Я заварю тебе кофе

Тем воскресным утром Кевин Дэй, ведомый природным будильником, проснулся первее Жана Моро. В комнате было темно, солнце не пробивалось сквозь завесу хмурых туч. По оконцу редко стучали капли дождя, а чуть реже слышалась дробь по крыше — они жили на последнем, пятом этаже невысокой многоэтажки на окраине кампуса. Под сквозняком чуть приоткрытой на ночь створки окна мерно покачивались листочки домашнего гибискуса, а в свежем утреннем воздухе витали ароматы дождя и мокрого асфальта. Кевин разлепил сонные веки, щурясь со сна. Автоматическим движением размял руки, сжимая и разжимая пальцы, а потом приподнялся и облокотился спиной на подушки в изголовье, оставаясь в полулежачем положении. Цепкий взгляд зелёных глаз, с утра по обыкновению приобретших чуть более золотистый оттенок, скользнул по закрытым жалюзи на окне, а потом опустился вниз, на другую половину кровати, да там и остался. Под боком у Кевина, свернувшись калачиком — похож на котёнка, пролетело в мыслях — спало его черновласое чудо, тихо сопя. Вранокрылые, кучерявые и непременно самые мягкие волосы хаотично разметались по подушке, а по — девчачьи длинные черные ресницы волнующе подрагивали во сне, отзываясь трепетом где — то в районе солнечного сплетения. Такой уютный, домашний и невероятно родной. Кевин осторожно опустился обратно, ложась на бок и боясь спугнуть Жана неаккуратным движением, однако напрасно — тот крепко спал, изредка чуть сильнее смежая веки и начиная сопеть немного громче — сны. Глаза — хамелеоны невольно начали блуждать по родному лицу, заново и заново изучая каждую из выученных наизусть родинок — на виске, скулах… и на подбородке. Одна — единственная, крошечная, так похожая на звёздочку, она находилась в неглубокой ямочке. Мельком оглянувшись на часы, висящие над входной дверью, тот вытащил руку из-под белоснежных простыней и осторожно потянулся к прекрасному лицу напротив, чтобы трепетно заправить непослушную кучерявую прядку за нежное ушко, — на котором тоже родинка, маленькая — премаленькая, прямо на мочке. Мягко проведя большим пальцем по выступающей скуле, Дэй подается вперед, как росток подается ближе к солнцу, чтобы оставить невесомый поцелуй — бабочку потрескавшихся, грубоватых губ на самой волнующей родинке, той самой, что находится на подбородке, и ещё один — всего один — на мягких, сонных и лепечущих что то невнятно губах, на тех, что теперь сами каждое утро растягиваются в самой солнечной улыбке под губами Дэя… для Дэя. Солнышко. Поцелуев вскоре стало чуточку больше задуманного — персонально на каждой из волнующих родинок. Тающий, нежно — сонный под поцелуями Кевина француз запускает изящные музыкальные пальцы в черные волосы Кевина, расслабленно пропуская блестящие локоны сквозь пальцы, на которых больше нету пластырей, и аккуратно массируя кожу головы. И некуда торопиться, не от кого бежать. Они были в безопасности. — Доброе утро, mon chaton*, — Кевин произнес это осторожно, трепетно, словно боясь спугнуть мираж, но уверенно. Ведь теперь он не врал, не врал, как еще всего один — единственный год назад, а казалось — в прошлой жизни. Теперь, воистину, каждое утро было самым добрым и солнечным, даже если за окном шли дожди да гремели грозы. — Я заварю тебе кофе. — его любимое. С пенкой.