Перстень колдуна

Пламя свечи отражалось в гладких алых гранях, дробилось и дрожало, отчего камень казался живым. Казалось, он впитывал тепло, вытягивая его из окружающего мира. Казалось, что он дышит. Наблюдать за игрой огня в его гранях можно было вечно. *** Гоголь быстро шел по коридору, похожий на ворона, предвестника смерти. Черные полы пальто взлетали крыльями, и все торопились уйти с дороги. Не сбавляя шага, Николай выставил вперед трость, на ходу толкнул ею дверь и оказался в небольшой столовой. Гуро, который сидел на корточках у тела, обернулся и приветливо кивнул. – Вечер добрый, Николай Васильевич. – Что здесь? – не здороваясь, коротко бросил Гоголь, остановившись и холодно смерив Гуро взглядом сверху вниз. Яков поднялся на ноги и кивнул на тело. – Труп, как видите. Один из слуг, Тимофей Егорыч. Осторожнее, его искололи ножом или чем-то вроде, крови много. – Разберусь, – равнодушно бросил Николай и, брезгливо морщась, опустился на корточки. Внимательно осмотрел лицо: в глаза сразу бросался рыхлый нос картошкой, характерного для пьяниц красного цвета, с крупными ноздрями и заметными порами. Под носом жесткая щеточка желтоватых от курения усов, узкие губы с опущенными уголками, все лицо обвисшее. Глаза закрыты черной лентой, на тело наброшена простыня, на которой уже выступали красные пятна. Гоголь побледнел и сжал губы. Гуро обеспокоенно посмотрел на него. – Вы уверены?.. – Да. Голос Николая даже не дрогнул. Упрямо тряхнув волосами, он протянул правую руку к телу и на несколько секунд замер. Его взгляд остановился на собственных пальцах, точнее, на перстне с алым камнем. Алым, как кровь. Он притягивал взгляд и завораживал. Гоголь глубоко вздохнул. Все лишние мысли сами исчезли из головы, и он решительно дернул за белую ткань. Пять, нет, шесть колотых ран. В ушах зашумело. Как сквозь вату донесся голос Гуро: – Либо преступник не владеет холодным оружием и не смог убить с одного удара, либо был очень зол на погибшего… Гоголь отстраненно пожал плечами и положил ладонь на окровавленный живот. Когда он открыл глаза, то увидел участливое лицо Гуро. Николай некоторое время смотрел на него, а затем рывком сел, проигнорировав протянутую руку. Яков усмехнулся и вложил в требовательно протянутую ладонь платок. Гоголь, кривясь, отер пальцы от крови. – Что вы видели? – Мясной пирог. Гуро озадаченно приподнял брови. – Вы голодны? Или это вы так иносказательно говорите о нашем погибшем? Николай с недоумением посмотрел на него, нахмурился, а затем вдруг коротко и жестко рассмеялся, осознав, что Яков имел в виду. – Отличная шутка. Но нет. Из мясного пирога вылетела перепелка. Она полетела в лес, где ее подстрелил охотник. Гуро задумчиво пожевал губы, обдумывая его слова. – Есть какие-то идеи? – А у вас? – Кое-какие, – Яков усмехнулся, любуясь серыми глазами. – Вчера на ужин у барина были перепела. Возможно, убийца – тот, кто их подстрелил и доставил? – А перепела были запечены в пироге? – Нет, обычная запеченная дичь с гарниром. Ума не приложу, при чем тут ваш пирог… Гоголь, продолжая машинально тереть платком ладонь, посмотрел на тело. На секунду прикрыл глаза, потом покосился на перстень, глубоко вздохнул и уставился на раны с равнодушным любопытством наблюдателя. – Думаю, убивали его хлебным ножом. *** Гоголь тщательно записал признание рыдающей поломойки, которая вчера покупала перепелов на рынке. Тимофей Егорович не давал ей прохода, и она, не выдержав, утянула с кухни нож и попыталась защититься. Не понимая, что натворила, «в каком-то полусне, сударь, самое себя не помню, все как в тумане!..» поломойка вернулась на кухню, вымыла нож и положила на место. В соседней комнате приводили в чувство повариху, с которой чуть удар не случился, когда она узнала, что сегодня резала хлеб орудием убийства. Поставив точку, Николай аккуратно выложил сверху промокательную бумагу и посмотрел на поломойку. У той сдавило горло и судорожные рыдания застряли где-то в груди – от взгляда молодого писаря ее словно окатило ледяной водой. Гуро, быстро оглянувшись на Николая, опять заговорил с девушкой мягким, располагающим голосом, уговаривая успокоиться и вспомнить что-то еще. В целом, картина была ясна. Гоголь, отвернувшись, тщательно сложил промокательную бумагу и замер, разглядывая перстень. Наклонив голову как сорока, он крутил кистью руки, ловя камнем солнечный свет и отстраненно любуясь его игрой на гранях. – Пойдемте, Николай Васильевич, – позвал Яков спустя некоторое время. – На сегодня все. Мы быстро управились в этот раз. Гоголь вскинул голову и оглянулся. Поломойку уже увели, они остались одни в комнате. Николай принялся молча собирать писчие принадлежности, пока Гуро с любопытством следил за ним. – Не желаете отобедать вместе, Николай Васильевич? Гоголь тщательно проверил, все ли хорошо уложено, опустил крышку своей походной конторки и аккуратно закрыл замок. Только после этого повернулся и, глядя прямо в глаза Якову, отчетливо произнес: – Нет. Гуро улыбнулся. Неспешно подошел к Николаю и остановился рядом, опираясь на трость. С легкой усмешкой взял его за правую руку – бережно и трепетно, за пальцы, – поднес к лицу и, все так же улыбаясь, коснулся губами бледной кожи рядом с перстнем. – Вы уверены, Николай Васильевич? – Яков оставил на костяшках еще один поцелуй. Гоголь, спокойно наблюдавший и не делавший попыток ни отстраниться, ни поощрить собеседника, ровным голосом ответил: – Уверен, – потом чуть улыбнулся, одними губами, с холодной насмешкой в глазах. – Я желаю с вами отужинать. Гуро удовлетворенно поцеловал его пальцы в третий раз, отпустил и коротко поклонился. Они вышли на улицу, и Яков поднял меховой воротник – пронизывающий питерский ветер недвусмысленно намекал, что в столице давно правит зима. Пар от дыхания вырывался изо рта густым облаком и, подхваченный ветром, уносился прочь. Гоголь же даже не поежился. Он небрежным жестом подозвал ямщика и повернулся к Гуро, спросив: – В Третье отделение? Пар от его дыхания практически не был различим. Яков кивнул и забрался в коляску следом за писарем. Подковы звонко застучали по покрытой грязью мостовой. Вскоре пошел снег, пушистый и мягкий, белый, как кожа Гоголя, который ловил снежинки и подолгу рассматривал их, пока они не таяли. Гуро, кутаясь в зимнее пальто, размышлял, какое же это красивое, безупречное сочетание: белая кожа и белый снег, черные волосы и черное пальто, красный камень перстня и красный платок, выглядывающий из мехового ворота. Якову нестерпимо хотелось поцеловать Николая – в щеки, в скулы, в губы наконец! Но делать этого посреди дороги не стоило. Гоголь интуитивно чувствовал это и изгибал губы в ехидной усмешке. Это было красиво. Это было возбуждающе. Гуро хмыкнул и прикрыл глаза. Как удачно он зашел к Гоголю во время его запоя… оба раза. Первый перед поездкой в Диканьку, а второй – после. Потому что тот взгляд, которым наградил его Гоголь во время прощания у особняка Данишевских, не шел у Якова из головы. Полный холодной ненависти, похожий на острый клинок, достигнувший самого сердца Гуро… Гоголь и прежде был ему симпатичен, но в тот момент следователь понял, что желает заполучить этого юношу целиком и полностью. Коляска остановилась у крыльца Третьего отделения. Яков выбрался первым, чтобы не мешать Гоголю с его конторкой, и, пока тот возился, расплатился с кучером. Николай вновь отказался идти обедать и остался возиться с бумажками и отчетами. За этим занятием и застал его Гуро, вернувшись из небольшого трактира. Не поднимая головы, писарь зачитал составленный по делу черновой вариант отчета, Яков покивал и, оставив несколько замечаний и поправок, разрешил переписывать начисто. В том, как игнорировал его Гоголь, было что-то восхитительное, отчего Гуро хотелось прикрыть глаза и наслаждаться этим чувством, как приятной мелодией или хорошим вином. – Николай Васильевич, – позвал он через пару минут. Размеренный скрип пера стих, но головы Гоголь так и не поднял, ожидая продолжения. – Посмотрите на меня? Он не видел лица из-за падающих водопадом волос, но ощущал, что Николай усмехается. Перо заскрипело вновь. – Николай Васильевич, – опять сладко позвал Гуро, любуясь тонкими бледными пальцами с пятнышками чернил на коже, – посмотрите на меня, сделайте милость. Перо даже не сбавило темпа, но Яков буквально чуял, ощущал усмешку Гоголя – словно от того, что уголки губ чуть приподнялись, само движение воздуха изменилось. – Николай Васильевич, – третий раз Гуро начал вкрадчиво, точно кот лапкой трогал мышку, но закончил резко и властно. – Посмотрите на меня. Гоголь вскинул голову. Серые глаза его, похожие на две льдинки, с язвительной веселостью уставились на Якова, ясно давая понять – он делает это по своему желанию, а не по чужой указке. Гуро постарался выровнять участившееся дыхание глубоким вздохом. То достоинство, с которым подчинялся ему Николай, отзывалось сначала давлением в груди, а затем тяжестью внизу живота. Гоголь никогда не был властным, и даже тот вечер, когда Гуро нашел его на кровати, под горой одеял и в бессознательном от количества потребленного алкоголя состоянии, ничего не смог изменить. Но скрытая сила Темного, делающая Николая похожим на тугую пружину или затаившегося перед прыжком зверя, его достоинство, задетая гордость и ненависть, которая перешли в нечто невыразимо желанное, ледяное и разжигающее в самом Якове чувства, которых он не испытывал давно. Как чудесно легли карты, он даже не ожидал… – Что вам угодно, Яков Петрович? – спросил Гоголь, играя с ним в его же игру. Капелька учтивости, толика готовности услужить в голосе, но глаза сияли так, что у Гуро перехватило дыхание. – Ничего, – ответил тот после паузы, вдоволь налюбовавшись насмешливыми полупрозрачными льдинками. – Прошу прощения, что отвлек. Гоголь кивнул и опустил веки, точно собираясь с мыслями. Когда он снова открыл глаза, Якова обожгло холодным равнодушием, от которого по спине побежали мурашки. Николай вернулся к отчету. Дождавшись, когда он разложит на листе промокашку, Гуро проворно скользнул к нему и поймал изящными пальцами подбородок, приподнимая лицо и жадно в него вглядываясь. Он слишком долго ждал. Губы Гоголя были прохладными и неизменно сладкими – если не как нежнейшее пирожное, то как ключевая вода для измученного жаждой. Яков целовал его долго, пока не ощутил, как что-то твердое уперлось ему в грудь и отталкивает. Гуро послушно отстранился и увидел трость, увенчанную головой птицы, чья макушка смотрела ему точно в солнечное сплетение. Яков улыбнулся. Он подарил Гоголю трость ради шутки, ведь писарь не ходил с тростью и не имел к тому ни особого желания, ни объективных причин. Однако Николай не принял подарок, лишь морщился и подчеркнуто не хотел даже касаться его. Говорил, что такая трость ему не по душе. – Какую же вы желаете? – полюбопытствовал тогда Гуро, глубоко заинтригованный, что попросит Гоголь. Трость из ценного дерева? С богатым украшением? Отделанную золотом, с каменным набалдашником? Гоголь усмехнулся и развернул руку открытой ладонью вверх: – Вашу. Яков немало удивился, но, хохотнув, охотно протянул свою трость. На сей раз Николай благосклонно принял подарок и больше не желал расставаться с ним. Как и с перстнем, что не могло не радовать Гуро. Трость опустилась и с негромким стуком коснулась пола. Гоголь совершенно бесстыдным образом провел языком по губам, брезгливо скривился и процедил с изрядной долей надменности: – Мы ужинаем вечером, Яков Петрович. – Конечно, Николай Васильевич, – покладисто согласился Гуро, хищно уставившись на пальцы, сжимающие металлическую голову птицы. На одном из них маняще сверкал алым перстень. – Вы почтите меня своим присутствием или изволите посетить ресторан? – Зачем ресторан, если у вас такая превосходная кухарка? Яков кивнул и, забрав готовый и высохший отчет, ушел с докладом. По дороге он снова и снова вспоминал тот вечер. Яким не хотел пускать его, памятуя, как они расстались в Диканьке с «барином», но Гуро с присущим ему красноречием убедил старого кучера, что может вывести Гоголя из запоя. Разве он солгал? Нет, он сказал чистую правду. Николай прилежно работал до самого вечера. Писал, переписывал, разбирал бумаги. Но едва длинная стрелка коснулась двенадцати, а короткая – часа, знаменующего окончание рабочего дня, Гоголь встал и решительно покинул Третье отделение, даже не подумав узнать, где Гуро и когда он освободится. – Ужинать, барин? – спросил Яким, едва Николай поставил трость в угол и небрежно скинул пальто. Гоголь молча покачал головой, прошел в комнату и рухнул на небольшой диван, прикрыв глаза. – Вы уже ужинали где-то? – Гоголь снова покачал головой, и Яким чуть не сплюнул с досады. – Опять к этому… своему поедете? – кивок. Кучер засопел. – Еще и на ночь останетесь? – Пожалуй. – Да где ж это видано, – заворчал Яким с укором, – да ладно б человек хороший был, а тут тьфу, а не человек! Вы ж сами его кляли на чем свет стоит, видеть его не желали, все говорили… – Яким, крымские татары, – холодно бросил Николай, выпрямляясь и вперившись глазами-льдинками в кучера. Тот даже попятился. – Я тебе лично язык отрежу, а всем скажу, что это они постарались. А то, может, увели и не вернули. – Барин… – губы у Якима задрожали от обиды. – Да что ж творится такое, да что с вами приключилось такое! Я ж вас сызмальства… – Хватит причитать, точно бабка старая, – отозвался Гоголь, морщась. – Будет уже, будет! Не трону, коли бурчать прекратишь. В дверь постучали, и Яким, подхватив свечу, кинулся открывать. На пороге стоял мальчишка, сосредоточенно стряхивающий с себя снег. – Господин Гуро спрашивают, не изволят ли господин Гоголь поехать к нему отужинать, – протараторил он, едва дверь отворилась. Николай подошел и небрежно прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди. – А что же, господину Гоголю своим ходом добираться до господина Гуро? – поинтересовался он небрежно. Мальчик замотал головой так, что его оттопыренные уши подняли ветер. – Господин Гуро прислали коляску! Все готово. Николай удовлетворенно кивнул. – Сейчас спущусь. Беги. Мальчик припустил прочь, довольный, что успешно выполнил поручение, а Гоголь потянулся за пальто. Яким взирал на него с укором – правда, как и просили, с немым. Николай вздохнул и терпеливо произнес: – Яким, со мной все в полном порядке. Я себя чувствую поразительно… живым. – А выглядите ровно наоборот, – не удержался кучер. Гоголь фыркнул и ушел, не прощаясь. Яким, удрученно качая головой, запер дверь. Проклятый следователь, из-за которого вся жизнь барина перевернулась, обещал вывести барина из запоя и, стоило ему провести в его спальне всего пять минут, как барин вышел в коридор совершенно трезвый. И очень, очень странный. На себя совсем непохожий… у Якима сердце от одного его взгляда холодело. Гоголь стремительно влетел в дом Гуро черным вороном, скинул пальто на руки подоспевшему слуге и, небрежно поигрывая тростью, вошел в столовую. Яков, стоявший у окна, дружелюбно ему кивнул. – Рад видеть вас вновь. Позвольте мне побыть радушным хозяином. Он приблизился к накрытому на двоих столу и предупредительно отодвинул стул, приглашая гостя. Когда Гоголь сел, Яков тут же перехватил его руку и с нежной учтивостью поцеловал пальцы, после чего опустился на стул напротив. – Угощайтесь, Николай Васильевич. Стоит Глафире Афанасьевне услышать, что вы придете, как она готова закатить пир на весь мир. Гоголь принюхался и приподнял крышку с ближайшего блюда. В нос ударил пряный аромат запеченной дичи. Гуро привстал, подцепил мясо и заботливо наполнил тарелку Николая. Еще по пути в Диканьку он отметил странные привычки Гоголя в еде: юноша то ничего не ел, пропуская несколько приемов пищи, то словно восполнял эти пропуски за раз. Но никогда не отказывался от десерта, будучи совершенно без ума от сладкого, даже обычного сахара. А Глафира Афанасьевна и рада стараться для такого милого мальчика. Сегодня Николай настроен был нейтрально. Они приятно побеседовали за ужином, выпили немного вина. Гоголь говорил вежливо, но прохладно, как и всегда последнее время. Когда он держал бокал, его взгляд подолгу замирал на алом камне перстня, словно он сравнивал его кровавый блеск с густой краснотой вина. В такие минуты его глаза подергивались задумчивой дымкой, особенно становясь похожими на осколки мутноватого льда. Гуро едва удерживался от того, чтобы не перегнуться через стол, поймать Николая за воротник, притянуть к себе и поцеловать, да так, чтобы со стола все полетело. Он и не подозревал, что отстраненность и показное равнодушие могут настолько горячить кровь. Словно прочитав его мысли, Гоголь встрепенулся и обжег Якова ледяным взглядом, от которого становилось лишь жарче. Гуро глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. В его возрасте не к лицу пылкость чувств. Да и они еще не перешли к десерту, а оставлять Николая без сладкого Яков считал верхом кощунства. Ему вообще нравилось радовать Гоголя, выполнять его прихоти и мелкие капризы. Он готов был сделать все для этого юноши, поскольку тот принадлежал ему полностью и без остатка. Николай мог не осознавать этого до конца, хотя, судя по пробирающим до костей взглядам, которые он иногда бросал на Гуро из-под ресниц, ему было что-то известно. В любом случае, та игра, которую они вели, устраивала обоих. В тот вечер, отделавшись от Якима и заперев комнату изнутри, Яков подошел к кровати и присел на стул рядом с коконом из одеяла. Покопавшись в складках, Гуро удалось отогнуть край одеяла и взглянуть на заспанное хмурое лицо Гоголя, почти скрытое за нечесаными волосами. Покачав головой, Яков осторожно убрал их со лба юноши, который нахмурился еще сильнее. Усмехнувшись, Гуро пошарил под одеялом и вытащил безвольную руку Николая, пальцами чувствуя слабый пульс спящего. Такой милый, наивный мальчик, влюбился в ведьму… Яков разжал пальцы, и рука повисла над полом плетью. Зачем ему ведьма? Тем более, мертвая. А вот ему, Якову, нужен этот мальчик, который, оказывается, способен на сильные чувства. Который всколыхнул былое в его давно, казалось бы, заплесневевшей душе. Ладно, не так уж он и стар. Но влюбляться в свои годы уже не планировал. А тут такое… сокровище. Гуро быстро снял с руки перстень и с некоторым усилием надел на отекший от длительного запоя палец Николая. Камень вспыхнул алым, жадно ловя отражение склонившегося над спящим Якова. Гоголь открыл глаза, в которых мелькнули страх и удивление. Взгляд растерянно и недоверчиво скользил по лицу Гуро, пока не остановился и не заледенел. Николай нехорошо прищурился, и прежде, чем Яков сообразил отшатнуться, бледные пальцы вцепились в его шею, пытаясь задушить. Гуро запоздало отпрянул, но Гоголь с неожиданной силой дернул его к себе и, продолжая сжимать чужую шею, впился поцелуем в губы. Его хватка ослабла, и Якову удалось вдохнуть, после чего он охотно углубил поцелуй. Стоило ему это сделать, как Николай укусил его за губу и отстранился, прожигая Гуро холодным и абсолютно трезвым взглядом. Яков не смог сдержать улыбки. – Скучали, Николай Васильевич? – Во сне видел, как я все же поднимаю тот меч и пронзаю ваше сердце, – хрипло выдохнул Гоголь и внезапно улыбнулся – насмешливо, с издевкой. У Гуро по позвоночнику пробежал холодок, он поймал юношу за расстегнутый ворот рубашки и потянул к себе, чувствуя, что Гоголь подчиняется. Но не с подобострастным желанием угодить, а как бы делая одолжение. Их лица сблизились, почти касаясь носами, и Яков почувствовал, как его сердце пропускает удар, сбивается с привычного ритма. Какой взгляд… дерзкий, горделивый, в нем нет и тени былой застенчивой неуверенности. – Я отдаю свое сердце вам, – отчетливо произнес Гуро, нехорошо улыбаясь. – А вы отдаете мне себя целиком. Николай некоторое время смотрел на него, затем запрокинул голову и расхохотался, быстро сорвавшись на кашель. Вывернувшись, вскочил и, чуть покачиваясь, направился к двери. Нашарил ключ, повернул и крикнул хрипло: – Яким! Воды! И быстрее! Я будто песка наглотался… Яков, насмешливо щурясь, смотрел ему вслед. С десертом Гоголь расправился быстро, по достоинству оценив кулинарные таланты поварихи Якова. Гуро, который к сладкому такой глубокой любви не питал, поднялся, обогнул стол и протянул руку Николаю, помогая подняться. – Позвольте проводить вас? – Будьте любезны, – согласился Гоголь, награждая его очередным взглядом, полным холодного огня. Гуро кротко коснулся губами его пальцев. – Уже вечер, Яков Петрович. Гуро вскинул удивленно брови, но, вспомнив дневной разговор, расплылся в улыбке. И поцеловал Николая, губы которого имели вкус сахарной пудры. Он обнял юношу, чувствуя его напряженное тело, отзывчиво реагирующее на каждое касание – как сырая глина, твердая лишь первые мгновения, но приложи усилие – и вот она мягкая и податливая. Они уединились в спальне, где Гуро торжествующе повалил Гоголя на приготовленную кровать. Проворно расстегнув пару пуговиц, он принялся покрывать шею и грудь жаркими поцелуями, чувствуя, как прохладная кожа теплеет и наполняется жизнью. Он слышал шумное дыхание Николая, чувствовал губами его пульс у ключиц, ощущал, как он поворачивает голову, открывая шею. Гоголь застонал, когда Гуро игриво провел языком по его коже за ухом и прикусил мочку. Нужно совсем немного тепла, чтобы лед начал таять, и Николай заводился почти сразу. Но Якову хотелось растянуть удовольствие, доставить этому хрупкому существу больше наслаждения, пока тот не начнет умолять о продолжении. Ни разу ему не удавалось добиться этого. Возможно, если бы он снял перстень… Гуро выбросил эти мысли из головы и дрожащими от возбуждения пальцами расстегнул рубашку до середины, с головой погрузившись в поцелуи. Он чувствовал, как пальцы Николая зарылись в его волосы, и вспомнил, как Гоголь однажды с усмешкой предложил ему отрастить их, «чтобы было за что хвататься». А хватался Николай за все, до чего мог дотянуться – обхватывал за плечи, впивался ногтями в кожу, царапался и кусался от наплыва чувств, с которыми он был не в состоянии совладать. Когда Гуро задрал рубашку, уже не расстегивая, и переключился поцелуями на живот, из горла Гоголя вырвался сдавленный всхлип. Яков, чутко прислуживающийся к нему, вовремя уловил этот звук и потянулся выше, к губам юноши, успокаивая и давая перевести дыхание. Николай очень быстро приходил в себя и перехватывал инициативу в поцелуе, жадно прижимаясь разгоряченным телом к Якову, пальцами неуклюже пытаясь расстегнуть его одежду. Гуро отстранился, ловя ртом воздух, и вкрадчиво позвал: – Николай Васильевич… посмотрите на меня. Две подтаявшие мутные льдинки моментально уставились на него без всякого выражения. Яков бережно взял Гоголя за руку, чувствуя, как горит камень, не в силах больше справиться с жаром человеческого тела. Казалось, он едва ли не пульсирует, и в ушах стоял стук сердца. Гуро кротко коснулся губами костяшек пальцев Николая, глаза которого приобрели осмысленность и сверкнули. Его колено несильно, но настойчиво ткнулось в пах Якова, намекая, что пора продолжить. Тот и сам отчаянно желал перейти к главному, но нетерпение Гоголя его забавляло. Несмотря на почти регулярные визиты, Гуро все равно предпочитал подготовить столь хрупкое на вид тело. Для таких целей он подобрал масло с пьянящим ароматом, от которого у Гоголя кружилась голова, но без боли или потери сознания – ощущение как от нескольких бокалов вина. Яков нежно поцеловал свое сокровище, моментально получив отклик, и аккуратно потянул брюки и исподнее Гоголя вниз. Один палец внутри Николай даже не почувствовал, полностью расслабленный и погруженный в поцелуй. От второго он распахнул глаза, зажмурился и тихо простонал в чужие губы. От третьего выгнулся дугой, ощутимо скользнув пахом о напряженный пах Гуро. Тот выдохнул сквозь зубы и, вытащив пальцы, поскорее избавился от собственной одежды. И, наконец, вошел в Николая. Тот коротко вскрикнул, и Яков опять успокаивающе приник к его губам, оглаживая бока с выпирающими ребрами и бедра. Гоголь чутко реагировал на каждое касание, на каждое движение – стоном, возгласом, ответным ли движением. Пластичный, как хорошо размятая глина, он охотно принимал Гуро внутри и подстраивался под заданный ритм, а Яков, успевший изучить его тело, легко предугадывал любое желание до того, как Гоголь успеет даже подумать и сформировать его. Осознание того, насколько он владеет ситуацией, пьянило Гуро едва ли не больше секса. Он ловил зарождающиеся стоны губами, гладил, целовал, ласкал и нашептывал что-то бессмысленное, но поощряющее или возбуждающее. Он знал, что Николай сейчас с трудом понимает что-либо от удовольствия, но чутко реагирует на интонацию. Он чувствовал, как горят на спине царапины, оставленные Гоголем. Он успел выйти из Николая за краткий миг до того, как белесые капли упали на простыни и нежно-розовую разгоряченную кожу. Гоголь всхлипнул от неожиданной пустоты, свел колени и попытался свернуться в дрожащий от возбуждения клубочек, но Гуро нежными касаниями и поцелуями заставил его снова расслабиться и открыться. Обычно хватало нескольких поглаживаний внутренней стороны бедра и паха, чтобы Николай с протяжным стоном извергался на простыню. Яков старался доставить ему максимум удовольствия, иногда помогая губами и целуя там, где и простые касания вызывали яркий румянец на щеках. Очень сложно поменять привычки, да и заставить реагировать тело иначе – тоже… однажды Гоголь рассказал ему о своем первом опыте с мавкой, и оттого Гуро думал, что в постели Николай темпераментом, мягко говоря, не отличается. Оказывается, стоило только найти правильный подход… Гоголь устало приподнял веки. Серые глаза были сродни талой воде, плескавшейся меж ресницами. Сфокусировав взгляд, он тихо позвал: – Яков Петрович… Его слова прозвучали так трогательно, что у Гуро дрогнуло и сжалось сердце. Он буквально почувствовал это и даже потянулся к перстню, намереваясь его снять, но одернул себя. Это сейчас Николай смотрит кротким ягненком, но придя в себя, он никогда не простит Гуро ни последней ночи в Диканьке, ни того, чтобы после. Поэтому замершая было рука продолжила свой путь и, привычным движением перехватив пальцы, поднесла их к губам для поцелуя. Талая вода замерзла, и губы Гоголя тронула насмешливая улыбка. Яков улыбнулся в ответ. Они немного поспорили, остаться ли Николаю лежать, пока Гуро оботрет его мокрой губкой, или Гоголь справится и сам – на этот раз юноша уступил и позволил Якову поухаживать за собой, а потом напоить чистой и восхитительно прохладной водой. – А теперь спать, – не терпящим возражения тоном велел Гуро. Николай фыркнул и потянулся так, что одеяло соскользнуло с груди, обнажая тело. – Я уступил вам, теперь ваша очередь. – И что же вы хотите, если не спать? – расслабленно спросил Яков, завершая свой туалет и натягивая ночную сорочку. Себе такую Гоголь сегодня не пожелал, предпочитая дразнить Гуро. – Сказку. – Сказку? – Яков округлил глаза от изумления. – Что за блажь! Помилуйте, любезный Николай Васильевич, какой из меня сказочник? Это вам дело привычное, а я могу лишь припомнить случаи с работы, от которых вы опять спать и есть не сможете. – Хочу сказку, – заупрямился Гоголь, сверкнув ледяными глазами. Гуро строго посмотрел на него как на капризного ребенка и укрыл одеялом. Николай отбросил его, и Яков сдался. – Ладно, – он присел на кровать, и Гоголь завернулся в одеяло сам. – Но вы мне помогите, я плохо помню сказки. Хотя бы скажите, какую вы желаете? Про волка и козлят? Или Ивана-дурака? А может, про Серого Волка и Царевича? – Про колдуна, который спрятал свое сердце в перстне. Гуро, машинально поправлявший его одеяло, замер. Медленно поднял глаза и встретился взглядом с насмешливыми льдинками. – Я не знаю таких сказок, – покачал он головой. – Бросьте, Яков Петрович! – Гоголь ухмыльнулся и продемонстрировал правую руку со сверкнувшим глубоким алым цветом камнем. – Это же такая интересная сказка! Колдун жаждал бессмертия и превратил свое сердце в драгоценный камень. Но вот незадача – в отличие от небезызвестного Кощея он не мог оставить перстень надолго без человеческого тепла. Поэтому он носил свое сердце при себе, изредка надевая его на палец того, кого желал подчинить своей воле. – Не подчинить. – А вы говорите, что не знаете этой сказки! – Николай коротко и жестко рассмеялся, но его смех оборвался почти сразу. Гуро, чуть побледнев, смотрел на него в молчании. Гоголь задумчиво глянул на руку и покрутил перстень на пальце. – Напомните, как там дальше? Если уничтожить перстень, то погибнет и колдун? Яков дернулся, протянув руку к украшению, но Николай в один миг сжал пальцы в кулак, чтобы его нельзя было снять. Гуро выпрямился и опустил ладонь. Они некоторое время смотрели друг на друга: непроницаемые карие глаза и ледяные серые. Гоголь медленно положил руку на одеяло, но кулак не разжал. Яков ровным голосом поинтересовался: – Откуда вы знаете… эту сказку? – А вы как полагаете? – Николай постучал ногтем по кроваво-красному камню (Гуро чуть вздрогнул) и хмыкнул. – Ведь перстень всегда со мной. Когда вы надели его мне, у меня было видение. А потом мне стали сниться сны. – И что вы видели? – Яков старался, чтобы его голос звучал спокойно, но в нем остро слышалось напряжение. Гоголь не сразу ответил – он смотрел на камень как завороженный. Однако стоило Гуро сделать движение в его сторону, как Николай вскинул голову и выставил вперед левую ладонь, требуя остановиться. – Я увидел, как камень трескается, а ваше лицо превращается в череп. Поэтому, когда я открыл глаза и увидел вас, я испугался. А потом… разное видел, – он неопределенно пожал плечами. – И помню не все. – Но все же? Гоголь прищурился и подался вперед, его лицо исказилось судорогой. – Яков Петрович… что вы со мной сделали? – Ничего! – Гуро сжал губы в тонкую полоску, после чего отвернулся и продолжил. – Камень действительно не может без человеческого тепла, поэтому он вытягивает тепло из того, кто его носит. Но это совершенно безопасно! – он всплеснул руками и, заметно нервничая, переплел пальцы. – Он не заморозит… – Он меня отравил! – Гоголь скривился, с отвращением глядя на перстень. – Нет! – Яков поморщился и покачал головой. – Нет. Но с обычным теплом камень может вытягивать и тепло душевное… – И зачем вы его на меня нацепили? Разве я не прав – ваш перстень подчиняет человека вашей воле! Гуро немного помолчал и снова покачал головой, повторив: – Нет. Или не совсем. Камень… привязывает человека ко мне. И на каждого реагирует по-разному. Камень камнем, а все же это сердце, пусть и колдуна, у него свои предпочтения. Я удивлен, что вы узнали … об этой сказке. – Но оно подчиняет? – А разве вы подчинились? Гоголь помолчал, разглядывая блестящие грани драгоценности. Ему в очередной раз показалось, что она пульсирует. Осторожно коснулся пальцами и погладил – теплая. Теперь Гуро первый нарушил тишину: – Отчего же вы его не сняли, коли все знали? Николай вздрогнул, но промолчал. Не дождавшись ответа, Яков тихо позвал: – Николай Васильевич… посмотрите на меня. Гоголь ожесточенно помотал головой и сжал пальцы так, что костяшки побелели. Камень кровавым пятном выделялся на коже. – Николай Васильевич, посмотрите на меня, пожалуйста. Гоголь опустил голову еще ниже, скрывая лицо волосами. – Николай Васильевич, ну посмотрите же на меня! – Нет! Гуро заметил, как на белом одеяле то тут, то там появляются маленькие темно-серые пятнышки, расплываясь в неровные круги. Он бережно взял подбородок Гоголя и потянул вверх, попутно убирая часть темных волос за ухо юноши. И увидел, как серые льдинки тают, талой водой стекая по щекам. Отшатнувшись, Николай закрыл лицо ладонями. – Что это?! – Это слезы, Николай Васильевич, – спокойно пояснил Гуро. – Люди, знаете ли, иногда плачут. Это нормально. Отдайте мне перстень, будьте добры. – Нет! – Гоголь снова сжал пальцы в кулак, для надежности прикрывая сверху другой рукой, точно боялся, что Яков силой отнимет. Гуро утомленно вздохнул. – Чего вы хотите? Вам нравится осознавать, что моя жизнь в вашей власти? Губы Гоголя скривились в язвительной усмешке. – Забавное чувство. Это правда так? – Да, уничтожить перстень может лишь тот, кто его носит. Вы хотите его уничтожить? Николай чуть побледнел и, судорожно утерев слезы, схватился за перстень. И замер. – Если… если я отдам вам перстень, вы… мы… мы перестанем встречаться… вот так? – Как? – не понял Яков, сосредоточенный на пульсирующем камне. – У вас… – А вы желаете продолжить? – Гуро, который напряженно ловил каждое движение его рук, перевел взгляд на лицо. Николай осторожно коснулся камня. – Я никогда… никогда не чувствовал себя так спокойно и уверенно. Я не боялся сказать вам слово поперек, я чувствовал, что вам нравится мое поведение. Если я сниму перстень, я буду таким, как раньше. И перестану вам нравиться… – О боже… – до Гуро вдруг дошел смысл слов Николая. Он бережно взял ладони Гоголя в свои, стянул перстень с безвольного дрожащего пальца. Надел на свой и показал Гоголю. – Видите? Вот перстень. А вот – я, – он потянулся навстречу Николаю и ласково коснулся губами губ, не столько целуя, сколько спрашивая разрешения. Гоголь жадно прижался к его губам, но его вдруг затрясло, да так, что зуб на зуб не попадал. Гуро быстро укутал его в одеяло и уложил на подушку. – Это пройдет, не бойтесь… спите. – Н-но я… я… – Спите! – Яков начертил пальцами в воздухе непонятный знак и коснулся перстнем лба Николая. Его глаза сами собой закрылись, и он уснул. Гуро некоторое время смотрел на него, затем осторожно, чтобы не потревожить сон, большим пальцем стер с щек Гоголя слезы. Ощутив, что тот до сих пор дрожит, накинул сверху еще одно одеяло, потом наклонился и коснулся губами лба. Губы обожгло жаром. Яков вздохнул и принялся распутывать одеяла обратно. Носить перстень совершенно безопасно, а вот снимать… но Гоголь носил перстень не так долго – значит, его тело справится. Когда Николай открыл глаза, он первым делом посмотрел на правую руку. Перстня не было. Вздохнув, он закопался в одеяло с головой, твердо решив никогда и никуда отсюда не вылезать. Тут раздались шаги, дверь скрипнула, и шаги стали отчетливее. Гоголь с нарастающей паникой узнал шаги Гуро. Они замерли у кровати, и Николай постарался прикинуться спящим. Шаги отдалились, и юноша рискнул краем глаза выглянуть из-под одеяла. Яков со свечой в подсвечнике остановился у окна с опущенными шторами, и Гоголь озадаченно нахмурился. Он проснулся посреди ночи или проспал до вечера? Иначе отчего шторы не подняты? Задумавшись, он пропустил момент, когда Гуро обернулся и заметил, что за ним подглядывают. В один момент он оказался рядом с кроватью и присел на корточки, аккуратно поставив подсвечник на стол. – Наконец-то вы проснулись, Николай Васильевич. Как вы себя чувствуете? – Я проспал до вечера, да? – невпопад спросил Гоголь, с недоумением разглядывая лицо Гуро – он будто осунулось и похудело. Яков ласково потрепал его по волосам. – До вечера? Голубчик, вы проспали неделю! Точнее, вы слишком часто просыпались, метались в бреду, поэтому я, грешным делом, усыплял вас, дабы вы немного отдохнули. Но глаза ясные, значит, пойдете на поправку. – Неделю?! – ужаснулся Николай. – Но почему? – Из-за перстня, будь он неладен, – Гуро присел на кровать и взял Гоголя за руку, где прежде красовался алый камень. – Ваше тело, пытаясь вас согреть, вырабатывало больше тепла. Когда я забрал перстень, это тепло вновь стало лишним, и вы перегрелись. Вашему организму понадобилось немного времени, чтобы вернуть все, как было. Как вы? Жарко, холодно? – Голодно, – признался Гоголь, прислушавшись к себе и явственно разобрав, как урчит в животе. Гуро засмеялся и пообещал распорядиться. Едва он ушел, как Николай провалился в сон. Когда он снова проснулся, Яков сидел в кресле, листая книгу в свете свечей. Чутко уловив его пробуждение, Гуро отложил книгу и прошел к окну. – Закройте глаза, сейчас будет светло. Вы проспали до утра. Николай послушно зажмурился, и в сомкнутые веки ударило яркой белизной. Немного подождав и прикрывшись ладонью, Гоголь приоткрыл глаза, огляделся. На столе виднелись тарелки с крышками, и нос запоздало пощекотал аромат холодной курятины. Николай сглотнул, вспомнив о голоде, и Гуро моментально оказался рядом: помог сесть, пристроить подушки под спину, разложил продукты, сложил хлеб с курицей… Гоголь вонзил зубы в мясо и почувствовал себя почти счастливым. Тем более, Гуро сидел рядом и невесомо поглаживал его по голове… – Сейчас вода закипит – еще и чай будет, – сообщил он Николаю, когда тот наелся и отряхнул с ладоней крошки. Затем, как обычно, поймал пальцы Гоголя и поднес к губам. Юноша вспыхнул и едва не выдернул пальцы, отчего Яков с недоумением поморгал. – Что с вами? Вам не нравится? А раньше… впрочем, какая разница, оставим это. – Нет, нет! – Гоголь затряс головой, и Гуро с любопытством коснулся пальцами его щеки. Затем рассмеялся. – Ах, вот оно что. Вам по-прежнему нравится, но жар остается с вами. А это тоже очаровательно. Пожалуй, я буду делать так чаще, душа моя, – и он снова поцеловал костяшки пальцев Гоголя, вызвав очередной приступ смущения. – Немедленно отдайте перстень! – возмутился он, отчаянно краснея. – Сил нет это терпеть. Гуро лишь рассмеялся и легонько провел языком по бледной коже. Николай выдернул руку и отвел взгляд. Пальцы Якова сомкнулись на его подбородке, разворачивая к себе. – Я подарю вам точную копию своего перстня. Он будет придавать вам уверенности в себе. Хм… цвет лица вроде нормальный, а бледноваты вы от природы… Гоголь не успел удивиться смене темы, как тоже услышал шаги – в спальню ворвался Яким. Сразу стало шумно от его причитаний. Гуро спокойно поднялся на ноги, делая вид, что проверял состояние больного. – Оставляю вас с вашей нянькой, а мне пора в Третье отделение. Не будь я в своем доме хозяин, ваш сторожевой Цербер бы меня порвал и к вам не пустил. Я насчет чая узнаю, отдыхайте. Гоголь разочарованно посмотрел ему вслед и хмуро уставился на Якима. – Крымские татары, Яким, – произнес он, и кучер аж побледнел, – тебя мне назад вернут и еще денег приплатят, чтоб я тебя забрал. Потому что ты там всех достанешь что с языком, что без языка. Ближе к вечеру от Якима удалось отвязаться, и Яков вернулся к своему задержавшемуся гостю. – Мне, наверное, пора домой? – предположил Николай неуверенно. – Яким еще днем хотел… – Рано, – отмахнулся Гуро, обходя комнату. – Я сказал ему, что вам еще минимум дня три надо отлежаться. На работе я вам надолго отпуск оформил. Не переживайте и отдыхайте. Он остановился у двери, но не вышел, а аккуратно повернул ключ в замке. У Гоголя пересохли губы и сердце забилось часто-часто от сладкого предчувствия. И оно не обмануло – в ближайший час Яков без устали целовал Николая, смеясь всякий раз, когда тот краснел или смущался. Под конец Гоголь принялся беззлобно огрызаться, и тогда Гуро не смеялся, а целовал крепче, поощряя юношу. Яков был очень предупредительным хозяином, выполнявшим любой каприз больного гостя, но, как бы ни хотелось Гоголю задержаться у него подольше, пора было возвращаться домой. Прощаясь, Гуро разжал ладонь и протянул Николаю перстень. Юноша вздрогнул и несмело коснулся алого камня, но тот оказался совершенно обычным – прохладным и неживым. – Это гранат, – пояснил Гуро и вопросительно посмотрел на Гоголя. – Вы позволите? Николай не понял, чего он хочет, но все равно кивнул. Тогда Яков бережно надел перстень ему на палец и, не выпуская руки, сказал: – В моем перстне нет ничего колдовского, как и в любом сердце. В тот вечер я надел его вам для того, чтобы вы успокоились, ваша ненависть ко мне поугасла, вы расположились ко мне. Все очень просто. Но перстень не мог ничего изменить в вас. Язвительность, смелость, умение держать себя – все это есть в вас, надо только раскрыть. У вас острый язык, вы мастерски владеете словом, но кто узнает об этом, если вы молчите? Вам не нужен мой перстень, чтобы раскрыть себя, но я дарю вам его копию, чтобы вы чувствовали себя увереннее. До завтра, душа моя, встретимся в Третьем отделении, – с этими словами он нежно коснулся губами лба Николая. Тот хмыкнул. – Опять целуете меня в лоб, как покойника? – Ну что вы, просто осталась привычка проверять вашу температуру, – Гуро усмехнулся и, взяв Гоголя за руку, поцеловал пальцы у перстня. – Так лучше? Николай застенчиво улыбнулся и кивнул. Яков залюбовался выражением его лица. – Пожалуй, ваша улыбка мне нравится больше, чем кривая ухмылка, которой вы одаривали меня прежде. Улыбайтесь чаще. Гоголь опять заметно смутился и, невинно клюнув Гуро в щеку, убежал в бричку. Яков вышел за ворота и немного постоял у дороги, пока бричка не скрылась за поворотом. Затем посмотрела на свой перстень, камень которого едва заметно пульсировал, и его стук был слышен только Якову, даже если камень носил кто-то другой. Зачем он надел перстень на мальчишку? Он действительно не знал, как именно камень подействует на него. Но знал, что в любом случае ему, Гуро, это сыграет на руку. Пожалуй, он надеялся, что близость его сердца перевесит вспыхнувшую ненависть Гоголя и, лишенная внутреннего огня, поглощенного камнем, она угаснет и перейдет во что-то иное. В конце концов, он помнил, как обожал его Николай прежде – сильные чувства не возникают на пустом месте. Они либо разгораются постепенно, либо вмиг вылупляются из других эмоций. Якову нравилось то, во что вывернулась ненависть Гоголя, снисходительно принимавшего ухаживания. Теперь все будет иначе. Теперь его сокровище, его сердце, вернулось к нему – однако Гуро продолжал считать своим сокровищем и Гоголя. Наверное, стоило сказать ему, что его сердце – это палка о двух концах? Пока Николай носил его при себе, те чувства, которые испытывал к нему Яков, усиливались. Но Гуро не привык никому рассказывать о перстне, да и вообще, это слишком личное… тем более, поначалу Яков полагал, что, когда вернет себе камень, его чувства остынут. Однако он так переживал за Николая, так старался ухаживать за ним, поставить на ноги, что, когда тот пришел в себя, Гуро осознал – свое сокровище он не отдаст никому. А то, что Гоголь снова боится ему слово поперек сказать и чем-то не угодить – это исправимо. Николай быстро учится. Гуро знал более эффективные и безопасные для себя способы подчинить человека, нежели отдавать кому-то свое сердце – но ни один из них он не проверял на Гоголе. Он не любил слепую покорность. Яков полюбовался своим камнем. Что ж… зато теперь, когда его перстень с ним, он снова неуязвим. Сердце колдуна блеснуло на солнце, жадно вбирая его холодные зимние лучи. А Гоголь и так никуда не денется.