а кто бы говорил?

      Духота. Ебучая духота его всегда настигала на входе в дом. В этот раз было то же самое и предчувствие всего самого наихудшего вдолбилось в прокуренный мозг, как что-то необратимое. Их большой дом был образцом идеала, как снаружи так и внутри. Чего сказать нельзя было о жителях самого дома… о нём самом так тем более.       Тойя с выдохом открыл дверь и молчание окутало его с ног до головы, так же как и мрак. Вечер стоял прекрасный и всё бы ничего, но тишина в доме была неестественной и оттого более неприятной. Пара шагов внутрь и сердце падает куда-то в пятки от вида младшего брата, что на кухне пытается придать своим ссадинам и новым ожогам человеческий вид. Будто, хуй знает сколько, переломанные пальцы могут открыть маленькую баночку с заживляющим кремом. Шото шипит, кривит лицо от тупой боли по всему телу и с трудом умудряется вскрыть заветную банку. Шумный вздох заставляет гетерохрома напрячься и приготовиться к новой трёпке, но как только он замечает в проходе старшего брата, улыбка натягивается сама, без спросу, без уточнения, что это именно то, что необходимо показать ему. Всё хорошо и не может быть иначе. Гадкое ощущение подбирается к обоим, обнимая со спины, снова приходится лгать в лицо, чтобы всё выглядело «красиво». Красивая картинка жизни, всё стало хорошо, как только ты ушёл. Просто не возвращайся, не заставляй мириться с ложью и будет прекрасно. Никто сожалеть не станет, по крайней мере, вслух этого не скажут.  — Я не слышал, как ты зашёл… Научился быть бесшумным ниндзя? — Младший смеётся со своей додумки и протягивает руку с новым, покрывшим почти всё плечо, ожогом, чтобы хоть как-то утихомирить боль, расстерев по ране обезараживающую мазь. — Я обучился вот новому приёму, хотя папа сказал, что дерьмово получилось…       Улыбка на его лице никуда не пропадает, он рассказывает об «огненных» успехах и продолжает мазать рану, что скорее всего затянется в уродливый шрам, Тойя знает, куча таких вот уродских у самого по всему телу рассыпана, мешая просто дальше жить. Он уже заебался объяснять разным придуркам, что это всё фигня, теперь только посылая их куда подальше, лишь бы не затрахивали болтать за больные шрамы. Неудачник, ничтожество и просто хлам семейства Тодороки. Больше никто. И каждый норовит макнуть в эту грязь лицом.  — Я не обучался этому, инстинкт самосохранения показал, что быть тихим — это необходимость и, как вижу, ты ещё не освоил этот урок… — Тойя не умеет не затрагивать неприятные темы, это парень тоже знает, уголки губ дрожат и Шото переводит разговор в другое русло, чтобы меньше вспоминать какие травмы приходят с криками и воплями от боли.  — Я буду поступать на геройский факультет…  — Как отец и завещал, да? — Шото вздрагивает, когда слышит приближающиеся шаги, откладывает подальше от себя все нужные мази и бинты, но на кухню так никто и не приходит. Чувство злости пробирает голубоглазого от реакции ребёнка и стебать брата уже не хочется, не тогда, когда пламя поднимается будто вулкан, а к горлу подкатывает тошнотная волна. Улыбка, такая доброжелательная улыбка натягивается на лицо, что самому становится противно. — Он же не выходил из тренировочного зала?       Один кивок красно-белыми волосами и Тойя срывается с места тихо и без видимой агрессии, чтобы брат не пошёл следом за ним. Разнимать их ему точно не стоит. Мужчину он не находит на месте. «Пошёл геройствовать, не иначе» — в голове Тойи это звучит ни капли не комплиментом. По дому он проходит и слышит всё ещё разрывающую тишину. Шото не стал говорить, кто дома находится и так было понятно, оставил всё «интересное» брату и засел в комнату, чтобы хоть немного перевести дух и отдохнуть от давящей обстановки.       В свою комнату он заходит лишь на мгновение, скинуть рюкзак, да переодеться во что-то менее формальное, не мять же форму академии? Соседняя комната слышится лёгким постукиванием по клавишам и Тойя лишь едва заглядывает к Нацу, чтобы убедиться, что тот в порядке, и проходит дальше, мысленно радуясь, что на нём нет меток от «учений» отца. Разговаривать с ним уже было бесполезно. Тойя помнил короткий разговор с братом перед тем, как свалил из дома. «Ну и вали нахуй! Без твоих выебонов выживем! Всё изменилось, а ты продолжаешь цепляться за прошлое… Не возвращайся больше никогда!» И ведь только с ним брюнет решился попрощаться… Это, вроде как, никак на нём не отразилось, но домой Тойя больше не приходил.       К сестре страх зайти был высок, но всё же легко постучав в дверь и увидев за ней удивлённые голубые глаза за стёклами очков, чувство тревоги немного успокоилось.  — Ты же клялся по нескольку раз на день, что ни за что не вернёшься домой на выходные или это твой тот самый неожиданный визит? — Девушка с красными прядками в белых волосах неподдельно радовалась, обнимая его за шею. — Боже и это человек, который говорил, что будет героем номер один, а в итоге всё такой же хилый. Ты нормально питаешься хоть?  — Это было давно и я буду рад, если забудешь об этой детской глупости, — Фуюми покрепче обнимает его и лишь после отпускает, чтобы рассмотреть практически забытые черты лица и новые едва заметные бледные ожоги. Совсем несознательно Тойя подмечает кучу косметики на её кровати и рассматривает девушку, по её лицу всегда было видно, когда она привирает. — У тебя парень появился, раз ты так упорно марафетишься?       Она слегка краснеет, голубые глаза разбегаются по пространству в поиске ответа, лишь отрицательно качает головой и нелепо смеётся.  — Да кому я нужна, братик? От меня шарахаются с немыслимой скоростью, когда узнают, кто отец такой красотки, — пальцами он стирает часть размазанной тоналки на её щеке и едва улыбается, замечая там фиолетовый-багровый синяк. Сука… Эта огромная мудила ещё и до Фую добралась… Голубые глаза не выдают правды, ни одни ни другие, она растушевывает то, что успел стереть парень. — Я же столько приводила себя в порядок… Тойя, как так можно?  — Оно просто расстёрлось по твоему лицу, там всё замечательно. Да и подумаешь, что папаша — злостный герой? Можно же не с первого свидания вываливать эту информацию, да, мелкая дурёха? — Аккуратными движениями он поправляет ей пучок на голове, но Фуюми неосторожно бьёт его по пальцам и обиженно сопит на неприятное с детства обзывательство.  — Я с тобой не разговариваю больше, — девушка дуется и захлопывает вход в комнату, Тойя остаётся перед закрытой дверью и слышит недовольное бурчание за ней. Все расселись по комнатам, как в скорлупе закрылись. И в этом всём виноват только один человек, может два. В голове щёлкает сама причина возникновения их семьи и к виноватым он смело приписывает и себя, прекрасно понимая, что виновен в чём угодно, похуй в чём, но виновен. Вариант встретиться с мамой ему кажется совсем адекватным. Сколько раз Тойя обходил её стороной, сам не помнил. Он идёт в другое крыло и стучится в массивную дверь. «Не откроет — ладно, такое уже проходили. Откроет — может что-то, да объяснит, наконец…» — во взъерошенной голове брюнета варианты пролетают с невероятной скоростью, дверь перед ним открывается и на пороге из мрака появляется женщина.       И лучше бы он не подходил к ней, лучше бы не стучал в дурацкую дверь, лучше бы собрал младших и на разговор вывел, а не видеть обдолбанную в край мать. Это и матерью то уже не было, или по крайней мере что-то на неё издали похожее.  — Тойя? — Серые глаза неверяще рассматривают парня перед собой, улыбка на её лице выглядит пугающе. — Ты надолго?       И этот вопрос звучит странно фальшивым, будто она и вовсе не рада его видеть. По серым глазам он это замечает и выдыхает тихое:  — На день, всего лишь, — и последующая реакция на его слова ему достаточно знакома. Он ей нахуй тут не сдался. Папаша подсадил её на гремучую смесь препаратов и только тому врачу известно, что с ней раньше произойдет: передоз от «лекарств» или сам мозг откажет в такой прекрасной функции, как думать.  — Энджи будет рад тебя увидеть, — Она треплет его лохматую голову и неожиданно для них обоих обнимает. От этого становится только больнее, чем точно знать, что ты не нужен. Он отстраняется от неё так же быстро, как если бы она была раскалённым утюгом, а он неподготовленной к прикосновениям ладонью. — Он в последнее время только о тебе и говорит… Жаль, что ты так не часто дома бываешь.  — Я учусь и работаю, это отнимает много времени и нервов, — Тойя не знает, куда деться от неприятного разговора и старается увести его подальше, как можно дальше от всех отвратительных тем. В этом доме по другому и не могут. Все каким-нибудь образом затронут за самое больное и ни за что не извинятся. Так не принято. В их случае они могут приносить только боль, так положено. Так правильно. — Твои младшие тоже учатся и, на минуточку, живут дома, а не где-то там и не пойми с кем… Ты ещё ребёнок, тебе же еще только пятнадцать…  — Мне семнадцать, мам, — духота возвращается к нему и дышать становится невыносимо от присутствия рядом с этой женщиной. Он сглатывает мерзкий комок и едко тянет. — Мне нужно всего заставить отца подписать кое-какие бумаги, что я теперь точно самостоятельный, а то он мне снова устроит шикарную жизнь за гроши. Я после последнего раза не сразу смог встать на ноги, так и работодатель поспешил найти мне замену на работе, раз я такой проблемный.  — Это было для твоего блага, ты же никак этого не поймёшь. Он старается ради тебя, а ты плюёшь на это всё, мог быть и благодарным немного…       Смех срывается совсем невеселый, он улыбается на её оправдания и не может поверить, что ЭТО его любимая матушка.  — Я запомню твои слова, мам, я запомню… — Рей приглаживает его топорщенные волосы и кивает.  — Будь умничкой и выслушай всё, что скажет отец по поводу того, что самостоятельность — это не только съехать от родителей, но и понимать, что ты делаешь…  — Я знаю, что делаю, — костяшки на пальцах белеют от незнания, как оторваться от гадкого разговора с матерью. В ушах колотит только одна фраза: «Дождись отца и уговори его. Тебе уже говорили не вмешиваться во всё это. Они сами выбрали такую жизнь. Они этого хотели… Да кто там выбирал? Они ещё слишком мелкие, чтобы пытаться сбежать от них…» — Я поговорю с ним и буду надеяться, что меня он тоже услышит.  — Только не смей вываливать на него свои проблемы, он вкалывает и старается ради всей семьи…       Голубые глаза смотрят сквозь женщину. Ему больше не хочется слышать, как она продолжает говорить о том, что Старатель весь из себя хороший и заботливый. Он тянет лисью ухмылку и отрава, мерзкий яд из слов сам вытекает из его гнусного рта:  — Я заметил его старания, попрошу его обучить и меня таким приёмам, чтоб потом снова кожа пузырилась, будто она и не своя, а так чужая…       Пощёчина разряжает обстановку, Тойя молчит на это, хоть сейчас и высказался бы с удовольствием, но что поймёт женщина с промытым мозгом? Верно, его она не поймёт, даже слушать не станет. Для неё Тодороки Энджи чуть ли не святой… Ебаный серафим.  — Шото не перечит ему, почему тебя это так задевает? Детская обида, что сам не годишься в герои? — Серые глаза непонимающе разглядывают его, а у самого смесь из ядерных чувств мерзости и отвращения, что сама мама, блять, не видит, что в их семье пиздец происходит. — Ты всё ещё обижаешься на то, что получился таким вот? Неудачным?  — Ты хоть слышишь, как это отвратительно звучит, мам? — Сказать, что эта конченая хуйня, названная словами, больно делает ему — ничего не сказать. — Ты могла его хотя бы попробовать защитить от изверга в лице папаши-героя? Или тебе настолько приятна мысль, что эксперимент удался? А о нём ты думала в последнее время?  — Ему нравится, раз он сам идёт к нему. Добровольно. — Рей раздражается от вида старшего сына. На тон выше никто подняться не осмеливается, в их семье все ссоры проходят тихо и почти незаметно. Но «почти» — это именно то, о чём невозможно молчать. Чтож, ей стало совсем насрать на детей почти сразу после рождения младшего. — Уж прости, что ты так же слаб телом, как и я.  — Это две разные вещи. Может, он просто боится того, что пламенный герой ему в очередной раз что-то сломает?  — Ты невыносим! Я не хочу слушать твою жалкую и пустую болтовню, что Энджи делает это намеренно, — она заходит обратно в комнату и ходит туда-сюда, пытается успокоить себя таким образом, но у Тойи совсем иные планы на разговор с ней. Попытка открыть ей глаза номер «хуй знает какой» и парень не уверен, что это вообще возможно.  — Правильно, мам, совершенно правильно. Именно по причине того, что папа делает это «ненамеренно», мы такие зашуганные и диковатые. Он же такой потрясающий родитель, перед ним все ничтожества просто. Нам на коленях перед ним ползать и лобызать его ноги, преклоняясь нашему светилу? Самый ублюдочный эксперимент стоит перед тобой и мне почему-то всё ещё больно за то, что мои младшие должны страдать из-за того, что ты, как мать, просто пиздец ужасна.  — Закрой свой рот, маленький подлец, — Рей выходит из себя и Тойя впервые видит её такой эмоциональной, разгневанной из-за совершенно другого ублюдка. — Я с ними живу и знаю, что им просто замечательно от того, что такой жалкий человек, как ты, свалил из дома и больше не достаёшь своими выходками. Я передам отцу, что ты так и не исправился, а до тех пор можешь не высовываться из своей комнаты… Ты наказан.       Тойя усмехается на её последние заявления, что она ему может сделать? Но маленький замочек тихо клацает на его ноге под удивлённый взгляд голубых глаз. Женщина на полном серьёзе надела на него браслет домашнего ареста, прямо как на какого-то преступника, и победоносно улыбнулась.  — Ты поговоришь с отцом, хочешь того или нет, здесь или в обезьяннике, если попытаешься снова сбежать, уяснил?  — Ты… ты где достала эту хрень? — Вопросы путают мысли и сбивают с толку, он только и успевает спросить про браслет, но женщина его даже не слушает. Не могла же Фую сдать информацию, что он скоро на короткое время вернётся? Или она всё же проболталась? Телефон в женской руке содрогается от вибрации и в следующее мгновение сквозь трубку Тойя слышит этот неприятный для слуха голос. — Ты его совсем разозлить хочешь, мам? Тебе ведь тоже достанется… Уверена, что не пожалеешь об этом решении?       Рей тихо обговаривает все интересующие её вопросы с мужчиной, игнорируя старшего ребёнка, Тойя наблюдает за этим разговором и всё больше удивляется. «Вот значит каким образом он весь из себя хороший…» Всё встало на свои места, отец изменился только ради неё и только для виду. Ничего не поменялось, только жить от этого не лучше. Он спускается вниз, шуганные зверьки сидят по комнатам и это ощущается неправильным. Неправильно, что Нацу в такое время сидит подолгу в комнате и не интересуется ничем. Неправильно, что единственная дочь должна жить в заперти, одиноко ожидая, пока папочка не крякнет или не сдаст её какому-нибудь ироду, похлеще папаши, ибо именно он большая помеха на пути к её счастью. Неправильно, что младший брат должен терпеть эти побои и кто сказал, что детей так воспитывают, прикрываясь тренировками?       Отец встречает его всё таким же неприязненным взглядом, как в старые-добрые времена, когда тот пытался выбить из парня его слабость. Увы, от слабого тела одними огненными пинками не избавиться. Старатель всё такой же: огромный и злобный, «любящий папочка» в своём естественном обличии.  — И вот ты снова дома, Тойя, — Энджи даже не пытается скрыть агрессию, она ощущается в воздухе, в двух метрах между ними, почти осязаемая, ещё немного и можно брать в руки.  — Удивительно, что ты тоже, — если пытаться, можно и вырваться из-под домашнего ареста, пусть и хуёвыми методами. Тойе только надо правильные слова подобрать, а дальше похуй. Это не важно. — А я так надеялся, что очередной злодей тебя покромсает… Жаль, пап, может быть, на твоих похоронах я бы поплакал.  — А ты всё продолжаешь ходить по лезвию, неблагодарный выблядок? Нравится, когда из тебя всё дерьмо выбивают? — Мужчина надвигается как неминуемая туча, ерошит непослушные чёрные волосы и в кои то веки проходит мимо него. Заваривает себе кофе и присаживается за стол, наблюдая за сыном. — Что тебя домой притянуло? Чем обязан твоему появлению? Внимательно тебя слушаю.       У Тойи руки чешутся вмазать отцу за его выходки, за то, что он увидел младших и совсем не рад их виду, но… Вечно это ебаное «но»… Жизненная необходимость притянула его домой, чтобы после свалить из этого ада и не вспоминать о нём даже в кошмарах. Помочь слепым глупцам избежать участи проживания с теми, кто не может по человечески воспитать хотя бы одно дитя. Из кармана джинс парень достаёт сложенный вчетверо лист и протягивает мужчине. Объяснять эту хуйню ему не хочется, пусть сам поймёт, что это. Бирюзовые глаза удивлённо распахиваются от прочитанного на бумаге, но почти сразу же принимают своё обычное состояние. Впрочем, всё как всегда.  — Нет. — Ответ чёткий и ясный, не требующий ещё каких-либо слов помимо короткого отрицания. Плечи подростка едва заметно вздрагивают от холодного ответа. Нет. Пожалуйста. Нет.  — Просто подпиши и всё, я не буду пятном вашей семьи. Ты же не хотел, чтобы кто-то порочил твою честь, что тебе мешает сделать это?       Мужчина усмехается в красиво исписанный лист бумаги, сжигая его своим дыханием. Бирюзовые глаза напротив лишь слегка моргают от этого действия. Мразь, а не герой.  — У тебя не получится, ты — слаб во всём, сам ты тем более не проживёшь в одиночестве, а отказываться даже от такого паршивца я не собираюсь, — пепел от бумаги ложится на стол, пачкая белую столешницу. Парня колотит крупная дрожь от сказанных слов в его сторону. «А может нужно всё усугубить, чтоб до всей семейки дошло?»  — Я нашёл… меня нашли люди, которые говорят обратное, и если мне будет необходимо покинуть этот адский дом, то я сделаю это без раздумий и встану на тёмную дорожку. Если тебе хочется и дальше фальшиво улыбаться, геройствовать и через раз говорить, что здесь всё прекрасно и замечательно, то могу тебя обрадовать — они тоже так думают и продолжат думать, пока в конец не осознают, что ты настоящий уёбок…       Энджи поднимается из-за стола, бирюза в глазах напротив не дрожит. Тойя понимает, до чего доводит эту ситуацию. Знает, что по-другому он не сможет открыть глаза младшим в семье. Отца не исправить, он прогнил своими геройскими амбициями и продолжает уничтожать то маленькое, что осталось от ментального состояния любого Тодороки. Мать с препаратов больше не слезет, это тоже понятно. Возможно своими действиями Тойя испортит последние крупицы отношений с мелкими, но оно того стоит и для него это главное. Немного колет в груди от осознавания такого факта, что спасти их можно, лишь пожертвовав одним. Неудачный эксперимент бьёт «вечного» героя номер два по лицу кулаком и ждёт, ожидает своей участи. Пламенный герой от слабого удара не двинулся нисколько, покрасневшая скула даже не саднит от этого.  — Это всё? Жаль, я думал, что в тебе хоть что-то есть, а ты действительно жалок… — красноволосый хватает его за ударившую руку и медленно выламывает, выворачивая в сторону. Зрительный контакт — самое худшее сейчас и Тойя молит всех возможных богов, чтобы никто не выполз из своей защитной скорлупы. — Кричи, пусть взглянут на воспитательный процесс самого паршивого отброса. Этого же ты хочешь? Желаешь, чтобы за тебя кто-нибудь заступился? Чтобы один из них тоже отхватил за тебя?  — Не-е-е-е-ет, ты их не тронешь, — старший из детей стоит ровно, показать слабину сейчас — означает сдаться и все старания пойдут коту под хвост, его локоть смотрит в обратную сторону, одного даже слабого удара по нему хватит для того, чтобы выломать его. Брюнет закусывает изнутри щёки до крови, лишь бы не вскрикнуть от неминуемого. Герой слегка нажимает на появившийся бугорок локтя и хруст слышится, наверное, по всему первому этажу, но крик не следует за ним. Тойя замечает наблюдающие за всем серые глаза и улыбается матери в лицо. «Она видела, она всё видела. Матушка просто покрывает этого морального урода по своей прихоти.» — Они будут свободны от тебя и от неё.  — Чего лыбишься? — Большая ладонь обжигает лицо хлёстким ударом. Тойя на ногах не удерживается, еле успевает ухватиться за стол, лишь бы в стену не впечататься. Дрожь в коленках подводит его и следующий удар по солнечному сплетению он попросту не замечает и задыхается от нехватки воздуха и перезвона костей. «Прости, папочка, но удар у тебя всё же хорошо поставлен и сейчас я благодарен этому…» Вспенившаяся кровь стекает по подбородку на чистый белоснежный ковёр, хорошо, что успел переодеться перед встречей с ним.  — Я забыл… тебе сказать, — Тойя утирается рукавом рубашки и осторожно выравнивается в спине, чтобы взглянуть на реакцию отца на последующие слова. — Я попал в КОБ и добровольно занимаюсь тем, что спасаю неблагополучные семьи от таких как ты. И именно сейчас тебе придётся несладко. Я положу конец твоим выходкам, которые ты красиво называешь «воспитанием».       Тойя показывает телефон с довольной улыбкой и не может сдержать тихого смеха. Экран зажёгся сообщением, что помощь уже выехала. И лицо пламенного героя застывает ужасающей гримасой.  — Ты! — Энджи не находит, что сказать. Старший сын приглушённо смеётся и набирает номер президента КОБ’а, протягивая телефон отцу.  — Хочешь остаться героем, договорись с ним, замни это дело, как когда-то со мной это сделал, но их ты больше не тронешь, согласен?       Герой молча забирает телефон из его руки и разговаривает с мужчиной долго и рассудительно. Впервые на памяти Тойи, даже не поднимая голоса, осторожно подбирая слова и соглашаясь со всем, что только президент КОБ’а предлагает, а после только тишина. Этого парню достаточно. Мелкие «спасибо» за такое не скажут, но хотя бы больше мучаться не будут. Мать смотрит на него с презрением и Тойя усмехается на это. Для семьи Тодороки настал неплохой финал и эту премиальную концовочку брюнет открыл за «алмазы». Правда, а что дальше?