Оборотень

На вьюжной заре метёт алый снег — засумерилась заря: темно, как ночью. Воет ветер: метель утренние звёзды скрала, увела месяц за рога. Вьётся вихрь — а в нём чёрт вертится, на дудке играет, бьёт копытцем о копытце: справляет нежить ведьмину свадьбу. Гогочет, окаянная, по углам стучит. Прошёл вихрь с визгом и уханьем, улеглась метель. От снега легли на терем отблески — стал алым терем. Тяжко, сонно. Не звонят к утрене — у колоколов будто языки выстыли. Варвара сидит в тихой горнице. Не спит — у полуночи видела сон дурной, а девицы спят: кто во льду, будто в раке хрустальной, кто в светёлке среди трав — не добудишься. Скучает Варвара: спать бы, да сна нет — страх изнутри царапается. Глянула в окно: бежит по снегу белый горностай — чёрный хвост, в ворота скакнул и пропал. Села у зеркала, зажгла свечи — чадят свечи, не светят. Вынула из ларца усерязь, бусы из багряной венисы, из амефиста — камни холодны, как слёзы: ими девы небесные плачут, а водяницы в ладонь собирают да на нить нижут. Перебрала Варвара убранства. Примерила — вздохнула, рассердилась на саму себя: всё сняла, а ключ оставила, спрятала в рукаве. Заплела косу и снова стала строгая: брови сомкнулись, глаза — прорубь тёмная, в лице ни кровинки — ждёт. Не к добру сон видела — явится. Смотрит Варвара в зеркало и думает о князе безликом. У него от злобы разум помутился — заживо дьяволице душу отдал. В чёрном зеркале — пустота, не видно в нём его бледного, дикого лица: только алый рот да очи страшные, жгучие проступают в пурпурно-гладком оперенье. «Хочешь, княже, — шепчет зеркало, лукаво убаюкивает, — хочешь, как Вольга, серым волком перекидываться, гнедым туром — золотые рога, ясным соколом, щукой зубастой?» Ходят во мгле зеркальной три алых месяца, в голове шум — бесы воют, а шёпот всё елейней, всё злей: «Отдай мне, княже, самую малость, безделицу». На всё он согласен — тело слабое, человечье опостылело. Ах, как захохотала тьма! — так и впилась в сердце: наточила когти. Пастью душу из-под рёбер выела — и от бешеной, дурной крови залоснились лазоревые пёрышки. Век за веком идёт, вот уже три прошло — а он, околдованный, так и мается. Ударила молния в проклятую его хоромину — пополам расколола: проросли в ней кривые дубы — сохлые, вороны на них грают. Нет ему нигде места: спит князь в провалившейся могиле, в волчьей норе, что в осинных корнях, да в сугробе под тыном. Оборотень! — шепчут. Оборотень — да не такой. Волколаки вывёртываются наизнанку, ломают кости, выкручивают жилы: под кожей у них, под мясом — шерсть. Ищет волколак в чащобе пень заклятый, о двенадцати ножах — перекинется, на шерсти снова мясо нарастёт, зубы втянутся — станет человеком. Вот только князю, сколько бы ни перекидывался, собой не стать — и лица не вернуть. Обернётся совой — чёртовой птицей, обернётся сомом — конём чёртовым, а собой — никогда. А там, в чёрном зеркале, комкают его сердце в когтях — рвут на части, потешаются: «Сделай так, как велю, и получишь лицо назад». Одного только и не скажут — всякая дева знает, как его от пытки избавить. Задумалась Варвара: и она знает — да вот только не жалко ей князя, не жалко ничуть. Пошептала — её ветер слушается! — и заходили ходуном двери, захлопали ставни, вихрь вошёл в окно — завьюжил. Заколыхались сухие травы: тирлич, плакун, нечуй-ветер — Марья их принесла. От плакуна, говорит, бес плачет — не подойдёт к тебе; тирлича нежить хуже ладана боится — не обольстит тебя змей, оборотень не подступится. Да только пустое это. У Варвары — свои заговоры. — Кулла́, кулла́! — пустила слова по ветру. — Загрызи его, змея-медяница, выпей очи, выжри нутро. Заешь его, пёс в свищах, растаскай кости по полю. Воля моя крепка, как бел-горюч камень. Хлопнула дверь — застыло на губах ворожейное слово. Выстлалась по полу мгла, пошли шорохи да скрежеты. Страшно Варваре: разбудить бы подруг! — да не успела. За плечом её, в зеркале, померещилась марь: так-то — по ночам на себя любоваться, чёрта звать — явился. — Чур меня! Приходи вчера, — вскинулась Варвара, под иконы встала, а тьма посмеивается. — Боишься, царевна? У тебя тень, у меня — нет. Семь дверей изорвал железными когтями, семь дверей исклевал медным клювом, семь дверей сами собой отворились. Чарами чаровали, наузы навязывали, в царстве подземном — за рекой огненной, за горой стеклянной — запирали, а не устерегли — вот он я. Варвара вгляделась во тьму — та не шевельнулась: лишь льдисто, как покойницкие свечи, загорелись глаза. — Покажись! — приказала. Выполз Морок из угла змеем: чешуя в сумерках — аспидно-черна, сизый гребень топорщится; сложил когтистые, как у нетопыря, крылья — зашипел мягко, паточно. Обвил ей ноги, стан — змеиным языком шею тронул, уткнулся рылом в белое горло. Варвара вспыхнула, замерла — дрожащими руками насилу оттолкнула змея. — Что, не нравлюсь тебе, Варвара? А так? Ударился оземь, как летавец — только что искрами не рассыпался — скинул переливчатую кожу, обернулся человеком: и стал красив, бледен. Такой посмотрит — сердце выжгет дотла, войдёт во сны, замучает: высохнет девица, станет худа и прозрачна, словно из неё кровь выпили. Склонился, взял Варвару за руку — а сам-то холоден, нежив. — Отдай ключ, ненаглядная. Греха в этом никакого нет. Я тебе принесу венец скатного жемчуга — у царицы русалочьей украду, когда выйдет она из воды расчёсывать тинистые косы; полотна лунного, что мертвецы на колокольне белят, перстней без счёта — таких ты не сыщешь у отца в сокровищнице... Будешь хороша, как невеста. Я тебя уведу в свой чертог — не смотри, что там пусто и стыло: по полу золото, каменья разбросаны — всё твоим будет. Блуждай по покоям, отворяй двери настежь — я и слова не скажу. Только отдай ключ. Нахмурилась Варвара, не заалела. Вынула из-за пояса нож — напротив груди выставила. Морок засмеялся: истаял, как дым — развеялся туманом. Встал посреди горницы пламенным, мерклым столпом. Окутал собой Варвару — в лицо ей, невидимый, дышит: — Ты меня не убьёшь. Во мне ни плоти, ни кости нет. — Лжёшь, — Варвара перекрестила нож и кинула наотмашь. Нож прошёл насквозь, рассёк дым — и кровь брызнула на половицы. Морок зашипел от боли — чёрной тенью забился в углу, скорчился: обернулся лунь-птицей — не смог взлететь, волоча крыло — серебряным пухом, как снегом, всё запорошил; обернулся волком — взвыл, лапу поджал и лёг, тяжело дыша. Взглянул колко, мрачно — что, дескать, изувечила? — и стал ей, Варварой: тотчас вымок рукав, цветы вышитые выбагровели; кровь-руда засочилась сквозь тонкие, девичьи пальцы. — Какая догадливая, какая злая. Ухмыльнулась Варвара, подняла нож. Удивилась — кровь горячая, алая: не смоляная, как у змея, не плавит железо, не травит тело — совсем человечья. Смотрит Варвара на себя в нём — на гневное, побелевшее лицо; на багровое, страшное пятно — и как будто жалеет. — Уходи, Морок, пока солнце не встало. Ничего я тебе не отдам. Задрожал Морок от злости, вышел из тьмы. Вытянулись когти — кривые серпы, выросли зубы в три ряда; из псиных обглодков, что на гноище лежат, соткалась плоть. Встал над Варварой: упырь упырём — и изъеденным, чумным пальцем коснулся её щеки. Обжёг могилой и прелью, осклабился, а вместо языка — чёрная гадина. Схватил Варвару за руку, за самоцветное запястье — всю изранил. Душит, давит. — Мука одна с тобой. Отдай мне ключ, ворожейка. С тобой покончу — за других примусь. Варвара взгляда не отвела — гордо, надменно смотрела на него. И от взгляда её — страшного, неласкового — попятился Морок, сжался. О ту пору зазвонили колокола. Знает Варвара, что ни звона, ни крика петушиного он не боится, а всё же осмелела. Бьёт колокол. Лезет в окно красное, холодное солнце — Мороку будто калёную иглу в висок вонзили: кривится по-зверьи, изнывает — а виду не подаёт. А солнце всё краснее, а колокол звонче... Не выдержал, отпустил её. Скользнул мимо неё, протиснулся тёмным дымом в оконце — прошипел на прощание: — Смотри, Варвара, зааминишь двери и окна, а я всё равно приду. Варвара молчит — и прячет нож у груди. Вся восковая, белая от страха. Подошла к окну: тянется по снегу алость, будто рябину измяли — только не видно никого. Тронула клинок ненароком. Сладко, горячо жжётся нечистая кровь — как змеиный хобот, ласкающий тело, и Варвара в сердцах опускает руки. Вьёт заново заговор: как ему человеком не стать, так и ей не вянуть и не сохнуть, огнём-пламенем не гореть. Замкнула тоску — в море выкинула. Не хочет Варвара его полюбить, а полюбила бы — и спало заклятье. — Уж как я для тебя, для милого, окна ножами утыкаю, над дверью гвоздь воткну, — шепчет Варвара, а сама украдкой смотрит, как ветер кровавый след заметает. Окна и двери зааминит, а печную трубу — забудет. И будет ждать, покуда не явится, ненавистный. Звонят колокола.