Пена на черной воде

      Хэ Сюань, в узких кругах прозванный Черноводом, начал понимать, что день не заладился.       Он скривил бескровные губы и презрительно фыркнул, подпирая щеку кулаком. Ливень не затихал целый день, заливал улицы и дома потоками мутной воды, поднимая на волнах в заливе штормовую, белесую, как в пасти бешенной псины, пену. Это был идеальный, в меру тяжёлый и абсолютно безрадостный день. В такой день стоит либо резать вены под тихий шансон, либо совершать кровную месть. И Хэ Сюань выбрал второе.       Теперь же, временами бросая взгляд на съежившегося на противоположном сиденье Ши Цинсюаня он понимал, что где-то свернул не туда. Тот, заплаканный и растрёпанный, глядел на хмурого Черновода полубезумным и совершенно расфокусированным взглядом. Его детская мордашка по-прежнему хранила черты некоторой привлекательности, даже несмотря на покрасневшие глаза и слипшиеся ресницы. Хэ Сюань на минуту задержал взгляд на его бледном лице, окружённом спутанными кудрями светло-каштанового отлива. Ши Цинсюань мотнул головой и сдавленно замычал. Его руки и ноги были небрежно связаны, с местами испачканных одежд текла вода, говорить мешал тускло бликующий кусок изоленты. Хэ Сюань скучающе поглядел на стянутые веревкой запястья, и его бескровное лицо скривила гримаса.       «И что за остолоп плел эти узлы?» — лениво подумал он.       Конечно же, парализованный шоком, нешустрый и непривыкший к передрягам мальчишка вывернуться из веревок не мог, впрочем, как и попытаться убить своего похитителя. Будь на его месте Хэ Сюань — машину уже бы мотало на поворотах, а руки Черного Демона неспешно душили новую жертву. Но Ши Цинсюань был нежным цветком, над которым годами трясся его братец-подонок. Он не умел убивать, понятия не имел, как выживать в черной паутине Гонконга, и его душа была чище первого снега.       Хэ Сюань вдруг понял, что никогда не видел белого снега. Разве что в детстве. Потом все стало грязным и мерзким, с привкусом гари и крови.       — Заткнись, — устало бросил он, вновь мельком взглянув на глухо всхлипывающего Ши Цинсюаня. — Надоело нытье.       Машину подбросило на повороте и криво занесло в сторону размытого тротуара. Руки бы выдрать водителю, но в четверке бедствий за гнев и членовредительство не по делу отвечал некто другой. Мертвая голова Ши Уду как детский, хорошо накачанный мяч перекатилась по полу и ткнулась в обшивку дверцы. Кровавый след тянулся от корня шеи и грязных волос. Выпученные, бессмысленные глаза некогда самодовольного "торговца судьбами" были особенно хороши.       Хэ Сюань перевел медленный взгляд с мертвого и бессмысленного лица на живое и перепуганное. Усмехнулся. Что делать с обоими братьями Ши — он ещё не придумал, но что-то ему подсказывало — не придумает вообще. Но время терпело и это.       Голова Ши Уду, мрачно накренившись на левый бок, укоризненно поглядела на всхлипывающего Цинсюаня. И вновь покатилась, подгоняемая поворотом машины. На красивом лице оставались унизительные отметины.       «И поделом тебе! — мысленно осклабился Черновод. — Собаке — собачья смерть».       Он подождал, пока мертвая голова докатится до носка заляпанного грязью сапога и брезгливо пнул, как кофейный стаканчик на тротуаре. Голова тяжело и неуклюже дернулась, покачнулась, перевернулась лицом вниз и застряла. Хэ Сюань поглядел, как топорщатся ломко воздетые пряди — грязно-бурые от крови и грязи, и с каким-то мстительным удовольствием наступил на мертвый затылок.       Ши Цинсюань рвано вздохнул. Черновод поднял голову и уже приготовился цинично шикнуть, но слова замерли на языке и не пробились сквозь брезгливо поджатые губы. Чистые до отвратительной синевы глаза смотрели ровно и без животного ужаса, но тоскливо-тоскливо, будто в эту светлую лазурь сошел весь мрак осеннего вечера, моросящий ужас Гонконга и полувсхлип, полустон дождливой истерики. Цинсюань перевел взгляд с мертвой головы брата на подошву массивного сапога, покрытого влажными пятнами и комьями грязи. Выражение лица было странным.       Хэ Сюань пнул голову мертвеца к сидению его младшего брата и ленивым движением руки достал из кармана мобильник.       Алое бедствие — чтоб ему провалиться — Хуа Чэн звонил несколько раз с часовым промежутком. Ему, одноглазому бесу с улыбкой рыночного мошенника, всегда было в радость влезть в чужие дела, пустить пару острот, напомнить о долге и вывернуть на голову жертвы жбан непрошеных советов. Хэ Сюань по возможности старался его игнорировать.       Но как не бегай, а Хуа Чэн теперь был едва ли не королем преступного мира. Зелёного придурка Ци Жуна он припугнул и вышвырнул вон, с Черноводом — практически не пересекался, а Бай Усянь (он же — Безликое Бедствие) как-то нечаянно... помер. Недавно. Прошлой весной.       «Чего ты от меня хочешь? — тоскливо подумалось Хэ Сюаню, и его тонкие брови поднялись в раздражённом изгибе. — Тебе заняться нечем?.. Ты бы лучше так за своими уродами следил, как за мной скачаешь! Или тебе на милость сдался весь наш хлипкий закон?..»       Черновод отвёл взгляд от экрана и поглядел в темную муть за окном. Честно говоря, он бы не удивился. Гонконг давно за глаза именовали Призрачным Городом, и заправлял им — господин Хуа Чэн, знающий о "людях закона" ровно столько, чтобы в очереди на расстрел их вина была куда ощутимее. Погруженный с головой в контрабанду, охрану водных путей и бесполезное существование, Хэ Сюань совершенно не интересовался всем прочим. Ему просто до того не было дела.       Мобильник в руке вновь завибрировал.       «Занялся бы ты своим "гэгэ"... — желчно продолжил прерванное стенание Черновод, хотя и был совершенно неправ. "Своим гэгэ" Хуа Чэн занимался. — А то одним его видом можно нервных стращать».       Машина опять подскочила, но на этот раз звук был глуше и ярче — вместе с скачком Ши Цинсюань приложился о стекло головой. Хэ Сюань поглядел на него с презрительным отчуждением, но брови против воли взлетели вверх.       Хуа Чэн позвонил снова. Это был — Черновод прищурил глаз и задумался — десятый раз за последнюю пару часов. Что, действительно припекло?       Хэ Сюань раздражённо ответил и уже по тону Алого Бедствия понял — не припекло. Просто у когда-то чересчур любопытный нос и длинный язык.       — Так понимаю, ты все, — хмыкнул Хуа Чэн, помолчав. — тогда в честь чего траур? Где радость, где песня освобождённой души, где злорадство отмщенной обиженки? Что, решил оплакать души обоих братьев Ши, из-за которых все это веселье?       Хэ Сюань перевел взгляд на невольно прислушивающегося Цинсюаня и дёрнул уголком жестких, неулыбчивых губ.       — Ты мне скажи, тухлятина, — продолжал болтать Хуа Чэн, и Черновод раздражённо вообразил, как это увешанное цацками чучело хмыкает и кривляется. — вот что ты будешь делать, если гэгэ узнает, что ты его бывшего дружка-однокурсника грохнул? А? А? Он, вроде, был дружен с этим... как его?.. Скажи мне...       — Ши Цинсюань, — уронил Хэ Сюань и подавил желание поглядеть на скрученного по рукам и ногам мальчишку. — Его зовут Ши Цинсюань. И кто сказал, что я убил их двоих?       Хуа Чэн на другом конце провода с интересом зацокал.       — В холодной, рыбьей душе проснулось сочувствие. Теряешь хватку.       — Кто сказал? — холодно проговорил Хэ Сюань, подавляя желание закатить глаза.       Хуа Чэн помолчал.       — Решил посадить причину всех своих страданий под замок и изучать как недоразвитого крысеныша? — напрямик спросил он.       Черновод задумался и отрицательно качнул головой.       — Не знаю, — ответил он наконец. — Ещё не придумал. В любом случае, бездарность, над которой так трясся Ши Уду, теперь у меня.       — Пляши, — фыркнул гад Хуа Чэн. — на стенку его, что ли, повесишь? Вместо трофея.       Ага. Класс! И что потом? Самому повеситься, что ли? И вместе болтаться в дуновениях теплого ветерка...       Хэ Сюань мысленно взмахнул рукой, отгоняя от себя идеи, которые иначе, как потугами на прохладненько-трупный юмор и назвать было нельзя. Так, дурновкусие... У него хорошо было только с едким сарказмом.       — Он мне нужен живым, — сказал как обрубил Черновод.       — Пожалуйста-пожалуйста, — хмыкнул этот сорняк на обочине, и Черновод представил, как тот нарочито медленно распускает ядовито-алые цветы, вырви-глаз. Поморщился. — а когда уморишь, приходи жрать и бить посуду. За счёт заведения. Куда — знаешь.       Хэ Сюань с силой нажал на отбой и как бы случайно поглядел на Ши Цинсюаня. Телефон слабо вибрировал, бился в конвульсиях — ни дать, ни взять — жук, которого придавили булавкой. Не лучше жука выглядела и причина всех неудач. Черновод смотрел на него, не моргая, в упор, холодно и отстраненно. Ши Цинсюань, если судить по глазам, пытался понять его настроение: не мог и пугался сильнее.       Хэ Сюань разочарованно отвёл взгляд. Вряд ли в пустой голове добитого шоком создания могло что-то быть. А пялиться на него как в окно — утомляло.       Ши Цинсюань подавил очередной всхлип. Горло отекло и саднило, в уголках глаз стояли жгучие рези. Человек, которого он знал уже несколько лет, его Мин-сюн, которому он верил и в которого был тайно влюблен, как змея скинул кожу. А он так и не понял, когда привычный уклад жизни разбился в тревожном предчувствии. Он хорошо знал Мин-сюна, он видел его практически каждый день и потому губительно врезал в память строгое, равнодушно ледяное лицо. И этот человек привлекал его... Чем, Ши Цинсюань сам до конца не мог разобраться. Его завораживала холодная грубость и умение умять за раз половину меню, странные предпочтения в музыке и сдержанная, как в броню закованная выдержка. Впечатлительный Цинсюань — неискушенная жертва братской заботы — сам не заметил, как обманулся и запутался в Мин-сюне, как мотылек в паутине. И когда степень доверия достигла свинцовых небес, пришла расплата.       Ши Цинсюань поерзал на жестком сидении. Дышать было тяжело, больно, резало изнутри. Каждый вздох, переходящий в задушенный стон, давался с трудом, а неудобное положение мешало лечь ровно и слегка успокоиться. Боль звенела в руках и ногах, а неосторожные брыкания отзывались надтреснутым хрустом. Определенно, кости в трёх местах были сломаны. Но сильнее физической была только душевная, виновато-забитая боль. Цинсюань утонул в черных водах души своего давнего друга. И даже теперь, когда правда скрылась, и он смотрел на Мин... Нет, господина Хэ Сюаня — прославленное бедствие — Черновода, сердце невольно сжималось. Этот человек методично и четко использовал его глупость, тепло и доверие, чтобы добраться до брата. Этот человек приманил Ши Уду на живца. Этот человек не моргнул глазом убил его брата.       Ши Цинсюань дрожал от шока и боли, боясь думать о будущем.       Но если бы он мог сейчас рассуждать трезво, то с ужасом бы убедился — ему больно принимать гибель любимого брата, но и потерять Мин-сюна он тоже не хочет.        Пускай, это был призрачный образ. Пускай.       Ши Цинсюань просто не верил, что в подложном "Мин И" не было ничего от мрачного Черновода. И он искренне разрывался между ненавистью и любовью к убийце старшего брата.       Машина с шуршанием остановилась.       — Наконец-то, — изрек Черновод, но его лицо по-прежнему оставалось посмертной маской из мрамора.       Он вышел, не дожидаясь приглашения, обогнул машину стремительной тенью. Ливень хлестал так, будто хотел захлебнуться.       «Похож на глубоководного спрута, — нервно подумал Ши Цинсюань. — Схватит и утащит в логово. А там тупо сожрёт...»       И громко захохотал. В глазах встали слезы.       Черновод распахнул дверцу машины, и мглистый вечер плюнул в лицо Ши Цинсюаню затхлым туманом и острыми брызгами. Он вздрогнул и хлопнул ресницами, слипшимися от слез. Хэ Сюань возвышался над ним, и тень заливала его лицо как водой — создавалось жуткое, обезличенное ощущение. Он выглядел почти мертвецом — затянутый в чёрное пальто, продолжением которого казались темные волосы, мокрые от дождя. Белые до костяной белизны руки метнулись вперёд и грубо выдернули Ши Цинсюаня из глотки машины.       Черновод с мрачным равнодушием закинул его себе на плечо, а другой рукой взял за волосы мертвую голову Ши Уду. У него за спиной скользкие как тени человекоподобные существа — безропотная обслуга хмурого хозяина, суетились, занятые непонятным делом. Ши Цинсюань надрывно, болезненно замычал. Черновод, истолковав его реакцию по-своему, ощутимо встряхнул. Ледяные, кроваво-красные звёзды вместе со слезами брызнули из потускневших от боли глаз. Сломанные кости рвали внутренней болью.       Грязно-лиловая муть сменилась на бледный, искусственным свет, намеренно тусклый и едва-едва заливающий широкое, озлобленное пространство. Черновод, с которого как с утопленника ручьями текла вода, но взгляд по-прежнему обжигал мрачным холодом, был ужасен. Ши Цинсюань, кулем висящий у него на плече, мог видеть тяжёлые сапоги на тугой шнуровке, частично обитые железом и покрытые глиной. По паркету растекалась подобие лужи — мутная бурда с черной жижей, а капли чего-то тошнотворного и кровавого тут и там мешались с водой.       «Бедствие...» — только и успело мелькнуть в сдавленной болью и зудящей голове Ши Цинсюаня.       Он не мог видеть всего, но примерно представлял, какое впечатление производит человек внешности Мин... господина Хэ: ужас вечера, пришедший из ливня в своем длинном плаще и грязных сапогах, принесший живого пленника на плече и голову мертвеца в руках.

— Так, — сказал Черновод и быстрым движением содрал с лица встрепанного Ши Цинсюаня клейкое подобие кляпа. Тот вздрогнул, но сдержал болезненный писк, вот-вот готовый сорваться с губ. Вместо этого просто повел головой и поднял светлые как небесные льдинки глаза на убийцу старшего брата. Слипшиеся ресницы бросали на них смутную тень.       Черновод замер, дав слабости лишь минуту свободы, а потом сам на себя разозлился.       — Будешь ныть, — холодно произнес он, не переходя на крик, а так, спокойно и вдумчиво угрожая. — вырву язык. Понял?       Ши Цинсюань по-прежнему смотрел на него. Хэ Сюань невольно заметил кровавые корки на чуть приоткрытых губах, ссадинку у щеки и воспаленную красноту в блестящих слезами глазах. Однако молчаливое отрешение понравилось ему куда больше, чем крик или неуместная гордость.       «Погляди, сволочь, — мысленно обратился он к Ши Уду. — в какое положение ты поставил своего брата. А ведь он куда лучше тебя. Честнее...»       Он вновь поглядел в чистые глаза Цинсюаня и вспомнил, как четверть часа назад этот самый мальчишка умолял убить и его. Черновод разбирался в страхе, он чуял его, как врач чует болезнь. И потому он был точно уверен: ветренный братец Ши Уду просил смерти не ради себя, а ради НЕГО. Смешно. Глупо. Отчаянно.       И добровольно.       Он не понимал, как облегчить боль, о которой не знал. Он не представлял как, но желал загладить вину, искупить кровь, которой сволочь Ши Уду измазал его руки по локоть.       Он хотел умереть, потому как считал, что это облегчит боль Черновода.       Глупец! Благородный глупец!       Хэ Сюань отвернулся, подавив желание помассировать руками виски. Он хорошо знал, почему чувствует себя так погано и почему не решился убить их двоих... Поставить точку и сгинуть в глуби холодных улиц Гонконга. Мучительно невозможно мстить за себя и семью ценой жизни любимого человека. Глупо шептать имя погибшей невесты, отнимая жизнь У ТОГО, КТО ПРИШЕЛ ЕЙ НА СМЕНУ. Глупо убивать человека, которого не просто использовал и разводил. Глупо... Глупо было начинать эту игру и понимать, что из всех невозможных людей, именно братец Ши Уду влез ему в сердце.       Да и если вместо убийства предпочел признаться в любви, хотя бы себе, стоит ли устраивать цирк?       Хэ Сюань, отлично знавший, как трясся Ши Уду над чистотой и невинностью брата, решил, что из Цинсюаня можно вылепить нечто... Вроде Се Ляня. Ферзя преступного мира под маской искренней добродетели. Обоженного жестокой судьбой, но совершенно несломленного.       «В конце концов, — сказал себе Черновод. — чем провинился передо мной этот искренний полудурок? Только желанием брата выдать меня за него. Я рухнул на дно по его милости, он оказался не у дел — по моей. А следовательно, квиты».       У двери его догнал внезапный вопрос, произнесенный вымученно хриплым, но осмысленным голосом.       — Зачем? — спросил Цинсюань. — Зачем ты дал мне жить?       Черновод усмехнулся и вдруг произнес, упиваясь внезапным восторгом:       — Я пришлю к тебе врача. Он поможет тебе. До скорой встречи, Ши Цинсюань.

***       Первым делом в глаза бросилась смс-ка от Хуа Чэна. Алое бедствие просило его извинить и туманно разъясняло причины невозможности участвовать в "делах" ближайшее время. Хэ Сюань перечитал сообщение несколько раз, застревая на каждом иероглифе, подозрительно воняющем неубедительной ложью. Его брови то и дело иронично вздымались.       — Ага, — сказал он наконец и отбросил мобильник в сторону. — Вот как. Значит, у Се Ляня опять приступ. И, видимо, в этот раз что-то серьезное... Так бы и говорил.       Хэ Сюаня тянуло ляпнуть некую колкость, но он сдержался. Вот уж к кому, а к Се Ляню он никогда не испытывал ненависти или же отвращения.       Черновод опустил голову на руки и ненадолго задумался. За окнами по-прежнему клубилась тяжёлая, влажная муть, насыщенно темная, как сухая краска в тяжёлом тумане. Крупные, как виноградины капли часто-часто стучали в стекло, будто пытались пробиться в логово Черного Бедствия, называемое «Сумрачными водами».

Собирательно.       Он ткнул острым, как спица, пальцем в звонок и произнес не глядя:       — Приведите Ши Цинсюаня.       — Господин Хэ, — смиренно ответили ему, и безликий голос звучал с тем особенным выражением, которому сопутствует раболепный ужас и доведенный до идиотизма поклон. — юному господину вкололи снотворное... Он отказывался есть и спать на протяжении целой недели. Пришлось это делать насильно.       Хэ Сюань невольно задумался. Признаться, он действительно бросил мальчишку на произвол судьбы, но для этого имелось свое оправдание: и без него дел хватало. Но все же...       — Почему вы не сказали мне сразу? — веско спросил он, роняя каждое слово, как булыжник в мутную лужу.       Минутная заминка была даже забавной.       — Простите.       — Я был занят, понятное дело, — продолжил он, глядя в противоположный угол комнаты, туда, где висела почти досушенная, похожая на мумию, голова ублюдка Ши Уду. — но если с этим мальчишкой что-то случается, я должен узнавать первым. О, вот что. Если он уморит себя голодом или сляжет от другой гадости — душу вытрясу.       Сказав это, он взял со стола миску с жаренным рисом, хотя и порядком остывшим, но всё ещё остро и тонко пахнущим приятным запахом специй. Еда не имела вкуса и была ничем не примечательной, все равно что жевать резину или пропитанный влагой картон. Хэ Сюань ел из какого-то неутомимого, жгучего желания поглощать, обладать и осознавать обладание, главенствовать над ситуацией и существать в каком-то кислом, нехорошем триумфе. Он не помнил, как лишился способности различать многообразие вкусов, но зато помнил, как едва не умер от голода. Он был глуп, он не мог вообразить, что страдает за семью, которую уже давно вырезали и спалили в канистрах люди Ши Уду. Что его маленькую сестру сделали проституткой, разодрали душу и тело, сломали и бросили умирать. Что его невесту зверски убили, а после развлекались с остывающим трупом. Что его родителей уморили на улице. Что все они горели в огне как мусор, наравне, среди мусора. Он был не готов к жестокой бесправности, к унижениям "домашнего мальчика" на самом дне общества. От прежнего Хэ Сюаня осталась лишь ненависть, изнутри пожирающий голод — голод до ВСЕГО — и невозможность ощущать вкусовые потребности в пище. Он ел столько, что в отдельных кругах это стало законом природы. Он ел, но с тем же удовольствием, с каким швырял в стену тарелки. Это было нездоровое бессилие перед ощущением разницы. Он навсегда потерял это.       Хэ Сюань обвел комнату флегматичным, обжигающим, как осенние воды взглядом. Агатово-черный лёд стоял в нем.       — Вот, — сказал он, ткнув палочками в сторону высушенной головы. — полюбуйся, собака. Погляди, до чего ты его довел. О, а знаешь, если бы он был моим братом, я бы не дал ему попасть под влияние дурного человека. Никогда.       Мертвец молчал, и это было даже приятно.       — А знаешь, я буду напоминать ему об этом снова и снова, — палочки описали в воздухе кривую дугу и вновь ткнулись в сторону останков Ши Уду. Рис разлетелся в разные стороны. — Буду повторять какой ты никчёмный слабак, откупавшийся цацками и идиотской заботой от брата, пока он не начнет в это верить. Ты ушел, ты сдался, ты оставил его мне!..       Черновод медленно отодвинул стул и поднялся. Он был бледен как полотно, и только лихорадочно горели обезумевшие глаза на совершенно мертвом лице. Он заходил по комнате, приходя в состояние холодного раздражения. Он хрипло усмехался, все также сжимая в руках палочки, но теперь уже хваткой человека, привыкшего держать и использовать смертельно опасное оружие.       Золотисто-бордовые от сладкого соуса концы то и дело обращались в сторону Ши Уду.       — Интересно, — продолжал Черновод, с головой проваливаясь в пучину вдохновенного бреда. — ты знал насколько порочен твой братец? Ты знал, что он подставляется как последняя шкура? А может он рассказывал тебе, как страдал от одиночества?.. Как ему хотелось понимания и тепла, которого ты дать не мог. Зато дал я! Ты запирал его как золотую ветвь в башне, но змей пробрался в замочную скважину. Я влез в его жизнь, как ты влез в мою, ублюдок. Я влез в его постель — о, знаешь, он так мил, твой-больше-не-невинный братишка! — в его разум, чувства и душу. Я в нем, я с ним, я вокруг него. Он не сможет сбежать. Так смешно! Он не захочет, он останется сидеть у моих ног, он будет слышать меня и повторять следом за мной... М-да, сейчас он испуган, ты прав, ты прав. Помнишь, как он смотрел, когда ты молил о смерти, когда я пинал в пыли твою голову, когда ломал твои кости?.. Но разве ЛЕГКИЙ ИСПУГ — такая высокая плата за страдания невинных людей? Думаешь, он надолго запомнит хруст твоих костей? Нет. Он кричал, но он колебался. Он выбрал не тебя. Он кричал от ужаса, но в его душе было сомнение. Я ведь прав. Прав! Я имел право! Я убил тебя, просто убил, хотя ты втоптал в грязь и разорвал в клочья всю мою жизнь. Я запер его в четырех стенах, но кормлю и лечу, в то время как меня морили голодом и подвергали унизительным издевательствам. И знаешь что? Он знает, ЧТО СОТВОРИЛ ТЫ. На ЧТО ты обрек стольких людей. А ещё он вполне осознает, что его невинная жизнь куплена. Что ты заплатил за нее моей судьбой, жизнями моих бедных стариков, детскостью и рассудком сестры, честью невесты... Он меня оправдает. Он будет до конца дней выть у меня в ногах. Он будет считать себя грязью, ничтожеством, безмерно виноватым... А я буду молчать, ублюдок. Не стану его разубеждать, но и издеваться не стану. Вот увидишь, он сойдёт с ума — справедливый, нежный, искренний как ребенок! Он станет как любовник Алого: красивая мордашка, почти святые мотивы, пустая душа. Хуа Чэн молится на безумца, бегает за ним собачонкой, целует руки и всё ещё хочет спасти. А на меня будет молиться твой любимый, младший, на нервной почве поехавший брат.       Черновод с усилием сделал вдох и замер на месте. В горле было сухо и горько. Резало отвращением. Мертвая голова Ши Уду раскачивались из стороны в сторону. Хотелось смеяться. Он едва-едва смог собрать волю в кулак, собраться и успокоиться, выравнять дыхание, побороть в себе жгучий огонь отчаянной лихорадочности.       Хэ Сюань гордился по праву умением держать лицо. Из всех безумцев, дерущих на части Гонконг, как псы кусок мяса, он был самым что ни на есть выдержанным. Будто и вправду — ледяная, малоприятная рыбина, глядящая на все через пелену равнодушных, как бы слепых от постоянного нахождения в темноте глаз. Хотя, они давно уже пришли в норму и перестали гноиться. Это правило живучести: все поправимо, пока не выдрали с мясом. А так, не Хуа Чэн, и на том спасибо: глядеть можно в оба.       Как бы каламбурно эта мысль не звучала.       Вот и теперь, в минуту редкой для него вспышки, Хэ Сюань не без труда, но достаточно быстро взял себя в руки. Со стороны казалось, что его лицо сковала тонкая корка льда, пробежала, стянула пылающие черты, согнала краски, погрузила в мертвую глубину черных вод. Хэ Сюань отбросил палочки в сторону, нашарил в ящике связку ключей и стремительно вышел вон.       Весь его вид являл собой удушающее равнодушие.       ... Отпирать эту дверь было недолго, но муторно. Замок поддавался с трудом, ключей было много, каждый входил строго в своем порядке и требовал строго свое колличество поворотов. Но Черновод, все всем предпочитавший следовать сложной надёжности, испытывал некоторое наслаждение от каждого промедления. Ему нравилось осознавать, что за этой дверью, в стенах этой комнатки, которую просто так не разнести, не вскрыть окна и двери, в которую не войти и из которой не выйти, оказалась глупая птичка — Ши Цинсюань. Причина долгих лет боли.       Он лежал на спине, залитый бледным, искусственным светом. Хэ Сюань замер в дверях, молча и жадно разглядывая всклокоченную фигурку, безжизненной тряпочкой брошенную на жёсткой кушетке. Почему-то все, от исхудавшего, больного лица и до полупрозрачных, источившихся рук, похожих на сахар в обжигающем чае, все притягивало к себе и волновало отчаянно воображение. Черновод усмехнулся, сделал шаг в тяжелое, спертое марево комнаты. Дверь вскрикнула и затворилась с автоматическим щелчком. Хэ Сюань заложил руки за спину и вновь скользнул взглядом по безвольному Цинсюаню.       Глядеть на него было... Приятно.       Черновод подошёл ближе, и звук его шагов тяжело и гулко отдался от стен.       Волосы Ши Цинсюаня казались грязными и сбившимся колтуном. Ворот растянутой, серой футболки подчеркивал остро поднявшиеся под папиросной кожей ключицы.       «Его бы привести в чувство, — вдруг подумалось Черноводу. — а то помирать лег. Смотри-ка».       Ши Цинсюань и действительно выглядел как человек, решивший тихо и безропотно умереть в своей клетке. Но Хэ Сюань, совершенно не жаждавший в скором времени узреть его бездыханную тушку, лишь криво осклабился. Тон в доме всегда задаёт хозяин.       Он подошёл практически вплотную, навис над узкой кушеткой и с интересом заглянул в больное лицо спящего. Ши Цинсюань — нежный, совершенный ребенок — лежал наподвижно, и только ресницы хрупкими тенями вздрагивали на лице. Он был в дурмане сильнодействующих препаратов, хотя уже и начинал отходить мало-помалу. Хэ Сюань понял это, когда потрепал двумя пальцами мягкую щеку, а Цинсюань вдруг распахнул мутные, не вполне живые глаза.       Черновод не отвел взгляда. На мгновение в его душу закралось странное, опаляющее ощущение, но вскоре погасло, мигнув как искра у тлеющего уголька. Будто камень, вновь брошенный в обманчиво спокойную воду, поднявший со дна мелкую пыль сомнений и страхов, а после погрязший в них без следа. Ему не было жаль, он не испытывал боли и угрызения совести. Ши Цинсюань даже не начинал страдать, чтобы упрекнуть его в жестокосердии. Ши Цинсюань должен просить прощения на коленях перед ним и могилами. Должен быть всю оставшуюся жизнь благодарен за проявленное снисхождение. За защиту от ужасов преступного Гонконга, которую хмурый Черновод мог и хотел ему дать.       Губы у Ши Цинсюаня оказались привычно мягкими. Пальцы помнили их податливость и шелковистость, а костяшки — то влажное, приятное ощущение от поцелуев. Теперь эти губы, покрытые твёрдыми корками, покалывали и щекотали ладони.       Взгляд Хэ Сюаня сместился. Он с интересом проследил тонкую линию худого лица, мысленно сдул со лба туго завитую прядь, замер, завороженно наблюдая, как вздрагивают ресницы, как блуждают по щекам густые стрелочки-тени.       В его взгляде появилась животная тяжесть, как яд в стакане воды спрутом-цветком расцвела, растворилась страстная тьма. Ему стало душно и весело, ему нравилось молча глядеть и нравилось то, что он видел. Ши Цинсюань был в его власти. Растрёпанный, напряженный и выкрученный от грызущего беспокойства, неповоротливый из-за травм, но тонкий. Изящный. Его было мало, его хотелось, хотелось вдвойне, так как вкус его наслаждения уже был знаком. Черновод зло расхохотался в душе: Цинсюань принадлежал ему целиком. Существа, ратующие за справедливость, легко разочаровываются и отступают. Они легко поддаются очевидному злу, когда-то растоптанному добром. Черновод понимал: человек, который так искренне жался к нему, который выгибался и стонал с таким жарким бесстыдством, никуда от него не сбежит. Боль и ужас уйдут, а на их смену придет больная любовь к единственному человеку, который дал ему поверить в любовь. К убийце старшего брата.       Хэ Сюань криво осклабился и уверенным движением погладил мягие губы. Ши Цинсюань со вздохом взглянул на него и полупотерянно, одурманенно улыбнулся.       — Мин-сюн... — пробормотал он, целуя и лаская кончиком языка холодные пальцы. — Так больно... Так холодно...       Черновод крепко зажмурился, ощутив, как ударила по вискам горячая, шальная волна. Бледные вены вздулись и отчетливо пооступили у него на висках, глаза потемнели до угольной черноты и расширились так сильно, что попала радужка глаза. В голове вместе с пьяной, ядовитой кровью билась одна единственная мысль, похожая на страшную одержимость.       Желаю.       Желаю.       Желаю.       Давно в его равнодушной душе не просыпалось столь страшного голода.       Черновод склонил голову ниже, черные волосы падали ему на лицо, цеплялись за плечи, мели концами серые простыни. Сильные пальцы, тонкие и длинные, визуально еще более удлиняемые острыми как у зверя ногтями, очертили сперва скулы, затем подбородок, скользнули по шее. Губы Цинсюаня безвольно раскрылись, влажные, соблазнительные, будто подкрашенные изнутри. Слабый, покорный, умоляющий стон звоном остался в пространстве.       Хэ Сюань замер, пожирая взглядом не вполне осознанное лицо Цинсюаня. Он глядел завороженно и возбужденно, однако, не мог ни понимать — Цинсюань его хочет. Нет, не его настоящего, Черновода, а ту личину, с которой делил койку несколько месяцев... Но он сейчас настолько отравлен дурманом медикаментов, что едва ли осознает происходящее. Воспользоваться таким Цинсюанем — проще простого. Он не станет сопротивляться, он захочет сам, он подставится с готовностью течной суки, чуящей кобеля. Это не совсем честно, но крайне приятно. Да и потом, когда в жизни хмурого Черновода что-то случалось по совести?       Хэ Сюань вновь скривил бескровные губы и сомкнул пальцы на тонкой шее безвольного пленника. Тонкая рука Ши Цинсюаня слабо коснулась его живота, потянулась ниже. Размазанные зрачки неоново-синих глаз, сдавленное дыхание, мольба, написанная на мордашке, жадные ласки — все это стало той искрой, после которой рухнули скрепы плотины. Волна неумной страсти, задушенной и гнилой как черные воды, хлынула вон, сквозь душу, обрушилась на точенное тело Ши Цинсюаня. Черновод склонил голову и впился в раскрытые губы, прижался к горящему телу, в котором слабо бухало возбужденное сердце.       Ши Цинсюань отвечал ему размазанными поцелуями.       — Мин-сюн, — шептал он, позволяя жестким губам целовать свои губы, острым зубам оставлять следы на чувствительной шее, а быстрым рукам шариться по всему телу. — Я... Да... Пожалуйста...       Хэ Сюань оторвался от него, встрепанный, красный, едва сдерживающий внутренний голод.       — Ну?!.. — выдохнул он, сжимая челюсть Цинсюаня смутно дрожжащими пальцами и заставляя взглянуть прямо в глаза. — Ну, давай!.. Чего ты хочешь? О чем просишь? Скажи это! Скажи это вслух!       Ши Цинсюань засмеялся. Глаза у него были полузакрыты, лицо приняло совершенно невменяемое, сонно-восторженное выражение. Он мотнул головой, вытянул губы трубочкой и томно зашептал, задыхаясь от пожирающего его пламени страстного ликования:       — Я хочу тебя... Люблю, обожаю... Хочу быть с тобой. Хочу, чтобы ты взял меня. Хочу, хочу, хочу!       Хэ Сюань улыбнулся. Он поглядел как разметались по простыням упругие кудри, как пылают щеки и блистают глаза, и в душе у него зародилось острое, черное вожделение. Оно рычало как зверь и хохотало как сумасшедший. Хэ Сюань улыбался, смакуя кончиком языка горячку слов, сказанных Ши Цинсюанем. Он вдруг представил голову ублюдка Ши Уду, раскачивающуюся как маятник от происходящего здесь. И опять улыбнулся.       — Сейчас я возьму тебя, — прямо сказал он.       — Да... — пролепетал Ши Цинсюань, улыбаясь. — пожалуйста, да…