5. Как строить разговор
23 июля 2022 г., 20:10
Что-то шло не так. Что-то явно шло не так: Лейсан поняла это еще с утра, когда у Джанет из рук высыпалась гора книг, и она, вместо того, чтобы спокойно собрать их, бессильно упала на кровать, объявив, что с нее хватит (когда-нибудь ритм учебного года, недосып из-за объема домашних заданий и количества новых дежурств убьют их обеих), когда сама Лейсан вместо того, чтобы успокоить ее, погруженная в свои мысли, не смогла найти сил на разговоры и молча сложила ее книги в сумку, после чего, дотронувшись до плеча Джанет и слабо сжав, выдала ей шоколадку из тайных запасов, спрятанных от Луизы-сладкоежки, и вышла из комнаты. В голове звенел последний вечер, проведенный на пару с Томом, пока они осматривали коридоры пустынного замка. Сначала они молчали, потом молчали еще напряженнее, а следом кто-то, кажется, встрепанная Гермиона мелькнула перед ними, и Риддл, сухо веля пойти в другую сторону и не мешаться, да еще и пронзив таким взглядом, что у Лейсан не осталось выбора, отправился за ней.
Это потом, в одиночестве, вздрагивая от каждого шороха и осматривая все закоулки на предмет нарушителей, слабо улыбаясь встречающимся профессорам, Лейсан удивилась той сцене: странная девушка, обеспокоенная озлобленность, мелькнувшая на лице Тома — она не уверена, что когда-либо видела подобное выражение у кого-то, но у него оно отразилось настолько ярко и четко, наполнив глаза огнем, что вкупе с его словами это оказало на нее огромное впечатление.
Лейсан без лишних вопросов ушла. Завершила обход, так и не дождавшись Риддла, тихо вернулась в спальню. Джанет устало что-то писала за столом, согнувшись в три погибели, пока тусклый огонек свечи, мерцая, отбрасывал жуткие тени на стены, Луиза дрыхла без задних ног, заботливо накрытая одеялом, но не переодевшаяся и с торчащей в длинном носке ногой. Почему несобранная выяснилось тут же: захлопнувшаяся и выпавшая из ее ослабевших рук книга, поднятая Джанет, лежала на прикроватной тумбочке. Гермионы в комнате не было.
Именно тогда, вспомнив мелькнувший образ, Лейсан решила, что мимо пронеслась новоявленная девица Поллок. Тут в памяти всплыло и выражение лица Тома, и его обеспокоенность, и то, как он сам пошел за ней, а не отправил девчонку к девчонке. Через час, наконец, дойдя до кровати и завершив все банные процедуры, высушив волосы и заплетя их в косу, Лейсан была уверена, что между этими двумя было что-то большее, чем обычное поверхностное знакомство, как казалось раньше, и скрытное. Общая тайна, маленький секрет и большая драма.
— Что сидишь тут одна, красавица? — послышался до боли знакомый голос, и Лейсан вздрогнула, смаргивая пелену прошедшего вечера и сводя брови к переносице. Вот кого она точно не хотела увидеть, так это Малфоя.
Она сделала вид, что проигнорировала его, постаравшись вернуться мыслями к Тому и Гермионе, чьи неизвестные ей взаимоотношения вдруг показались наилюбопытнейшим предметом на свете, но Абраксас, упорно пробираясь сквозь бурлящее и галдящее море школьников, сдаваться не собирался. Буквально полминуты его отчаянной жестикуляции и судорожных попыток Лейсан не встречаться с ним взглядами — и он оказался рядом, громко выдохнув и очаровательно улыбнувшись. В его светлых глазах замерцали золотые искры поднявшегося Солнца, и Лейсан на мгновение залюбовалась.
— Почему не идешь на завтрак?
Она громко выдохнула, опуская голову и стараясь спрятать легкий вспыхнувший на веснушчатых щеках румянец. Вдруг вспомнилась их неуклюжая прогулка, на которую Абраксас вытащил ее силой и с которой она успешно сбежала, его искренняя радость от того, что она несколько минут шла рядом сама по себе (радость, конечно, омрачилась ее рывком и исчезновением в коридорах Хогвартса, но для него их отношения вышли на новый уровень). Она прикусила пухлую губу, собираясь с мыслями, и положила ногу на ногу, вдруг почувствовав себя неуютно на широком подоконнике, на котором сидела.
Малфой видел ее смущение, словно по лицу читал образы, встававшие перед глазами, и искристо улыбался им в ответ. Его улыбка — такая настоящая, пылающая весенней чистотой, пахнущая первым цветением и отражающая мириады искорок его глаз — согревала Лейсан изнутри каждый раз, как она ее видела. О, Мерлин, как же сложно иногда было отыгрывать роль недоступной принцессы, как тяжело ей было отворачиваться от его ухаживаний и избегать его общества! Ей — молодой, влюбленной и преисполненной желания быть любимой!
— Не хочу, — она пожала плечами. Глаз так и не подняла, хотя исподлобья все же бросала быстрые взоры на его рот. Глупо, смешно и по-детски, но сил на что-то другое, к примеру, дурманящие светлые глаза, не было.
— Значит, я буду не хотеть с тобой вместе, — отозвался Малфой и совсем не по этикету подвинул ее, положив обе руки чуть ниже талии и заставив ее бросить испепеляющий недовольный взгляд, обещающий скорую жестокую смерть, но вместо страха или извинений заслуживший лишь лукавую гримаску в ответ, после чего сам запрыгнул на подоконник.
Сверкая пылающими праведным гневом мглистыми радужками, Лейсан слегка стукнула его по руке и фыркнула. Он повернулся к ней, солнечные лучи замерцали в его золотой шевелюре, глаза стали олицетворением невинности и невиновности. Она качнула головой, гадая, когда же этот цирк с одним актером закончится.
— Что у вас случилось, мисс Родас? — вновь возвращаясь к своей издевательской манере общения, спросил он.
— Ваше присутствие, мистер Малфой, — придав голосу холодности, отозвалась она и сложила руки на груди.
— Неужели все так плохо, мисс Родас? — округлив глаза и подарив ей испуганное выражение лица, воскликнул он, притянув руку к груди, словно сердце его только что пронзила стрела, наполненная ядом.
— Все просто ужасно, — не поворачиваясь к нему, но еле сдерживая затрепетавшую в уголках губ улыбку, произнесла Лейсан. Хотелось наплевать на толпу глазеющих исподтишка студентов, приличия и принципы, поцеловать его и бросить все эти игры в притворство, поддаться сжигающим изнутри чувствам и позволить им свободно течь по венам — и будь, что будет.
Но она не могла. Весна била в голову, гормоны бурлили в крови, только вот, у нее была мама, работающая на хорошей должности в Министерстве, у нее был младший брат, которому в следующем году поступать в Хогвартс и учиться бок о бок с жестокими детьми и чистокровными магами еще семь лет.
Лейсан, даже если и готова была отказаться от своего будущего ради любви и ценных мгновений сплетения двух душ в порыве страсти и нежности, должна была подумать о них. Родители Малфоя слишком влиятельные люди, слишком влюбленные в своего единственного сына, лелеющие его будущее и мечтающие о чистокровных родовитых внуках. Лейсан не входит ни в единый пункт их огромного плана на его жизнь, и, как только она проявится, сломится под очаровательной манерой ухаживания, под давлением своей любови, все полетит в тартарары.
Ее измельчат так же, как делали с другими такими девочками. Им просто не повезло стать объектами любви желания не тех людей. Не тот уровень. Не та жизнь.
Воспоминания о слезах волшебницы, чья судьба была разрушена из-за романа с чистокровным баловнем, которого после окончания школы ждала невеста и на которой он впоследствии и женился, позабыв о бедняжке, как о легкой, ничего не стоящей интрижке, привели Лейсан в чувства. Она сморгнула пелену, ласковая и урчащая мгла ее глаз, в которой плескался Малфой, ужесточилась и приобрела нотки холодности.
Она отодвинулась от него, насколько это было возможно, прижавшись плечом к стене. Абраксас остался там же, только улыбка его потускнела, как только он ощутил перемены внутри волшебницы.
— Лейсан, нам надо поговорить обо всем этом, — наконец, сказал он серьезным тоном, потерявшим всю весеннюю радость. Пепельный оттенок. Лейсан ненавидела пепельный. — Я влюблен в тебя, ты знаешь. Давно влюблен, может быть, даже немного безумно. И, поверь, я сам не в восторге от своих чувств, но у меня не получается побороть их. Ты думаешь, я не пытался? Я с самого начала был доволен выбором сердца? Не смотри так, я не говорю о твоих личных качествах и характере, потому что этим-то я доволен был, но… кровь, — он криво усмехнулся. — В нашем мире кровь решает слишком многое. Я надеюсь, что в будущем это изменится, да только вот, мы не в будущем и с этим есть проблемы. Да еще ты не можешь дать четкий ответ, чтобы я хоть знал, есть ли смысл идти на риск!
— Я давала четкий ответ, — огрызнулась Лейсан. — И он нет.
Абраксас, оборвавшийся на половине своей речи, которую явно готовил и последнее время только ждал удобной минуты, чтобы осмелиться произнести, обиженно, с горечью хмыкнул и качнул головой. Лейсан почувствовала, что ее резкие слова все же достигли цели и что-то надломили в его надежде. Точнее, даже не слова — а все ее поведение, в котором то было заметно поощрение, то резкий негатив в сторону происходящего между ними. То, что она не выслушала его до конца сейчас, так грубо оборвав, лишь завершило давнишний процесс.
Он поднял голову. Светлые глаза его были мрачны и спокойны от принятого решения. Сердце предательски ухнуло в груди: она нутром, восьмым чувством, советом млеющих рядом с ним таракашек в голове ощущала, что происходящее сейчас было важно, и мысли в панике разлетались, пока она старалась собрать их в кучу и что-то решить. Получалось плохо: они пробегали словно песок сквозь пальцы.
— За эти годы я понял, что готов бороться за тебя, Лейсан. Знаю, звучит странно, учитывая наш возраст, но я уверен в этом. Если ты дашь хоть малейший шанс, я сделаю все.
— Твои родители уж точно не примут этот выбор, — фыркнула она, сжимая пальцы на краю подоконника. Количество школьников перед глазами постепенно уменьшалось. Море редело вместе с ее показной холодностью, сдающейся под напором эмоций.
— Если ты дашь мне шанс, то у них не останется никакого выбора. Так что, — он дотронулся кончиками пальцев до ее кисти, заставив вздрогнуть от неожиданности. Румянец неконтролируемой волной хлынул на щеки. — Повтори свое нет, глядя мне прямо в глаза и точно зная, что после этого я больше к тебе не приближусь и не позволю себе ни единого намека.
Лейсан судорожно сглотнула и подняла голову. Сердце настолько сильно колотилось в груди, что ей было трудно дышать. От волнения не получалось сделать полноценный вздох, и ее глаза, встретившиеся с его, метались по его лицу. Ей нужно было успокоиться. Взять себя в руки. И завершить наконец ту долгую бессмысленную игру, которая велась ими все эти годы. Пойти против себя. Против своих чувств.
Сделать шаг, за который она будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.
Она вздохнула, останавливаясь. Из его светлых глаз на нее хлынула надежда, и сердце предательски защемило. Лейсан приоткрыла губы, набирая в грудь воздух, чтобы повторить то нет, которое она говорила до этого. Не в силах больше смотреть ему в глаза, она перевела пылающий взволнованный взор на переносицу, чтобы было легче.
— Абраксас, я…
— Мисс Поллок! — чей-то оглушительный визг прервал ее на полуслове. Лейсан зажмурилась, ощущая, как внутри растекается блаженство. Момент был утерян, и у нее появился шанс сбежать вместо ответа. Резкое решение омрачило рассудок.
Лейсан, воспользовавшись ситуацией, повернула голову, слыша, как недовольно Малфой что-то пробормотал. Она заметила предмет крика: по коридору несся красный злобный вихрь, перед которым оставшиеся студенты спешно расступались в стороны, боясь быть поваленными на пол и истоптанными чужими ногами.
Крикнула на Луизу профессор Нотт, которая вела у них руны. Молоденькая, темноволосая, в строгом сером наряде и с книжками в руках, точнее, уже на полу, она смотрела вслед уносящейся школьнице, взором обещая устроить ей веселое продолжение забега. Какой-то третьекурсник поднял несколько вылетевших у нее из рук учебников.
— Минус пять баллов Пуффендую! — крикнула мисс Нотт, фыркнув, после чего дернула головой и судорожно поправила выбившуюся из прически мягкую прядь.
Лейсан спрыгнула, решив, что помощь профессору — достаточное оправдание для того, чтобы сбежать от Малфоя. Тем более, с ее факультета только что сняли баллы! Определенно стоит постараться задобрить мисс Нотт, а то какая из нее староста иначе? Да и пообещать выговор Луизе — святое дело.
Она подхватила сумку, бросила на Абраксаса извиняющийся взгляд и подарила слабую улыбку, заставив сомкнутые гневно челюсти расслабиться.
Она прекрасно понимала, что этим жестом избежала ответа «нет», и вопрос игры остался для них открытым, ведь она дала Малфою шанс. Но сейчас, улептывая прочь к Милисенте Нотт, она не могла и подумать, чтобы сказать ему нет. Внутри все еще теплилась надежда на счастливую концовку для них двоих. Да и, Мерлин, разве не заслуживает она хотя бы одного поцелуя за все эти мучения? До конца школы осталось совсем недолго, и она может сделать последние месяцы самыми трепетными и запоминающимися!
А с родителями проблем не будет. Она исчезнет из жизни Абраксаса с наступлением новой жизни. У него не останется времени скучать, у нее жалеть — нужно будет проходить дальнейшее обучение и устраивать быт взрослого.
— Все в порядке, профессор? — подлетев к мисс Нотт, с улыбкой на розовом росчерке рта, спросила она. От принятого решения было одновременно и сладко, и горько на душе. Но Лейсан была подростком, влюбленным подростком, который хоть раз желал почувствовать себя любимым! Почему бы ей не поддаться чувствам хотя бы ненадолго? Почему бы не…
Продолжи она об этом думать, Лейсан нашла бы сотню и одну причину для того, чтобы не делать этого. Но она выкинула размышления из головы, стараясь сосредоточиться на жизни вокруг. Сделать это почему-то было легче легкого.
Профессорша растянула малиновые губы в улыбке и кивнула ей. Глаза ее сверкнули, когда она вновь увидела красный всполох, свернувший на лестницу в другом конце коридора.
— Этой маленькой занозе не жить, — тихо, так, чтобы слышала только Лейсан, проговорила она, после чего подмигнула ей. — Можете так и передать своей подружке, мисс Родас.
Лейсан кивнула ей, прекрасно понимая, что профессор хорошенько воздаст Луизе за подобную выходку. С пристрастием крестной, заботящейся о крестнице.
Она обернулась на Малфоя. Он продолжал сидеть на подоконнике, откинув голову и наблюдая за ней. Лейсан помахала ему рукой и, попрощавшись с профессором, хлынула вместе с последней волной студентов в Большой Зал. У нее был завтрак, выяснение, что там такое приключилось с вечно вежливой Луизой и встреча с мамой.
Сегодня был день «открытых дверей». Она впервые не отказала Малфою и решила попробовать жизнь на полную катушку. Если не брать во внимание дежурства, тайную работу старост вкупе с профессорами и объемы проходимого материала для экзаменов, все было просто чудесно.
И на душе у нее впервые было легче легкого.
***
К моменту, когда Луиза поднялась на третий этаж, где располагалось крыло для занятий музыкой, которым руководил старенький, но тонко слышащий сварливый профессор Рэмаркс, ей перехотелось убивать. Она подошла к небольшому столу, простучала тайный ритм, и верхний ящик отъехал, позволяя достать огромную белоснежную записную книгу и ручку. Луиза с важным видом, который портило пылающее лицо, открыла ее, пролистнув до сегодняшнего дня, и глянула, кто в какой аудитории занимается. Из-за завтрака ни один кабинет не был занят, так что, хмыкнув, она лукаво вписала свою фамилию напротив зала, после чего с посветлевшей от утренней удачи душой захлопнула книгу, вернула на место и закрыла ящик. Злость на Гермиону спала вместе с тем, как, дав неплохую физическую нагрузку, она добралась до другого конца замка. Жалко, без нот — не планировала идти заниматься так рано, но ничего, тренировать память тоже неплохо. Постаравшись не возвращаться мыслями к утренней стычке и вчерашнему возвращению Гермионы, совпавшему с тем, что она проснулась попить воды (когда обнаружила, что уснула в неподобающем виде и отправилась переодеваться, так что задержалась с дальнейшим свиданием с Морфеем). Луиза прошла мимо нескольких дверей и повернула за угол. Ее медовому взгляду представилась зала, окруженная высокими величественными колонами — молчаливыми рыцарями на охране прекрасного. Рыцари, правда, в любой момент готовы были дать пинка нерадивому студенту (или студентке, для них невелика разница была) благодаря каким-то шаманским трюкам профессора Рэмаркса, каждый раз паскудно хихикающего в подобные моменты, поэтом Луиза, как и все остальные, обычно обходила их стороной. Но сегодня с утра ее выбили из колеи (да и профессора рядом не было), так что она, решив в предсмертной записке у мадам Помфри во всем обвинить Гермиону, подошла и провела ладонью по одной из них. Зажмурилась. Несколько мгновений ничего не происходило. Слабо улыбнувшись, она подняла веки и хихикнула, задрав голову. Красота темных сводов — истинная услада для глаз — придала ей своего каменного спокойствия. Возле стены в зале плотными рядами были составлены стулья (по нескольку на одном). На каменном возвышении с другой стороны мирно, словно два заколдованных великана, замерли рояли, накрытые белоснежными чехлами. Чуть дальше от них виднелась дверь, ведущая в коморку с пюпитрами, столом и чем-то еще (Луиза никогда сильно не интересовалась). Она подошла к ближайшему в импровизированной зале роялю и принялась стягивать чехол. За мерной работой мысли, все норовившие вернуться к Гермионе и растерзать показательное умиротворенное спокойствие, не были так настойчивы и лишь обиженно постанывали глубоко внутри, притиснутые размышлениями о музыкальной программе, зрителях и сегодняшнем приходе отца. Луиза настойчиво заставляла себя не возвращаться к утреннему инциденту, удерживая равновесие на грани. Она отнесла чехол в подсобку, положив на небольшой стол, и дернула за веревочку, спускавшуюся с потолка. Раздался тихий звон, и через несколько мгновений хлопок разрезал душный воздух. Придав лицу максимально нежное и ласковое выражение, она бросилась прочь из коморки. На возвышении возле рояля поджидал старший домовик, ответственный за музыкальное крыло. — Мисс Поллок, — лениво приподнял он бровь и чуть склонил голову. — Пользуетесь отсутствием профессора? Он явно намекал на то, что зала и инструменты в ней не были созданы для занятий, но Луиза пропустила его слова мимо ушей. В начале мая у них был небольшой концерт для учеников школы, затем — академический концерт (проверка знаний и полугодовой работы, на которую профессор Рэмаркс приглашал нескольких коллег, профессоров Хогвартса и весь Попечительский совет), а следом — большой заключительный концерт и для родителей, и для студентов в Большом зале. Нужно было работать и репетировать, так что юной талантливой пианистке было совсем не до нотаций старого эльфа! Даже, учитывая ее теплую любовь к нему. Особенно сегодня. Луиза была на грани того, чтобы сорваться и стать причиной какого-нибудь скандала. Подошла бы любая мелочь. Так что, предпочтя испорченным отношениям улыбку, она состроила милые просящие о помощи глазки и посмотрела на домовика. Она считала себя разумной, уравновешенной и просто прелестной. Отличный набор для второстепенной героини с пунктиком быть со всеми в хороших отношениях, потому что постоянные плохие для нее - слишком скучно. Пакостить друг другу, бросать мрачные взгляды, страдать и вести душераздирающие дневники о своей ненависти — все это было не для Луизы, которая с детства никого не ненавидела. Слишком сильное и разрушающее чувство. Быть может, вспыхни оно в ней — Луиза развалится на кучу маленьких кусочков. Как будто созданная жить в солнечных лучах, словно трепетная бабочка, она избегала каменных могил, готовых поглотить ее. Луиза злилась и пылала, быстро остывала и отпускала обиды, Луиза любила этот мир, любила Гермиону, не умеющую держать язык за зубами, любила старого ворчащего домовика, бывшего профессором с его преувеличенными чертами в характере. Луиза любила этого милого Эрри и отдавала эту любовь в музыке, в рассказах, которые хранила под подушкой, в мечтах и самой жизни. И когда-нибудь эта любовь грозилась спалить ее к чертям собачьим. Но это "когда-то" было явно не сегодня. Сегодня она должна была увидеться с папой, и ничто не могло омрачить ее мысли и приподнятое настроение. Пусть даже Хогвартс обвалится за ее спиной, как только она выскочит из него и бросится отцу на шею, честное слово! Ей было семнадцать лет, Луиза хотела жить и жила своими чувствами, размеренностью и мелкими инцидентами. Из этого, наверное, и состояла хорошая жизнь, о которой так мечтали все вокруг, и которая была дарована ей милостью судьбы. — Эрри, дорогой, помоги мне пожалуйста с крышкой. Ты же знаешь, магия только травмирует тонкую натуру инструмента, а сама я с ней не справлюсь, она слишком тяжелая. Эрри посмотрел на Луизу, как на самую плохую в мире актрису. Вздохнул. Щелкнул пальцами, своей особенной, мягкой и не травмирующей инструмент магией закрепляя крышку рояля, после чего, уточнив, что все в порядке и волшебница будет хорошо себя вести, испарился. Пройдясь по постаменту, то есть сцене, заведя руки за спину и постаравшись сосредоточиться на музыке, услышать ее в голове, чтобы потом воспроизвести, Луиза, прикусив губу, глянула на улицу — на ясное синее небо и пылающее высоко Солнце в окружении нескольких белых барашков облаков, после чего на вход в залу. Там были высокие окна, почти арки, сквозь которые свободно проходил звук. Лишняя порция практики для ее волнительной и трепетной натуры: а вдруг кто подслушает. Луиза, конечно, понимала, что это маловероятно, но все же любила проверять нервы на прочность. Она поправила волосы и уже было повернулась к роялю, как от стены в коридоре отделилась тень и на скорости с жутким грохотом, портившим все тайное подсматривание, понеслась прочь. Кажется, это был Долохов. Луиза не уверена. А проверять у нее не было совершенно никакого желания. Пожав плечами и решив, что все вокруг лишь треплют ей нервы и совершенно ее не ценят, она плюхнулась на тахту и подняла руки над черно-белой клавиатурой. Весь окружающий мир погрузился в пелену. Осталась только она и музыка. Луиза взяла первую ноту, мягкой волной пронёсшуюся по зале. Ссора с Гермионой, подозрительное поведение Антонина и вся остальная жизнь вылетели из головы.***
Джанет делала вид, что ничего не замечает и ее ничего не трогает. В целом, она занималась подобным часто, но сегодня приходилось прикладывать все силы, чтобы глаз не дергался лишний раз, а раздраженное поведение из-за недосыпа не вырывалось в грубых оговорках. Она внимательно наблюдала за все пребывающими учениками и раз за разом повторяла, что пойти взрослым на встречу строго запрещается, так что ожидайте здесь. Она была ответственна за младших старост (Катарину и Джульетту), которые, в свою очередь, под ее руководством контролировали потоки учеников. По одному или несколько человек через черту переходили родители, и студенты, уже не сдерживаемые, бросались их встречать, после чего очередь ненадолго рассасывалась (пока ее не пополняли вновь и вновь пребывающие детишки). Странное нововведение для встреч, приветствием объявлению которого в конце завтрака был гул, вой, стенания и слезы — все как заведено. А причиной ему было тайное расследование и осторожность директора: как бы кто-то из приходящих сегодня не пронес лишнего. О том, чтобы не получил от студента, заботились Минерва с Оскаром под контролем Малфоя и нескольких профессоров. Но у них работа проходила более гладко, ведь выходы из школы были под заклинанием, вычисляющем личные предметы (хоть сколько-то похожие на пропавшие или отдаленно напоминающие их), и на кого оно срабатывало — отзывали в сторонку и по-тихому проверяли под каким-то предлогом. Как сказал директор, и это, и проверка остальными старостами и другими профессорами родителей были для безопасности студентов и школы. Он мол решил улучшить этот момент в защите, так что возмущайтесь, молитесь и рыдайте — а решения своего он не сменит. И пусть благодарят, что он хотя бы устраивает эти встречи с родственниками! Джанет считала и директора, и его мысли вполне неплохими, если бы не одно но: в ее заслуженный выходной нужно было торчать на улице среди людей и наблюдать за соблюдением порядка, странным поведением и Мерлин знает чем еще! Джанет злилась. Глаза слипались. Желание швырнуть в кого-то молнию или убить втихую усиливалось с каждой секундой, концентрируясь на одной, прямо взывающей к внутренним демонятам, персоне. Персоной был Антонин Долохов. А если точнее, персоной был улыбающийся темноволосый гаденыш, все норовящий растолкать всех вокруг, перескочить старост и кинуться в «запретную» зону. Причина подобных выходок с его слов была проста: впервые чуть ли не за несколько лет его приехали навестить (проблема родственников в другой стране номер один), да еще кто — старший брат, по которому он безумно скучал! Джанет его оправдания выслушала с чуть приподнятой бровью. Но поблажки давать было не велено, так что Долохова отправили обратно в строй, наградили прищуренным взглядом и погрозили пальцем. Сработало плохо: как только Джанет отвернулась, он уже подлизывался к слабо улыбающейся ему Джульетте. Ситуация выходила из-под контроля: слишком хорошо Антонин умел заговаривать зубы. Джанет надо было бы подойти к ним и прогнать его, сделать выговор и пригрозить тем, что брата вообще не допустят за нарушение правил, но она не шевелилась, завороженно наблюдая за тем, как дурманящие зеленые глаза лукаво блестели, блуждая по лицу Джульетты, как теплый весенний ветерок лениво трепал кольца черных волос — запустить бы пальцы и сжать, притянуться к лицу, заглянуть в эти колдовские глаза и утонуть в них. Она вздрогнула, поперхнувшись. Кривая усмешка Антонина резанула ее, словно лезвие, приводя в чувство. Сердце отчего-то бешено колотилось, щеки болезненно пылали. Джанет отвернулась от этих двоих голубков, притягивая ладонь к груди и стараясь усмирить дыхание. Антонин сегодня был необычайно красивым. И юрким. Не прошло и пары мгновений с тех пор, как она отвернулась, невольно дав тем двоим поблажку, как он возник за спиной и легко дотронулся до плеча. Все тело похолодело от этого слабого, почти дружеского прикосновения. Джанет скованно, неуклюже, словно огромная свинцовая статуя повернулась к нему, предпочитая не поднимать глаза и смотреть ему куда-то в район груди. Кажется, она заболевает. Либо спешно сходит с ума от количества свалившихся обязанностей и проблем. Предпочтительнее было последнее, потому что лечение в Святом Мунго после мелькнувших мыслей звучало куда лучше, чем отдых где-нибудь на теплом желтом песке рядом с мерно плещущимися волнами. Антонин пощелкал пальцами перед носом. Джанет его проигнорировала, продолжая судорожно сравнивать мягкую койку и лимонные одежды персонала с ласковыми лучами Солнца. Вдруг вспомнился брат, отправившийся в тартарары, то есть во Францию свататься. Стал на корявую дорожку, ведущую к браку — к одной из самых неблагодарных вещей по мнению Джанет. Значит так, в ее внутреннем списке по предпочтениям в самом низу брак, потом песочек с морем, а на пьедестале, уж конечно, Святое Мунго. Джанет умиротворенно вздохнула и подняла голову. Отнятые дурацкими размышлениями мгновения дали ей возможность вернуться в чувство. Не самое надежное для Долохова, потому что в этом состоянии она и послать могла, и поцеловать… Да что ж такое?! Вздрогнув, чуть не вскрикнув, она отшатнулась от него, глядя так ошарашенно, словно перед ней дьявол собственной персоной стоял в женской пестрой юбке. Она даже моргнула для проверки. Желанный образ больного воображения не заменил тупо лыбящегося Антонина. Джанет оскалилась. — Еще раз увижу — никаких братьев, — бросила только, после чего отвернулась и вздернула подбородок. Не утро, а цирк Шапито на выезде. Она поправила кофту на плечах и устрашающе посмотрела на ждущих и волнующихся гулких студентов. Они дернулись, словно в припадочном обмороке. Так-то лучше. А то, видите ли, порядок у нее тут нарушают, выпендриваются, мысли путают, ишь ты! Джанет сложила руки на груди и повелительно осмотрелась. Сердце пело серенады успокоительным, мозг спешно запихивал вывалившиеся откуда-то цветы вместе с бредом мыслей в коробки на срочную утилизацию. Долохов, передразнивший ее за спиной, покорно отошел, что-то бросив захихикавшей и странно посмотревшей на Джанет Джульетте. Жизнь не налаживалась. Хотелось повеситься.***
Гермиона поняла, что все плохо, примерно за завтраком, когда рассорилась с Луизой и не бросилась вслед за ней, методично работая челюстями и летая мыслями где-то далеко отсюда. Примерно в районе графа Поллока и долгожданного зелья. Но пред мечтами ее выросло новое препятствие в виде директора, с какой-то стати решившего усилить безопасность школы. Досмотр. Приходящих. На подозрительные предметы. Зелье непонятного происхождения его уж точно пройти не могло! Только заслышав объявление, Гермиона, поднявшись с первыми учениками, бросилась к выходу, судорожно размышляя, что же делать. Ее уход не привлек внимания: многие так же покидали залу, просто более спокойно, не чувствуя ничего по поводу новвовведения, другие же что-то громко спрашивали, всплескивали руками и перетягивали на себя весь фокус чужого взгляда. Что делать — придумать получалось плохо. Издали наблюдая за тем, как Том давал распоряжения старостам на лужайке, и они группками расходились в разные стороны к профессорам, она все больше пугалась проблем, которые могла принести графу. Она наблюдала за тем, как свет сползал волнами по бледному величественному лицу, как вспыхивали в глубине черных сосредоточенных глаз искорки удовольствия тем, что его слушаются, как Том выговаривал не долетающие до нее слова. Гермиона стояла, прислонившись к колонне у главного входа, и сердце в груди трепетало: то ли от страха, что она различала в нем черты Темного Лорда как никогда четко, то ли от глупой-глупой влюбленности. Между ними никогда ничего не было. Только разрывающая изнутри боль, которую они друг в друге чувствовали и понимали. Сцепились концами, сплелись пальцами, склеились в сатирической насмешке судьбы и покатились на огромной скорости, чтобы врезаться в не сдвигаемую стену отвращения к не случившемуся и любопытства к прошлому. Чтобы разбиться. Стать пеплом. Гермиона чувствовала, как с каждой командой Тома ее надежды рушатся. Как его слова, тонкая усмешка в ответ Малфою, благодарный взгляд поддерживающему брезгливому Розье, склоненная голова к фыркнувшей Джанет — их дружеское взаимодействие, приправленное соусом его повелительных черт, отравляло ее организм. Надо было отвернуться, послать записку графу Поллоку или выскользнуть за черту, оставшись незамеченной, пока все готовились к приему гостей, но Гермиона не шевелилась. Она вдруг подумала, что вся ее бредовая новая жизнь в чужом прошлом с самого начала была обречена. Не было надобности и пытаться. Она ведь всегда все портила. Все рушила. Все ухудшала. Вот и сейчас ее слишком поздняя просьба принесет проблемы графу и Луизе. Он же работник Отдела Тайн, а новое, никому неизвестное зелье, уж точно вызовет множество вопросов. В школе что-то происходило, Гермиона чувствовала, даже видела по поведению Джанет и Лейсан, по усталыми синякам под глазами других старост, и, она была уверена, из-за этого «чего-то» безопасность вдруг повысили. Боялись, что кто-то вынесет лишнее или пронесет. Она нахмурилась. Кажется, профессор Слизнорт обронил нечаянно, когда Луиза, увлеченная зельем по смене цвета волос, уже влетела в открытую им лабораторию и принялась завороженно осматриваться, еле сдерживая трепет, что не может найти несколько колб в хранилище. Колб с чем — он не договорил, спохватившись, хихикнув и списав все на возраст. Гермиона тогда была слишком сильно погружена в свои размышления, чтобы обратить на это должное внимание, но сейчас, пока она наблюдала за Томом, упорно делавшим вид, что он ее не замечает, мысли лениво складывались в единую цепочку. Смена графика дежурств. Тихие разговоры старост и профессоров на углах, взгляды и кивки — все такое незаметное, обыденное, что никто и внимания не обратил. Но Гермиона не была никем — позади были годы нарушения правил и разгадок заговоров, в которые ее постоянно втягивали Гарри и Рон. Тем более, сами они тоже воровали из лабораторий — те же ингредиенты для Оборотного зелья. А тут, судя по всему, ингредиенты были для чего-то похуже. Хотя, что хуже — было сложно представить. Ох, как же ей сейчас не хватало мальчишек, которые тут же принялись бы разрабатывать очередной гениальный план, постоянно спрашивая ее о чем-то и тем самым наталкивая на нужные мысли! Гермиона почувствовала, как слезы скапливаются в уголках глаз. Ее милые мальчики. Ее нежные друзья. Только ради них она все еще держалась. Зелье — ради них, ради того, чтобы не позволить Темному Лорду стать тем, кем он был, чтобы он не убил родителей Гарри, чтобы не испортил им троим детство. Гермиона сделает все ради них и их будущих жизней. Она распрямилась и встряхнула плечами. Тяжесть, давившая легкие и не позволявшая сдвинуться с места, отступила, словно Гарри и Рон вновь были рядом, поддерживали ее, любили. А они были — в глубине ее бьющегося ради них изломанного сердца. Они всегда рядом. Гермиона вздохнула и постаралась улыбнуться солнечным лучам и теплому апрельскому ветру. Слезы серебристыми струйками прочерчивали дорожки у нее на щеках. Итак, что-то украли в школе. Директор опасается, что это могут применить (для чего участились дежурства старост и к ним прибавились профессорские, судя по всему) или вынести (досмотр учеников и заклятие на всех выходах, установленное Дамблдором с полчаса назад). Так же будет проводиться работа с приходящими, чтобы они не пронесли лишнего в школу. Значит, нужно было получить это лишнее за ее пределами. Но это новые проблемы. Еще одно решение. Мысль, вертящаяся на языке. Поймать бы только за хвост! Она облизала искусанные губы, и взор вновь упал на Тома, слушающего Оскара Бернанда, говорившего ему что-то с важным видом. Вот он замолчал, Том кивнул, повернул голову чуть в сторону Гермионы и вдруг дернул обратно, словно испугался, что она заметила этот жест. Правильно испугался. Именно в тот момент она вцепилась в пришедшее в голову решение. Гермиона воспряла духом. Времени до прибытия графа Поллока оставалось не так уж много, но, если все получится, никто из них не останется в дураках. Тряхнув головой, она растерла по щекам слезы и пошла вниз по лестнице. Старосты расходились по своим местам, позади в коридорах слышался галдеж нескольких групп студентов: первых приходящих. Чуть ускорившись и мимоходом кивнув Джанет, дававшей какие-то указание Катарине Питерсон, бывшей сегодня намного более серой и мрачной, чем обычно, Гермиона нагнала Тома. Он уходил к ней спиной и не видел ее приближения (а если бы заметил раньше, то точно сделал все, что угодно, даже прыгнул в кусты, крича «чур не я», только бы не пересекаться вновь. Кажется, его лимит был исчерпан вчерашней встречей, но Гермиону это не сильно волновало). Она схватила его за рукав черной рубашки, заставив остановиться и повернуться к ней. На мгновение его глаза расширились и брови удивленно приподнялись, но уже в следующую секунду он взял себя в руки. — Поллок, — протянул он недовольно, качнув головой. Так себе приветствие. — Я немного занят, — тихо проговорил, осмотревшись, чтобы никто их не слышал. Что видели — он, как и Гермиона, понимал прекрасно. — Тебе бы тоже советовал перестать прохлаждаться. Гермиона постаралась улыбнуться в ответ на его тон, но губы вместо этого нервно дрогнули. Она качнула головой, собираясь с мыслями. Дурой в его, да и своих глазах, была уже давно, так что терять было сильно нечего: — Мне нужна твоя помощь, Том. Сначала выслушай, — прервала она его, как только тонкая полоска губ распахнулась. Прилагая все душевные силы, чтобы не оглядываться, что точно вызвало бы подозрения, она чуть приподняла голову и встретилась с ним глазами. Занырнула с разбегу и не взяла дыхание, чтобы терзающая обволакивающая тьма изодрала ей легкие. Иначе она расплывется тут и не скажет нужного, а это сейчас Гермионе определенно не было нужно. — Вы очень плохо скрываете, что ищете воров. Они сто процентов уже все поняли и не будут не передавать, не принимать ничего, если и планировали. Но я не об этом хотела сказать, ты и так все прекрасно понимаешь. Дело в том, что я хотела передать кое-что графу Поллоку, — она несколько раз моргнула, стараясь придать глазам как можно более наивное выражение. — Но не хочу, чтобы из-за этого вдруг возникли проблемы. Том тяжело вздохнул и вырвал руку, после чего посмотрел куда-то поверх ее головы. — Не строй из себя дуру, Гермиона, — он немного помедлил, словно раздумывал о чем-то, после чего криво усмехнулся. — Он что-то приносит тебе? — Гермиона дернулась в ответ на его слова. Кислое выражение лица. Отмеренная доза удивления в глазах. — Да, приносит. Неужели что-то запрещенное для такой праведницы, как ты? Скажешь честно, быть может, даже разрешу сделать обмен, — воспрянув духом от ее реакции, с живостью лисицы, поймавшей зайца, проговорил Том. Гермиона опустила голову и сжала пальцы в кулаки, врезавшись ногтями в кожу. — Что-то вроде Успокаивающего зелья. У меня едет крыша, Том, на фоне… на фоне моего прошлого и потери воспоминаний. Он сам изобрел его, так что могут возникнуть вопросы, — она громко и судорожно вздохнула. — Я никому не говорила, Том. Даже девочкам. Мне очень плохо. Несколько мгновений он молчал, не глядя на нее. Он всегда так делал, когда взвешивал все «за» и «против». — Что было в твоем прошлом? — Том, не сейчас… — Что было в прошлом? Тот самый вопрос для нее. Роковой. Гермиона никогда на него не отвечала, предпочитая избегать. Они были на равных, и она уходила от темы, Том позволял. Но сейчас в его руках было зелье, которое ей нужно было получить любыми способами. И ждать следующей недели, когда она сможет выйти в Хогсмид и забрать его, она не может. Да и граф не оставит его где-то, не спрячет, а выдергивать его вновь она просто не имела права. Да и ей хочется сделать шаг навстречу Тому. Легенда готова. Она уже поймала его в ловушку. Совсем не его методами, которые подмечала и наблюдала весь год, а своими, выстроенными на его слабостях, на его юности, на его все еще пылающих внутри чувствах, которые он пока не выдернул и не спрятал в крестраж. — Я плохо помню. Мои родители поддерживали Гриндевальда. Сам понимаешь — занятие не из лучших. Да и ребенок им не был сильно нужен, так что большую часть времени я их даже не видела. Книги, старая домовичка, снова книги. А потом, когда они вернулись, когда он достиг пика своего влияния, за ними началось гонение. Кто-то их оговорил или что-то в этом роде, не знаю. Только, когда их нашли, неудачное проклятие попало в голову. Я очень плохо помню свое детство, Том. И совсем не помню, что было потом. Первое четкое воспоминание — добрая женщина, отпаивавшая меня супом. Знаешь, кем она оказалась? — горло сдавило, и Гермиона закашлялась, пряча наполнившиеся слезами глаза. — Работницей борделя. Меня хотели продать, ждали только, когда смогу выдержать клиента и не потерять сознание в течение пяти минут. Она замолчала. Эта история не была полностью враньем, совсем нет. Эта история была ее переработанным прошлым. Гонения были на Гарри, Рона и на нее. Заклятие — ее перемещения сюда, из-за которых она сходила с ума. А детство все и правда состояло из книг: с другими детьми общаться не получалось, и большая часть ее воспоминаний связана именно с этим и немного с родителями, проводившими кучу времени на работе и не так сильно интересовавшимися ей, как хотелось бы. И она их потеряла. Тоже из-за гонения. Из-за гонения Волдеморта. Из-за Тома. — Ты никогда не говорила об этом. Гермиона подняла голову. В его черных дурманящих глазах было что-то настоящее, что-то теплое. — Я и не могла сказать. Эту историю знает только граф Поллок. Он вытащил меня из борделя, и я буду благодарна ему до гроба. Даже Луиза не подозревает. Да и как ты себе это представляешь? — она криво усмехнулась. — Как я могу сказать людям, что большая часть моих воспоминаний начинается чуть больше года назад, а все остальное идет фрагментами? Как я могу сказать, что вместо семьи, пусть и холодной, вместо детства я помню только книги, впечатавшиеся в подсознание? Думаешь, это легко? Вот так взяла — и все рассказала? Гермиону сдавливали слезы, и она замотала головой. Том вдруг схватил ее за руку — легко, еле касаясь. Схватил и сам не заметил, но этот жест заставил ее опомниться и заговорить тише, более спокойно. — Я бы и тебе не рассказала, если бы… — если бы не была влюблена. Мерлин, как же сложно это сказать человеку, который отказался от тебя. Человеку, от которого Гермиона отказалась первая. — Неважно. Том, Том, Том, всюду Том. Новая ложь, новый виток их отношений в никуда. Часть правды, часть выдумки, обоснование и его полное отсутствие. На телеге по льду к проруби не подъедешь, рыбки не испробуешь. Нужно идти пешком. А Гермиона все никак не могла слезть. — Если бы не твоя глупая истерика вчера, я бы не поверил, — сухо проговорил Том. — И сейчас не верю. Гермиона кивнула. Все ее надежды в раз рухнули на землю. — Но я не стану забирать зелье у графа, он пройдет с ним внутрь. Смотри только, чтобы я не пожалел о своей уступке. Сердце радостно затрепетало в груди, и Гермиона подняла голову, со слабой улыбкой, полной надежды и страха за нее, смотря на него. Мерцающие глаза Тома жадно набросились на нее, норовя обглодать до косточек. И одна только ее взволнованная искренняя улыбка, солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые дождливые тучи, отсрочили скорую казнь. Она не смогла вымолвить и слова, боясь испортить хрупкое равновесие между ними, наслаждаясь им. Она была загипнотизирована Томом и всеми фибрами души ненавидела это. Но вот он отвернулся и сделал шаг в сторону. Золотистая шевелюра Малфоя мелькнула на Солнце, и тот что-то крикнул, полностью привлекая к себе внимание Тома, тут же пошедшего ему навстречу. Он не оглянулся, не сказал ничего, но Гермиона чувствовала, что возросший глупостью и предубеждением лед перед ними медленно начал таять. Даже тут наступила весна. Только вот, не сказать, что она была рада этому.
