Феникс

      Илья совершенно точно пьян, пусть и не выпил сегодня ни капли спиртного. Однако он чувствует себя так, словно глушил водку без запивки. Да и разве согласился бы он в трезвом уме и памяти на то, что сейчас происходит? Согласился бы на властную хватку на бёдрах, за которые его руки чужие удерживают крепко, давят пальцами на поясницу до боли? Определённо, нет. Только сейчас он пьян — не спиртным, своими эмоциями, переливающимися через край его ставшего таким хрупким человеческого сосуда.       Сосуда, которым он позволяет пользоваться по неизвестным для себя самого причинам. Может, всё дело в атмосфере какой-то напряжённой, давящей на мозг, однако он делает то, что делает и сожалеет уже сейчас. Сожалеет о том, как реагирует на касания Дрейка, как податливо гнётся в пояснице и отставляет задницу сильнее, краснеет густо от того, как пальцы раздвигают ягодицы в стороны, давят больно, касаются сжимающейся от волнения дырки. Коряков жмурит глаза, кусает губы обветрившиеся и совершенно непроизвольно концентрируется на ощущениях сзади. Очень зря.       Потому что ощущение влажной прохлады пробирает дрожью по линии изогнутого позвоночника, давит тяжестью на затылок, вынуждая ткнуться стыдливо лицом в подушку. Так становится только хуже: в темноте акцент на прикосновениях становится в разы сильнее, но смотреть на Дениса из-за плеча было бы совсем невыносимо. Только вот и выносить его руки в неподходящих для них местах странно, больно где-то в утробе, только вот Илья не двигается с места, лишь принимает более устойчивое положение, не надеясь уже и на подрагивающие ноги.       Пальцы чужие гладят измазанную смазкой промежность, оттягивают края ануса, раскрывая немного. Илья в состоянии почти бессознательном, горят уже не только щёки, но и уши, ставшие вдруг такими чувствительными и чуткими до едва слышного дыхания Коломийца и пошлых хлюпающих звуков, с которыми он выглаживает его сзади, давит большим пальцем на дырку, проталкивая его внутрь. Коряков дёргается мелко, всхлипывает жалобно от неожиданности больше, нежели от испуга, сжимается туго вокруг пальца, реагируя на поглаживания нутра протестующим мычанием.       — Нашёл время давать заднюю, — хмыкает глухо Денис, начиная ритмично потрахивать подрагивающее тело, давит едва ощутимо на простату, улавливая стон короткий, обрывистый — Илья зажимает ладонью рот, пугаясь собственной реакции на подобное. На ягодицу опускается жгучий шлёпок. — Расслабь уже жопу.       И Илья расслабляет: движения становятся более гладкими, ритмичными, плавными. Почти приятными и подкупающими отдаться во власть плотского удовольствия, потому что тело предательски реагирует. Дрожит, гнётся в умелых Денисовых руках, отзывается короткими стонами и вздохами, член, до этого встававший всегда на девчонок, тоже подводит — твёрдый, налитый кровью, пульсирует сладостно в жажде прикосновений не своей, чужой мозолистой руки, мажет кожу белёсым прекумом. Было почти стыдно, потому что хотелось больше, ближе, сильнее. И Коломиец даёт ему это.       Выскальзывает из ануса слегка приоткрытого, собирает на пальцы большее количество смазки и на сей раз толкается внутрь уже двумя пальцами, растягивает тугое нутро сильнее. Больше дразнит, пока оттягивает натруженные края в стороны, вырывая из Ильи мычание заглушенное, выдох несдержанный и стон высокий, когда присовывает, буквально присовывает к двум пальцам третий, вгоняет их сразу по самые костяшки, шевелит ими внутри. А Илья не знает куда себя деть: то ли податься, насадиться глубже, то ли напротив, соскользнуть с распирающих его задницу пальцев. Выбирает почему-то первый вариант.       Денис за спиной его впускает изо рта удивлённый вздох, смотрит пристально в тёмный затылок с алыми ушами, в которые хочется ткнуться, обвести языком и… но это позже, между ними лишь секс, ничего более. Просто он внимательный любовник, который не хочет порвать зад Корякова на британский флаг. Дрейк предпочтёт, чтобы тому было больно сидеть и ходить от того, что внутри будет саднить, тянуть, напоминая о произошедшем. О, это будет намного лучше, нежели порванные мышцы и кровь. Такое только отталкивало, а мстить (пусть это и не месть вовсе) Коломиец предпочитал изысканно, делал это со вкусом. Зачем бить извне, если можно разрушить изнутри, заставив думать постоянно о том, как Илье, гомофобу и гетеросексуалу, было хорошо под мужчиной, на члене? Он бы посмотрел на то, во что это выльется.       Только вот выливается это во что-то нездоровое, ведь дыхание у Ильи сбитое, будто бы он болен туберкулёзом: красный весь как от температуры, потеет и жмурит глаза влажно блестящие, когда терпко-солёные капли скатываются со лба, лезут в глаза навязчиво, невозможно. Или это он просто не хочет посматривать краем глаза на Дениса, что возвышался над ним подобно греческому божеству, искусно выточенных из мрамора? Светлый, без каких-то изъянов телесных, даже родинки не пятнают его, их почти нет. Илья усмотрел одну только, едва заметную, на плече. И волосы пшеничного красивого цвета липнут к лицу, обрамляя его. Даром, что не курчавый, как Аполлон. Губы Корякова слабо подрагивают от едва сдерживаемой улыбки. Кажется, он сходит с ума, раз думает о подобном, но не думать не получается.       Не тогда, когда Денис тянет из него пальцы, шлёпает ими мягко, но отрезвляюще по промежности, заставляя желать всё больше и больше, будто бы он дорвавшийся до оазиса путник, затерявшийся в бескрайней пустыне. Денис ему что-то говорит, но Илья не слышит — в голове вакуум абсолютный. Но чувства выкручены на полную, и остановиться уже не получится.       — Эй. Не отвлекайся. — По щеке прилетает шлепок слабый, вырывает Илью из мыслей в реальность. В реальность, в которой Коломиец скользит крупной головкой по его промежности, давит на анус, но не вставляет, лишь немного растягивает расслабленные мышцы, давая почувствовать, что Корякова ждёт. А ждёт его пенис большой внутри собственного тела и первый секс с парнем, к которому он готовился. Проторчал в ванной целый час, сначала настраивая себя морально, а после и физически. — Не отвлекайся и наслаждайся происходящим, Илюша.       Интонация, с которой Дрейк произносит его имя, заставляет гулко сглотнуть, раздвинуть колени для устойчивости чуть шире в стороны, дабы не шлёпнуться на живот неловко. Илью радует, что ему и говорить-то ничего не нужно, но натура гнилостная прорывается наружу, пробивается сквозь корку смущения.       — Иди на хуй, Дрейк, заебал пиздеть попусту.       Это финал. Пальцы срываются со спускового крючка, вдавливают его плотно в корпус метафоричного пистолета. Только вместо патронов — твёрдый член, что толкается внутрь где-то до середины, преодолевая сопротивление мышц. Коряков готов выть белугой, но вместо этого мычит протяжно, кусает губы и пытается просто свыкнуться с доселе незнакомым ощущением заполненности, благо Денис не торопится, даёт привыкнуть. Лишь двигается мелко совсем, не вставляя глубже, наблюдает, как его член обхватывает дырка Ильи, пульсирующая и блестящая от обилия смазки с каким-то приторным химозным запахом. Клубника, что ли? Илье похуй, он лишь хочет, чтобы мгновение задержалось. Не от высоких чувств к Коломийцу, естественно. Какие высокие чувства? Это просто одноразовый секс без любви, обязательств и прочего дерьма, которое никому из них не нужно.       Но Илья просит больше на полувыдохе, плавится от того, как всего сразу становится слишком много, когда движения за спиной становятся более смелыми, уже не напоминающими раскачивание, дающие привыкнуть к скольжению плоти вперёд-назад. Коломиец вставляет постепенно глубже, удерживает Корякова за подрагивающую поясницу и бёдра, вжимается пахом со светлой порослью волос в ягодицы, кожа на которых тоже забавно покраснела. Его это веселит, и пальцы как-то сами собой сминают одну половинку, тянут в сторону, мнут, заставляя кожу краснеть ещё сильнее. Корякова ведёт нещадно, он подаётся бёдрами назад и вздыхает удивлённо, пучит глаза, понимая, что член в него вошёл глубже, на всю длину. И этого много, слишком много.       До поджавшихся яиц и вязкого прекума, что крупными каплями стекал по собственной плоти, увитой венами. Сейчас бы провести рукой пару десятков раз, доводя себя до исступляющего оргазма. Это было бы слишком хорошо и просто, но Илья до завидного терпелив, когда сдерживает этот позыв и лишь сильнее впивается в подушку мелко дрожащими пальцами, хрипит низко, почему-то совершенно непроизвольно вслушиваясь в слова играющего на фоне трека.

Я буду гореть всю ночь,

Догорая дотла постепенно.

Я буду гореть всю ночь

И на утро я восстану из пепла.

      Коряков действительно горит, пожарище сжигает изнутри возбуждением, плавит, превращая когда-то такое послушное ранее своему владельцу тело в безвольную марионетку в руках опытного кукловода в лице Коломийца. Коломийца, который больше не разменивается на прелюдии, который набирает темп, втрахивает в кровать, царапает кожу на боках, оставляя на них росчерки алые, налитые кровью. Илье всё равно, он горит заживо, стонет гортанно, когда Денис наваливается со спины, прихватывает зубами загривок, оставляет доказательства их одноразовой связи. Будто бы Илья сможет о них забыть, пока смотрит в подёрнутые поволокой голодной жажды глаза, шальные, с расширившимися зрачками.       «Я твой дьявол и бог», — вторит мысленно Коряков словам песни, пока смотрит на Дрейка, заменяя местоимения на подкорке сознания на «ты» и «мой».       Ибо Денис действительно кто-то из этих двух внеземных сущностей, только его дар и проклятье — априори запретное удовольствие, что подступает к глотке, застревает в ней стоном и выходит наружу жалостливым всхлипом, стоит только руке мозолистой обхватить его член у основания, пережать, оттягивая подступающий оргазм. Ещё немного, совсем чуть-чуть… Но Дрейк решает иначе, когда выходит из него, встряхивает копной светлых волос, капает между лопаток потом, стекающим с кончика носа чужого каплями, смотрит на раскрытую дырку Ильи, блестящую в тусклом свете лампы от смазки. Не будь перед ним Коряков, то он бы вылизал его. Но это Коряков, и его Коломиец перекатывает на лопатки, подхватывает под коленями и с короткой заминкой вновь заполняет, шлёпая тяжёлой мошонкой по промежности.       Так смотреть проще, но хуже раз в сто. Так Илья видит гораздо больше: и вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь, и острые очертания ключиц, и шальной румянец, и рот приоткрытый, и даже то, как тела их сливаются воедино. Стыдно, но так хорошо, что аж плохо. Но он смотрит, дрожит крупно, переступая тонкую грань животного удовольствия и ранимой чувствительности, которая не даст ему покоя с утра, когда он восстанет из пепла их общей похоти, когда осознаёт произошедшее, когда его накроет. И это будет всё, конечная станция его убеждений, его такой хрупкой уверенности хоть в чём-то. Из-за Дениса всё идёт крахом.       Или трахом, потому что Коломиец двигает бёдрами с силой, врезается членом в плоть изнутри уязвимую, доводя до предела одним особенно сильным. Илья кончает почти без дополнительной стимуляции, пятнает спермой собственный живот, жмурит глаза влажные — не от слёз вовсе, — пытается немного колени свести вместе, терпит неудачу и стонет обречено, считая толчки. Их ровно двенадцать, а после Денис замирает, напрягает плечи и дышит как-то загнанно, упирается лбом влажным в грудь Корякова, который мимолетно представляет, как бы сейчас ощущался поцелуй короткий в шею или линию челюсти. Наверняка сухо и колюче, потому что он не Серёжа, с которым у Дрейка свои странные, но доверительные отношения. Кажется, такие называют свободными. Но поцелуя не следует.       Денис просто отстраняется, стягивает заполненный презерватив, завязывает его и бросает его куда-то на тумбу, заваленную всяким хламом. Интересно, экономик сильно разозлится, если узнаёт, что след на тетради не от чего-то жирного и вредного, а от смазки с гандона? Наверное, да. И об этом сейчас думать проще, чем об одевающемся и покидающем его скромные хоромы Коломийца без лишних слов. Бросает лишь короткое:       — Пока.       А Илье кажется, что такими темпами он раскрасит цвет ветки метро в ярко-алый. Но нет, он лишь сгорит в чувстве собственного ничтожества и воскреснет с новыми силами, неловкостью при встрече с тем, кто оставил его одного в холодной квартире от гуляющего в ней ветра, выебанного до умопомрачения и, кажется, далеко не натурала. Есть ли такая ориентация, как дрейкосексуал? Нет? Тогда Коряков первооткрыватель в этом вопросе.