dementor's kiss

      

Worse than death.

___

Изначально это был слабый холод. Пробежался по пальцам разутых ног, заставил потереть друг о дружку и без того ледяные лодыжки и накрыть себя взятым из дома пледом — делов-то, в восточной части экспресса почти всегда холодно. После послышался вой. Пробирающийся в самые глубокие закоулки души, дикий, заставивший сладко спавшего Чую уже осознанно распахнуть ресницы и пораженно застыть. Потом — когда он прислушался, когда осознал, что в купе совершенно нет света, когда понял, что рядом кто-то кричит — этот шепот раздался у самой мочки ушей. И дыхание, касавшееся его напрягшейся линии челюсти, оставило на коже крошечный след инея, заставив произнести: — Дементор! Черт его драл. Это был дементор. Спрятавший отсутствие лица за тканью плаща, уже успевший наклониться прямиком над его лицом, словно сказочный принц — готовый поцеловать и забрать в сказку, которая, к сожалению, имела тот же эффект, что и гнилое яблоко. Редкий случай, но Чуя был почти согласен на смерть. Просто потому что существо, опаляющее его рот холодным дыханием, было хуже.        И палочка, как назло, лежала рядом. Так близко, что затылок Чуи огнем горел, — всего-то ладонь под подушку успеть засунуть, схватить и нужное заклинание в закромах мозга найти. Вроде легко. Только в уши хлынул поток воды. Перед глазами уже брезжил печально известный туннельный свет, а тело не поддавалось ни одному приказу, словно уже продав его посланнику смерти, пришедшему по душу простого, ничего не успевшего совершить волшебника. А ведь Чуя только четыре года назад поступил на Гриффиндор. Чуя даже пожить толком и не успел. Чуя даже еще не ответил на шутку Дазая — проклятого слизеринца, — наверняка безмятежно спавшего в другом конце поезда и не успевшего посмотреть на его (последний на этот раз) проигрыш. А ведь только часов шесть назад состоялась их никем не жданная встреча, к которой слизеренец, конечно же, подготовился, на самом пороге встретив Чую с повисшим над головой ведром. Банально? Не то слово. Дело в том, что ублюдок не то преследовал. Скорее у него была одержимость щеками Чуи, тут же залившимися краской гнева и (немного) смущения. Или глазами, судорожно, как и сейчас, искавшими заклинание. Или, может, он все же любил получать парочку тумаков — в общем и целом, Чуе было теперь все равно.        Он умирал. Чувствуя иней на губах и лице, Чуя готов был поклясться, что он уже был мертв. Если бы не оставалось несколько миллисекунд, он, конечно, смог выбраться бы отсюда. Даже с замерзшим сердцем и легкими, даже находясь на волоске от смерти, он мог бы попытаться бороться с Костлявой, но Чуя лишь усмехается криво — он-то умеет оценивать реальные факты. Он мертв. Как было тысячу раз до этого: и с разрывающим кожу проклятием, и с Василиском, стоящим перед глазами, и в туалете в обнимку с печально известной плаксой-Миртл. — Наверное, Дазаю понравился бы последний вариант, — бормочет он тихо, хотя в душе уже кричит от того, как существо, испугавшись или удивившись его дыханию, отпрянуло. — В каких-нибудь грязных помоях, в собственной рвоте. Может, с кишками наружу — не важно. Не важно, Дазай ведь любит паранормальщину. Дазай и сам такой: целиком и полностью странный, выходящий своими действиями за край. Если бы он умирал, то наверняка романтично, в зубах того (почти) подчинившегося ему Василиска, или по глупости перепутав склянки с никому, кроме него, неизвестным зельем. Конечно, это было всего один раз, и кто в конце концов всегда приходил на помощь? Чуя. Это он вырвал костлявое тело слизеринца из зубов Василиска в прошлом году. Он искал в запретном лесу противоядие в полночь. Он преследовал тщедушную темную тень, всегда выходящую по ночам, и он получал нагоняй от старосты и директора, когда попадал на глаза бодрствующим портретам.        И где благодарности? Вот был бы здесь Дазай, то он бы ничем ему не помог. Так странно, но Чуя уверен в этом. Дазай ненадежный. Дазай всегда срывал его планы и старания к собачьим чертям, при этом каким-то образом переваливая вину на Чую. Дазай ненавидит его. Дазай — проклятие… Но Чуя влюблен в него. Жаль, что взаимность — просто несбывшаяся мечта. И, видимо, уж теперь она никогда не сбудется. Так думает Чуя, когда закрывает глаза. Так он думает, когда представляет размытый облик Дазая на обратной стороне век. Так он думает, когда к его рту прислоняется холодный чужой. Ненависть и любовь вертятся на языке. В сухих из-за теряющейся энергии стенках рта, когда Чуя сжимает зубы, прощаясь с проклятым, испортившим ему всю жизнь слизеринцем. Значит, вот так? Он умрет, даже не ударив в последний раз смазливое лицо ублюдка? Даже не посмотрев в последний раз в его пустые глаза? Даже не услышав голос, который… — Глупый Чуя. Дернувшись от почти иллюзорного голоса, Чуя распахивает глаза и не верит тому, что видит. Под краем темного капюшона совсем нет серого открытого рта. От существа не воняет смертью, и еще… Чуя дышит. Оглядываясь, он может сказать, что минуты жизни, пронесшиеся перед его глазами, — счастливые. Торт с вишенкой на вершине для такого существа, как дементор. Дементор с тихим ехидным голосом, который определенно принадлежит… — Ублюдок! Дазай, заливисто смеясь, бежит по залитому светом коридору в своём тёмном плаще, игнорируя стоящих в шоке людей. Даже «Патронус», который услышал сквозь надуманный шум воды Чуя, не взял его. Можно было догадаться сразу. Можно было догадаться и наконец убить его, но нет, Чуя повелся в который раз. И будет обязательно вестись позже. После того, как рот перестанет гореть от касания теплых и чужих губ, и… И после того, как Чуя убьет его.       

end.