем кнопку на поде и затягивается, после чего морщится, кидает сигарету на подоконник и выдыхает. Облачко дыма растворяется во влажном сквозняке, охотно залетающем в открытую форточку.       Хуево ему от чего-то.       Это что-то прямо сейчас громко матерится в динамике Вовиного компьютера и даже не подозревает, что его друг наблюдает за трансой и мучает себя мыслями о нем.       Ничего страшного вроде как и не произошло, сколько ж конфликтов у них было за все время, что они уже общаются? Но в этот раз было паршивей. Все-таки, при зрителях он ещё рамки держал, а в этот раз все вне стрима произошло. А из-за чего поссорились-то? Да черт его знает, Вова обмусолил эту тему у себя в голове настолько, что уже потерял основную нить. Мозги слепились в кучу, как переваренные пельмени, и отказывались нормально работать, и единственная доступная мысль — «Вова, ты гандон» настойчиво билась о черепную коробку. Хватит, сука, меня грузить блядскими загонами. «Я — не твой комп, в котором ты проебал остатки переднего разума, у меня не два терабайта, безмозглый ты (альц)геймер», — кричат ему мозг и здравый смысл. «Иди спать, пожалуйста», — молят покрасневшие глаза, но сердце благополучно шлёт их всех нахуй, требовательно стучась об рёбра — мол, не смей, мы не закончили с твоей единственной на данной момент проблемой.       Очень привлекательной, сука, проблемой.       Вечно ведущей себя как пятнадцатилетний пацан, но вовремя вбрасывающей умные и взрослые мысли, после чего от такого контраста у Владимира мозги плавятся.       Тормознутой проблемой в лице его лучшего друга, который умудряется тупить в тех моментах, в которых разобрался бы даже ребёнок малый. К приходу которого Вова всегда снимает с крючка в ванной домашние штаны, висящие там уже год или два и давно как являющиеся предметом интерьера, а ещё вешает рядом чистое полотенце, ведь Хес, мать твою, сто процентов вытрет руки об штаны. Который порой является идеалом, на которого хочется равняться, пускай в карьерном плане он давно Хесуса перерос.       А в чем смысл, собственно? Вова понимает, что ему херово так, что сдохнуть хочется. Что он целиком и полностью выгорел, и сил у него уже нет давно ни на что, и живет, как дотлевающая спичка. И очень ему хочется об этом самому близкому рассказать, но у него таковых нет. А Хесус таким счастливым чего-то кажется, и вродь оправился уже от ситуации с Гайкой, поэтому тревожить его не хочется.       Хочется видеть его улыбку, направленную аудитории, а не настороженно-взволнованные глаза, направленные прямо на Вову.       И это, сука, сложно.       Сердце треплет ему нервы, швыряет их в разные стороны, как личинка муравьиного льва бросается грунтом в свою жертву.        Они с Лехой — похуй, что тот просил себя так не звать — дружат уже целую вечность, кажется. Он Хесуса вдоль и поперёк знает, кажется. Но ему только кажется — ведь образ товарища в голове почему-то не желает формироваться полностью. В голове, как только Вова задумывается о Хесусе, молочно-белый туман, и он начинает понимать — нет, он уже понял, — что как будто совершенно друга не знает.       Как будто ему память стёрли, или друга подменили, и совсем не с Хесом он все эти годы общался, чтобы потом на это общение болт положить, и все ждать, когда Алексей сам к нему в гости напросится в очередной раз, потому что от Вовы-то хуй дождёшься.       Как будто Хес перестал тянуться к нему, оставил позади, бывая порой одновременно максимально искренним и недоговаривая самое важное, потому что больше не верит до конца.       Хотя почему «как будто»?       И Вова же понимает, что это он все испортил. Выстроил стену из своего ужасного характера, отторгая человека, который ему, блять, дорог был, пусть и признаваться было неохота. Возможно, из-за того и хуево.       А ещё от того, что он только сейчас понял, насколько отвратительно осознавать факт того, что он Хесу больше не требуется. Имея не ценим, а потерявши плачем, так ведь?       Ноктюрн ночных звуков вдруг перемешивается в конченную какофонию, от которой болит голова. Вова жмурится и трет виски, а в глазах вдруг темнеет. Черт. Парень закрывает форточку и вслушивается в голос Хесуса, раздающийся из спальни, чтобы отвлечься.       — Ещё полчасика, и вырубаю, наверное, — задумчиво говорит Алексей, зевая. Отлично, у Вовы есть ещё полчаса самокопания, после чего можно со спокойной душой идти спать.       «Не неси чушь, ты сегодня не уснёшь, — раздраженно говорит ему голос разума. — Может, позвонишь ему уже?»       — «И не мечтай», — думает Владимир устало. Голос Хесуса тоже начинает давить на слух, поэтому Вова матерится и идёт в прихожую, натягивая куртку. Ему нужно проветриться.       Вова — не маленький мальчик. Когда у него есть проблемы, он идёт и их решает, а не сидит взаперти своих же загонов. Так ведь? Так почему же он не может просто сделать это сейчас? Почему не может взять и позвонить, хотя бы написать, а не вслушиваться в чужой голос на стриме, надеясь, что Хесус обронит что-нибудь о «конфликте» с Вовой — так аудитория назвала их отношения в данный момент, так как стримеры довольно мало общались — хотя бы мельком.       — А че это Братишкин сегодня не подрубал, помер там, что ли? — раздалось в пустой квартире, когда дверь за Вовой уже защелкнулась. Хес, конечно, вообще не знает, что Вова у него на стриме «сидит». Он, конечно, вообще не в курсе, что у Вовы сейчас на душе ураганы бушуют: от того, что наговорил всякого, и от того, что Алексей, скорее всего, даже и не заметил. Наверное, не в курсе.       На улице уже тепло и тихо. Машины почти не ездят в это время, птицы давно легли спать, как и водители, только вот Братишкин никак не может.       В родном дворе вдруг становится тихо, будто в вакууме, и лишь сухие ветви деревьев изредка потрескивают и поскрипывают от мягкого ветра. В родном дворе хорошо, пусть и выглядит он хуево, несмотря на красиво отделанные квартиры, что спрятались у него внутри. Вова думает, что он — антоним к своему подъезду. Потому что только жителям видно, что на самом деле внутри облезлого дома красивые и комфортные квартиры.       Простой прохожий никогда не узнаёт, что внутри его «красивой» оболочки на самом деле пиздапроебская дыра, засасывающая все в свою бардовую бездну.       Родной подъезд возвышается над Вовой мрачной тёмной башней, как у Хесуса, только чернее и мрачнее в слабом свете фонарей. Кажется, Вова все-таки наебнул жигулевского, оставшегося стоять на столе со вчерашнего вечера, потому что шнягает его жестоко и в голову мысли лезут, непонятные даже самому Вове.       Первая капля вроде бы уже стихшего дождя падает ему на нос, и Владимир улыбается ей, пряча сигарету в карман. Дождь вдруг вновь набирает обороты и встаёт на дыбы, обливая Семенюка дождем и остужая разгоряченную голову, и Вова вдруг смеётся, и становится легче, трезвеет он, может. И двор сразу кажется таким… свежим. И капли блестят в зазорах деревянных лавочек, и дробь по балконам отбивает странный ритм.       Вове почему-то нестерпимо хочется вновь чувствовать себя полностью живым, хочется стоять под дождем вечность, пока он не простынет нахуй, хочется облить заляпанные черт знает чем стены дома из керхера, чтобы куски многовековой грязи и засохшей краски отстали, свалились на землю под напором воздуха и он не выглядел настолько незаслуженно уродливо для того, что расположено у него внутри.       В противовес хочется заделать в себе эту дыру, чтоб снова жить как раньше (т.е. как пару дней назад) — нормально, а не терзать себя мыслями, которыми не должен.       Вова прокручивает детали ситуации у себя в голове и мало что понимает. Мало понимает, от чего так херово ему сейчас. Осознание пришло, может быть.       Это день рождения их общего друга был. Вроде все и хорошо было, шутили-веселились, а потом, когда все уже успели изрядно выпить и ушли танцевать, в комнате остались только они. Диалог сначала шел вообще ни о чем, и Вова, наверное, даже не вспомнит, о чем была речь. Отчетливо он помнил, как они из обыденных разговоров перекатились в обсуждение его с Алиной отношений, от чего (да и не только, алкоголь тоже роль играл, наверное) на Вову накатило раздражение. Он не помнит, о чем Хесус говорил, только одну шутку отчётливо запомнил — «Ну, зато теперь у меня нет потенциальных препятствий», — Хес издал смешок, как и на стримах обычно, а Вову коротнуло, и он ответил грубовато как-то.       — Ну, я ж не гей, так что у тебя осталось одно, основное препятствие.       Он замечал раньше, как Хес смотрит на него. Ловил взгляд. Порой это были короткие, направленные в никуда сигналы человека, конкретно задумавшегося о чем-то. Порой он смотрел ласково, по-родному как-то. Вова ловил и радовался, что у него есть друг, который так на него смотрит.       Было стихотворение какое-то, про женщину и немого солдата-инвалида. Не сказать, не написать не сможет, но будто хранит что-то важное и желает сообщить тебе об этом, но все, что может — смотреть жалобно в душу, надеясь, что глаза могут сказать за него все, все те терзания, что хранятся в нем, копятся, будто закачивают воздух в переполненный баллон, и кажется, будто он вот-вот лопнет. Его некуда, нечем излить. Совсем.       Вот так смотрел Хес на него в тот момент. И, наверное, смотрел так всегда, когда Братишкин отрицал любую взаимосвязь на публику, чтобы не теребить детективные способности их дорогих зрителей лишний раз, так как ничего между ними нет. Раньше Вова просто не замечал. Вове было похуй. Сейчас, когда Хесус, видимо, все переосмыслил, он тоже смотрит так, будто ему похуй. Теперь это, кажется, задевает Вову, который тоже все переосмыслил. Задевает потому, что Алексей — взрослый человек, который ему ни одного слова не сказал в ответ на эту завуалированную грубость, который молча смирился и забил, сменив подход. А Вова ведёт себя как семиклассница сейчас, и это и бесит, и стыдно вроде, но хуже от мысли, что он жалеет.       Всегда ведь была и есть стена недосказанности между ними, которая восполняется тем, что они понимают друг друга и так. По эмоционалу. И сейчас Семенюк может легко понять, почему и из-за какой фразы отношение друга к нему так перевернулось.       Ему не хочется произносить это вслух, не хочется даже в мыслях.       И эх, случилось бы это с любым другим человеком. Да и случается, блять, Вова ж всегда всем грубит и быкует, как петушара, тем более сам это признает. Но лишь с одним ебучим Алёшей становится до ужаса за свой же петухизм стыдно.       И Владимир не дурак, он же прекрасно осознаёт, почему.              Дождь снова стихает, а Вова все стоит там, мозги скрипят. До Вовы доходит собственно выуженная информация долго. Видимо, он действительно начал трезветь, раз может спокойно построить хронологию событий. Это радует. Кроссовки промокли насквозь. Мимо проезжает машина и резко тормозит по огромной глубокой луже, останавливаясь около подъезда и обдавая Вову грязными брызгами с ног до головы. Семенюк смотрит на водителя хмуро, разворачивается на пятках и прикладывает ключ-карточку к намагниченному кружку, хлопает подъездной дверью под надоедливое пиликание электронного замка. Сейчас ему определенно нужно закинуть вещи в стирку и помыться самому, потому что щедрая весна оставила весь многодневный запас грязи в заледеневших сугробах, благополучно растаявших и стёкших в лужи, вода из которых сейчас покрыла Братишкина и всю его одежду целиком.        Во всех квартирах гулкая тишина, шаги отражаются от стен глухим эхом, и это триггерит немного, люди спят все-таки. В квартире тихо — Старый стрим закончил. Компьютер впал в спящий режим и тихо загудел, когда Вова вдарил по пробелу, попутно аккуратно снимая толстовку, с которой уже не лила, но ещё капала вода. Зачем он, долбаеб, пошёл в спальню в этом — да хз. Вытрет потом, какая проблема.       Горячий душ облегчает жалкую душонку, метафорический лед тает. Вова роется в пустом холодильнике и ворчит что-то про поход в магазин, достаёт кусок холодной пиццы и направляется в спальню, садится за комп и запускает необходимые программы, зажимая жрачку в зубах. Включает вебку и морщится от полуотёкшей, полусонной рожи. Подрубает стрим. Спать смысла уже нет — на часах три утра, а вставать он собирался в шесть, чтобы успеть привести квартиру в порядок к приходу Ильи. Три часа — ни о чем, только хуже себя чувствовать будет.       Зрители собираются быстро, особенно после поста в телеге. Чат летает, но периодически Вова замечает мелькающее от смайла к смайлу «про тебя Хесус спрашивал». Хмыкает и решает проигнорировать и посмотреть после в одиночестве, потому что упоминание старого друга сейчас вгоняет лёгкую грусть во вроде бы уже чистый разум.       В шесть Вова закругляется, как и предполагал, откланивается под возмущения чата — хули коротко-то так? — вырубает трансляцию и откидывается на спинку стула, сложив руки на загривке. Надо перевести дух и продрать глаза, которые неимоверно сушит. Вова снимает к черту гребаные линзы и надевает очки, после чего поднимает свою отяжелевшую от недостатка сна задницу на такие же отяжелевшие ноги и, заварив кофе, принимается за дела.       Коряков приходит к десяти. Вова встречает друга на пороге, и тот смотрит с беспокойством на него. Ну, тут грех не побеспокоиться — Семенюк бахнул кофе и умылся, но выглядел все равно хреново после тяжёлой и бессонной ночи.       — Ты в порядке вообще? — интересуется Илья осторожно. Вова машет рукой. В принципе, Илюшка — тот человек, которому рассказать будет не стыдно и не стремно. Потому что он умный не по годам и понимает его вроде всегда, и Братишкин никогда ещё не жалел, что его в сквад взял. Братишкин вообще жалел, наверное, только о том, что Гайку взял, в своё время. А ещё о том, что Хесуса взял. Потому что если б не ебаный Хесус, то Вова бы и не жалел. Вова бы не злился на малую за то, что ситуация с ней вывела лучшего друга на слёзы прям на стриме, пусть он и не понял тогда реально, че рыдать-то из-за неё.       Вова старался не думать тогда о том, что он бы никогда его слез не допустил.       Если бы да кабы, блять. Семенюк заторможенно улавливает слова Ильи насчёт нового трека, в котором Вова должен принять непосредственное участие, но возвращается в реальность не сразу, тонет в мыслях с завидной периодичностью. Коряков треплет его по плечу.       — Але, Вова, — щёлкает пальцами перед лицом Братишкина, и тот кивает, снова возвращаясь в реальность.       — Я тут.       — Тебе поспать нужно. — Твёрдо заявляет товарищ. Вова знает.       — Ага. Я че-то не рассчитал свои силы. А насчёт текста-то что?       — Да поспи иди, не запомнишь ведь нихуя. А лучше расскажи сначала, чего побитый такой. Видно же, что гложет что-то.       Вова думает, что он пиздецки рад тому, что в его жизни есть такие друзья. Он пожимает плечами и вываливает все как на духу: и про Хесуса, и про душевные его терзания. Илья смотрит на него теперь тоже заторможенно, и ему на лоб хочется обезьяну с тарелками прилепить, чтоб по канону было. Мазеллов молча вкуривает, а затем понимающе кивает. «Влюбился, что ль?» — ждёт Вова, но ответа не получает.       — Слушай, брат, ну мне тут даже сказать нечего кроме того, что тебе с ним поговорить нужно, — Илья тянет начало предложения, будто слова даются ему с трудом. Вова понимает. Он бы тоже опешил. — Мы сегодня, кстати, опять собираемся у Макса. Придёшь? Только выспись сейчас, умоляю, нам нужен весёлый Вова, а не такой овощ. Развеешься, тем более.       — А Хесус будет?       — Да, скорее всего.       — Ага, значит. Слушай, я буду там как довесок к колбасе. — Показушно вздыхает Вова, ища дополнительные отговорки, чтобы не идти, закатывает глаза и улыбается. Намёк на то, что в компании старикана ему проводить время сейчас явно неохота, будет понятен даже дураку, но Илья сам на него как на дурака смотрит, поэтому Семенюк задумывается.       — Ну, с тобой веселей, пойдём, — почти что умоляет Мазеллов, не говоря даже уже про необходимость адекватного разъяснения отношений с Хесом. Умоляет, бляха. Не то чтобы для него это было удивительно. Ради этого можно было бы и пойти, но с другой стороны — Старый там будет, а эта мысль отбивает желание вообще выходить из дома. Вова хмурится.       — Тоже мне, клоун… на этот случай у вас Дед есть.       — Да он опять будет в сторонке стоять, будто его и нет вообще. До башни ему наши тусовки. Вот кто тут довесок к колбасе. Неплохой довесок, между прочим, но кислый, как молоко для блинов.       Вова ещё ломается пару минут и соглашается. Собираются они поздним вечером, а значит, Семенюк может спокойно лечь и вырубиться на несколько часов, не беспокоясь о времени.       — Чувак, я у тебя тут поработаю пока один тогда, раз пришёл. Делать больше нехуй. Заодно разбужу, когда время придет.       Вова одобрительно кивает и уходит на кухню с коротким пояснением:       — Я тебе чаю ебану, — слева гремит посуда, и Илья улыбается забавной формулировке.       Через полчаса Вова уже спит на диване в гостиной, так как Коряков постоянно включает какую-то качающую хрень, а это давит на нервы (при его данной сейчас цели выспаться) и видит второй сон, точнее, не видит ни одного.              — Але, Вова, — Илья толкает его в бок и поднимает за плечи, щёлкая пальцами перед унылым лицом. Вова от этой фразы чувствует дежавю. Слабо кивает и потягивается, после чего сползает с дивана на пол и встаёт.       — Я ебал вафы веферинки, — честно признаётся Владимир, ворча сквозь набитый зубной пастой рот. Илья отзывается смехом из коридора, отправляет голосовое с этой фразой в конфу и пишет «Вова будет». Стинт ржет капсом в ответ, и Вова выхватывает у Мазелова телефон, после чего включает гс и по-доброму усмехается. Мол, че охуел? Но по-доброму. Вова шароебится по квартире минут пятнадцать и заваривает Илье очередную кружку чая, после чего они собираются до конца и выходят, сначала — Вова, машину ж прогреть нужно. Прохладный ветер все также обдувал кожу, хоть и звенела капель уже. Затем — Илья, выбегает из подъезда, прихватив с собой флешку. Просит воткнуть в проигрыватель, как Вова и поступает. Из динамиков слышится пустая мелодия без слов. Но мелодия, надо сказать, звучит шикарно. Вова молча кайфует от битов, а затем коротко Илью хвалит. Даже уточнять не надо, че это вообще — для трека, сто процентов, не стал бы иначе Коряков этой херней маяться. А так он аж засветился от радости. Впрочем, как и обычно.       Вечерняя весенняя Москва выглядит завораживающе, потому что все баннеры с приходом марта резко сменили на яркие, цветочные и чересчур весёлые. Ими весь город сейчас увешан, а птицы важно сидят на фонарях, освещающих проспект, и небо чистое-чистое, такое темно-голубое и беззвездное, хотя белый блик в сгущающихся сумерках мерцает уже давно. Вова с Илюшей паркуются рядом с домом Макса и залетают в подъезд, Вова бренчит пакетом с выпивкой, которую они купили по дороге, чтобы с пустыми руками не приходить. В просторном зале уже расположились ребята, кто где, на подоконнике, диване, у огромной колонки. Макс с Нелей вышли их встречать, и пока они вешали куртки, Вова быстро вручил им пакет, поручкался со Стинтом и проскользнул в комнату, наполненную движем, по привычке ища знакомый, высокий чёрный подъезд среди разноцветных макушек. Хесус, как и ожидалось, сидит поодаль от всех остальных, в афк на весь вечер, можно сказать. Семенюк сразу идёт к другу и падает рядом, перехватив банку безалкогольного. Выпивать сегодня не хочется вообще. У Хесуса в руках стеклянная бутылка с пепси, поэтому он, кажется, разделяет Вовины чувства.       — Привет, как твои старые кости? — решает начать диалог Вова, хотя и в тишине, в принципе, сиделось неплохо.       — Баян, придумай че-нибудь новое. — Хес хохлится, и Вова усмехается.       — Привет, как твоя пожилая потенция? — хитро улыбается, радуясь хорошему подъебу.       — Все плохо было, пока тебя не увидел, — Вова виснет. Шутить об этом после предыдущей ситуации на этом же месте дико стыдно. Особенно перед Хесусом, который диалог все равно поддержал. И вообще, друг выглядит расслабленным, так что хорошо все.       — А как дела, если серьезно? — Вова откидывается на спинку дивана и внимательно смотрит на Хеса, а тот задумывается.       Они сидят в самом углу комнаты, куда не попадает красный свет, включённый Нелей для пущей атмосферы. Музыка играет приглушенно, и многие танцуют, дурачась, а другие — сидят также по углам и пьют либо молча, либо тихо переговариваясь. Раньше Вова потанцевал бы тоже с Алиной, но сейчас ему не с кем, а сама девушка даже не пришла. Возможно, он поступил как мудак, а может, она просто уже не видела смысла цепляться за сквад, учитывая то, что тут ее бывший. Нет, Семенюк не виноват, что ничего к девушке не испытывает. Так просто получилось, это нормально. Ему не стоит грызть себя опять из-за неё, да? Хесус молчит с минуту, а затем берет в руку колу и отхлёбывает, после чего медленно отвечает:       — Недавно были проблемы в личной жизни, но сейчас все ок.       Вова на подсознательном уровне испытывает тревогу.       — Есть кто-то? — безразлично спрашивает он, смотря на банку Старого, стараясь сохранить нейтралитет.       — Неа. И не было. В этом и была проблема, — Хесус тихо и коротко смеётся, это даже грустно не звучит. Когда его что-то грызёт, он смеётся натужно и лицо у него грустное, поэтому Вова понимает, что сейчас все действительно в норме. Вова понимает, что дело, скорее всего, в том недавнем происшествии, и проблема в личной жизни — он сам, и оттого, что уже все в порядке, почему-то становится страшно и обидно.       — А у тебя как? — Хес решает нарушить недолгое молчание.       Вова сглатывает. Мороз бежит по коже, несмотря на жуткую духоту в помещении. Сказать хочется. Очень. Братишкин усмехается немного печально и тоже подносит банку к губам. Все проблемы и волнения накатывают вдруг снова, хотя до этого сохранялось некоторое безразличие, нагоняемое теплой атмосферой.       — У меня тоже личные проблемы недавно были, сам знаешь. Только вот… сейчас тоже они есть. И не с Алиной связаны.       — Расскажи что ли, — просит Хес участливо. — Может, легче станет.       — Я б рассказал, — начинает вкрадчиво Вова и мысленно усмехается, — но они конкретно с тобой связаны, поэтому это глупо будет, Старый.       На лице Хесуса прямо сейчас такое сильное недоумение, и Вова думает, риск того стоил. Сейчас почему-то он одновременно злится на Хеса и стыдится за себя. Потому что виноват он. Ему сложно, и хочется высказать это все Алексею, но Вова пытается эти мысли пресечь, ведь его основная цель — восстановить мир между ними и разрушить стену, появившуюся из-за Вовиных слов, потому что чувствовал он, как никогда, что Хес к нему абсолютно холоден.       Но после этих слов в поведении Хеса что-то меняется.       — А ты все равно расскажи, — серьезно говорит Хесус и наклоняется к нему ближе, восстанавливая зрительный контакт. Вова загоняется.       — Не здесь, — просит он, и Старый с готовностью кивает, поднимается с дивана и тянет Вову за руку. Они вместе подходят к Стинту.       — Слушай, Макс, у нас, короче, дело есть, мы отойдём, — предупреждает коротко Хес, и Стинт провожает их понимающим кивком. Вова молчит, но тоже кивает Максу и подавленно идёт вслед за тянущим его к выходу Алексеем, который выходит в прихожую и кидает Семенюку куртку в ебальник, на что тот огрызается и молча ее натягивает.       — Мы куда и зачем? — тупо спрашивает Вова, который не понимает уже ничерта.       — Сча, — откликается Хес и по-хозяйски хватает ключи с полочки, чтобы запереть квартиру. Макс запасные специально для гостей тут всегда оставлял.       На улице зябко и влажно, а снег порой все еще хрустит под ногами и служит Панамским перешейком между островками суши. Когда огромные проталины заканчиваются, Вова неожиданно оказывается у продуктового. Хес вежливо открывает перед ним дверь, а Вова все ещё не понимает нихуя. В магазе они покупают Вовины любимые, дешевые, как в засранной новосибирской столовке (по рассказам Хеса), кексы и направляются к кассе, где Вова перехватывает айкос, но Старый ворчун в прямом смысле отодвигает Вову от кассы и сообщает кассирше об отмене электронки, а Вове — о том, что он идёт нахуй. Продавщица улыбается им вслед.       — Ну и нахуя ты не дал мне сигарету-то купить, блять? — злится Вова, когда они оказываются на уже давно как безлюдной улице — после двенадцати здесь только алкашня и забродившие школьники пробегают. Вова чувствует себя порой и тем, и другим.       — А мне нахуй не надо, чтобы ты во время своих пиздостраданий мне в лицо дымом дышал. — Заявляет Хесус и выглядит в целом каким-то хитро-заинтересованным, хлопает его по плечу. — Пошли.       «Куда?» хочется спросить Вове, но он молчит. Они заворачивают в рандомный двор и садятся на лавку. Дождь накрапывает, поэтому Хес натягивает Вове на голову капюшон и завязывает шнурок на затяжках, а сам накидывает плащ так, чтобы не повредить свою башню. Достаёт пачку кексов и раздражительно ей шуршит, после чего тычет Вове кексом под нос и заставляет есть, а сам с улыбкой за этим наблюдает, тоже надкусывая дешевую магазинную выпечку. В тусклом свете фонаря не видно, что у Вовы краснеют уши. Он ебал.       — Спасибо. Но это все нахуя? Я потерялся уже в событиях, — Вова вздыхает коротко. Он реально запутался.       — Норм атмосфера? Теперь рассказывай. — Ржет Хесус. Вова нихуя не понимает. — Ну, ты после этого путешествия в магаз больше не выглядишь таким расклеенным. Я подумал, так лучше будет. — Хес закидывает ещё кусок кекса в рот и внимательно смотрит на Вову. Тот вздыхает снова и ждёт, когда друг прожует, чтобы тот не подавился от неожиданности, а затем выдаёт:       — Старый, ты в меня влюблён?       Хес все-таки давится. Давится воздухом. Откашливается и смотрит на Вову внимательно, так, будто не боится совсем, но пальцы у него подрагивают.       — Ну. Да, Вов. Но после твоей фразы на днюхе у Макса я решил на это забить, поэтому легче уже. — Хесус держится ровно и спокойно. У Вовы в глубине души закрадывается чувство восхищения. Мысль, что его друг — действительно нереальный человек, но Вова молчит. Ждёт, скажет ли Хес ещё что, но тот лишь смотрит на Семенюка также, замерев.       — Блять. — Только и роняет Вова сначала, а у Хеса в глазах искры гаснут, и Вове больно становится, поэтому он на автомате хватает Алексея за руку. — Я типо… сука.       Он не знает, есть ли смысл рассказывать теперь все остальное.       — Я догадывался, почему ты вдруг начал ко мне так холодно относиться. Тем более после моих тех слов. Я думал, что меня совесть терзает, но я ж блять раз пять уж точно девкам отказывал, и не было такого никогда. Мне так жалко тогда было, что я типа… сука. И я думал долго над этим. Знаешь, че я овощ сегодня такой? Всю ночь у тебя на стриме сидел и не спал. — Вова поднимает на него голову и сжимает подрагивающую руку, мол, я здесь, все хорошо, ведь дрожь эта напрягает жутко, и желание успокоить возникает. — Эх, поработаешь нашим личным семейным психологом? Скажи вот, я реально в дурака старого влюбился, или это просто эмпатия?       Хесус замирает. Нервно ухмыляется и тоже сжимает чужую ладонь в своей, широкой до пизды. Руки у Вовы тёплые, а у Хеса холодные очень — мало того, что тощий, еще и кровообращение хромое. Почему-то сейчас он кажется в глазах Вовы тонким и крошечным.       — В старого дурака сложно влюбиться. Думаю, это эмпатия.       — А я не думаю. Диагноз?       — Долбаеб ты, Вова.       — Справедливо. Я, блять, понял, что жить без тебя не могу адекватно. И не слышать привычных тупых шуток в дискорде. И за свои слова, знаешь, сколько раз за эти дни пожалел? Пиздец просто. А ты, старый, живешь себе спокойно теперь, а страдаю на этот раз я. Даже обидно стало, вот такой вот я мудак. — Вова ржет, но задушенно, будто кто-то его заставляет. А Хес смотрит на него молча, а затем тянется ближе и обнимает второй рукой, укладывая голову Вове на макушку, и улыбается их разнице в росте.       — Пиздец, Вов. Ну реально, хуйня какая-то.       — Согласен, Старый. А я тебя, сука, поцеловать хочу. Только не по-гейски.       — Я попытаюсь, но обещать не могу. Только по-гейски и умею, сори.       Хес, на самом-то деле, в свои двадцать девять целоваться не умеет вообще почти, но у Вовы все равно селезенку с печенкой скручивает, и он обнимает друга? парня? крепче, а затем вдруг отстраняется и громко ржет, не успевая восстанавливать запасы воздуха в лёгких. Слишком много испытаний для его дыхалки за одну минуту. Хесус уже не смотрит на него, как на ебанутого. Он дикими, влюблёнными глазами смотрит, но все равно спрашивает:       — Ты че, с ума сошел?       — Я просто вспомнил, что мы в Москве, — хихикнул Вова.       — Не пизди, с чего тебя так вынесло?       — Представь, что с аудиторией будет, если узнают.       Хесус тоже угарает прилично, по привычке закрывая рот рукой, но Вова руку убирает и в испуганные глаза смотрит, а затем целует снова аккуратно.       — Хули от брекетов твоих было, если ты все равно комплексуешь? — возмущается Вова, а Хес плечами пожимает, но Вова считывает это как «иди нахуй» и тему не поднимает больше. Но это пока, у них ещё будет время, чтобы обдумать этот вопрос, а Вове почему-то очень хочется это сделать. Сделать что-то полезное для человека, которого любит, вроде как. Он не уверен. Нет, он уверен. Сложная хуйня, короче.       — Давай вернёмся к нашим уже.       — Расскажем?       — А от них нечего таить. — Твёрдо заявляет Вова и хватает с лавки кексы.       Дождь закончился, и лишь с мокрых ветвей льёт на их головы вода.