Майская ведьма

Любовь никогда не бывает ошибкой, даже если она безответна. Элис Хоффман «Что было, что будет».

Говорят, что мечтать не вредно. Это развивает волю, знания и стремление к победе. Но что, если ты грезишь о несбыточном? Что, если мечтаешь о человеке? Погружаешься в бесконечный цикл воображаемых бесед и событий. Повторяешь не произнесенные вслух слова и рисуешь пунктир отношений, которых нет и не будет. Вглядываешься в глаза, не подсвеченные взаимной любовью; и оттого, что предмет воздыханий тактичен и доброжелателен в общении с тобой, как и с любым другим тонсеном, упиваешься бесплотной надеждой на то, что это нечто большее, нежели простая вежливость сонбэ. И пока память по ночам услужливо подбрасывает воображению чужой образ, его обладатель в реальности целует другие губы, не твои. Впрочем, ты все это знаешь, ведь любой, даже самый жестокий самообман имеет границы. Но стоит только наступить утру, как бесконечный цикл заблуждений снова встает на привычные рельсы отчаяния. Пролет лестницы, ведущей на крышу; голоса двоих, договаривающиеся о свидании; солнечные зайчики, прыгающие по окрашенным в сдержанный беж стенам; и ты, нервно сжимающий клочок бумаги, хранящий признание, которое никому не нужно, кроме самого себя – картина, повторяющаяся бесконечным днем Сурка, из которого никак не сбежать. Нет боли сильнее головной, зубной и сердечной, говорит Бан Чан-хен, сонбэ с продюсерского, и в этом с ним не поспоришь. Джисону, как никому другому, известен каждый ее вид, и лишь от последнего он по-прежнему не готов отказаться, сколько бы лет ни минуло. Для Хана Минхо – тот самый рубеж, который ему никогда не удастся пересечь, граница ведьминого круга, в центр которого ему не повезло угодить. Джисон никогда не верил в любовь с первого взгляда, невзаимные чувства и отрицание реальности, посмеиваясь над друзьями, которых не минула подобная незавидная участь, но именно это и происходит в последний месяц весны и остается с ним на многие годы вперед. Солнечный свет майского утра, пронизанного свежестью и ароматом цветущей вишни, захватывает Хана в ловушку, из которой ему не выбраться. Тихое жужжание пчел, легкий ветер, шевелящий страницы библиотечной книги, приподнятые жалюзи на окнах актового зала, и внимательный взгляд незнакомца, рассматривающего застывшего столбом мальчишку глазами, цветом схожими со зрелой сливой. Все это становится для Джисона личным адом и раем одновременно. - Ищешь кого-то? «Возможно тебя». - Тебе помочь? Кажется, ты из новеньких. Заблудился? – смех незнакомца мягок, как нить мохеровой пряжи. - Да… я заблудился… Чистая правда. Поиск аудитории, расположенной в старом двухэтажном корпусе университета, сокрытом чугунной оградой и кронами бархатов амурских, привел его сюда, в пустующий актовый зал. Все здесь – вотчина заместителя ректора, желчного и раздражительного старика Чхве, живущего давно изжившими себя порядками и неясной природы ненавистью к первокурсникам. Но благодаря именно его усилиям корпус получает первый за двадцать лет ремонт и садовника, трепетно ухаживающего за старыми вишнями, а библиотека регулярно пополняется бумажными изданиями. И это факт, который сложно не уважать. Старик стоит неприступной горой за свой «замок», защищая его от набегов первокурсников. Однако начало учебного года и спонсоры вынуждают зам. ректора пойти на компромисс, пока к концу второго семестра в университете не остаются самые стойкие – справившиеся с нагрузкой или потянувшие оплату (по правде сказать, немалую), а в дополнительных аудиториях уже нет столь сильной нужды. После чего в корпусе настает тишь, благодать и уважающие чужое пространство завтрашние выпускники. Любой попавший в обитель старого Чхве первокурсник ощущает себя одновременно участником нового Крестового похода и объектом заказного убийства. Чувствует себя так и Джисон – безбожно опаздывающий на первую лекцию по теории продюсирования; с разряженным стареньким айфоном в руке и мечущийся по лестницам, ведущим куда угодно, только не в нужную ему аудиторию. Зато Хан находит свой мираж, будто путник, отчаявшийся покинуть пески Сахары. Только вместо пышных пальм и бьющего ключом родника он видит юношу, сидящего на подоконнике. Большие, по-кошачьи вытянутые к уголкам глаза изучающе смотрят на Хана, но в спокойном, как водная гладь пруда взгляде Джисон ясно различает горящий огонек любопытства. У незнакомца – заживающая царапина на тыльной стороне правой ладони, не иначе как от когтей какого-то несговорчивого кота, а в мочке левого уха – тонкая цепочка серьги, заканчивающаяся украшением в виде кленового листа. Его длинный ровный нос венчают очки в круглой оправе; любопытный стык старомодности и индивидуализма; а на левой кроссовке болтается почти развязавшийся узел шнурка, что, кажется, остается незамеченным владельцем. Сам он упакован в мягкую фланель рубашки, схожую видом с дедовской, но футболка, поддетая под нее, принадлежит модному молодежному бренду, ставящему весьма недемократичные цены за свою продукцию и продающему лимитированные коллекции исключительно онлайн. Занятный персонаж. - Заблудился, значит. - Ну да, типа того... - Что ж, это легко поправимо. Незнакомец захлопывает книгу, на обложке которой, украшенной смешными стикерами с кошачьими мордочками, золотится надпись «Нетерпение сердца» Стефан Цвейг, и Джисон точно знает, что тот лжет ему, сам того не ведая. - Просто следуй за белым кроликом, – улыбается юноша, намекая на свою персону, и, ох, как же он прав в этот момент. - Да нет, спасибо, не хочу отвлекать… не знаю, к тебе обращаться... - Ах… как невежливо... я забыл представиться. Ли Минхо, третий курс, хореографический. - Хан Джисон. Продюсерский. Минхо вопросительно изгибает бровь, и Джисон, шмыгнув носом, договаривает: - Первый курс. - Я тебе – хен, – довольно отмечает Ли, и Хан может поспорить, что видит пляшущих чертенят в огромных глазах Минхо. - Угу. - Угу? - Да. Хен. Минхо переливчато смеется, и его смех больше всего похож на скрипичное исполнение нижнего мордента: «ха-ха-ха, ха-а-а!» - У тебя шнурок развязался, хен, – бросает Джисон, то ли в приступе инфантильного упрямства, то ли с вызовом. - Он всегда так делает, – отвечает Ли, стекая с подоконника тягучим движением, в долю секунды оборачиваясь сплавом невероятного – дождевой капли, раскаленной лавы и сонного кота. Джисон таращится на Минхо во все глаза, как на диковинку. Если бы этот хен родился животным – был бы он котом, а был бы котом – стал бы жидкостью. - Ну вот и готово, – завязав шнурок Ли резко поднимается на ноги; ничего схожего с ленивой вальяжностью, которую он демонстрировал совсем недавно. Выпроставшая из джинсов футболка задирается вверх и обнажает подтянутый живот, преступно упакованный в бесформенные фланелевые тряпки еще секунду назад. Хан бессознательно облизывается на мелькнувшие перед его глазами красоты. Кто бы мог подумать, что у этого хена не только личико привлекательное. Иногда скорлупа хранит в себе самый вкусный орешек. - Идем, Хан Джисон. Я проведу тебя по дороге из Желтого кирпича, – по губам Минхо скользит легкая улыбка, и Джисон с трудом фокусируется на смысле слов, которые они произносят. Заблудиться в пыльных помещениях, принадлежащих старику Чхве, было лучшим решением за день. Ветер, проскользнувший сквозь шторы, слабо шевелит волосы хена, окрашенные в пшеничный цвет, и Джисон, следуя за ним по длинному, уводящими вглубь корпуса коридору, словно в забытьи, чувствует себя полностью околдованным. «Ведьма. Точно ведьма». Время застывает вокруг Хана, поселяя в сердце вечную весну: безжалостную и манящую надеждой. Таким он помнит Минхо в день их первой встречи. Теплым и, наряду с тем, отстраненным, будто большую часть времени душой Ли находится где-то далеко за пределами старого корпуса университета, из дверей которого через два года выйдет весьма перспективным хореографом. «Нет ничего скоротечнее, чем любовь и цветение сакуры», сказал как-то поэт; и рожденный осенью Ли для Хана ничто иное, как истинное воплощение мая. Легкий, неуловимый и желанный. Не обещающий ничего, но оставляющий после себя едва заметный след из опавших лепестков вишни, будто приманку для сердца Джисона, который чувствует себя Гретель, заплутавшей в дремучем лесу. Только вместо крошек из белого хлеба у него – розовая пена лепестков. Хан помнит Минхо окутанным солнечным светом и ветром. Он помнит улыбку Ли и их вечерние прогулки, ставшие со временем традицией. Помнит, как горели глаза хена, когда они смотрели выступление уличной команды танцоров. То, как Минхо слизывал с кончиков пальцев капли растаявшего на солнце мороженого. Или как, сидя на лавочке на набережной в Ёидо, Ли указывал рукой на свинцовую гладь речной воды. - Смотри, – смеялся тогда Минхо. – Хан и Хан. - Шутка деда за сто, – фыркал Джисон. - Ну, тебе же нравится, тем не менее. - Ничуть. - А вот и неправда. Тебе заходят мои дедовские шутки. - Ничего подобного. - Врушка. Джисон совсем не хочет помнить его другим. Сожалеющим, отказывающим, прощающимся. Не сказавшим ни слова о том поцелуе. У Минхо-хена море поклонниц и поклонников. Даже имеется небольшой фан-клуб с аккаунтом в тик-токе, носящий забавное название «Сats and a warm sweater». У него глубокие как омут глаза; дьявольский талант к танцам, не зря же он один из лучших студентов хореографического за всю историю существования университета; стариковские шутки, вкупе с тотальным неумением одеваться; и девушка-второкурсница, которую он открыто держит за руку. Джисон в эту схему не вписывается с самого начала, но каким-то удивительным образом сталкивается с Минхо почти ежедневно. Каждая дорога приводит Джисона к Ли, как если бы тот был Римом. То в старое кафе на окраине Сеула; то в магазин, в котором Минхо задумчиво рассматривает полки с пачками рамена; то в музыкальный зал, где Ли касается клавиш давно расстроенного рояля. И вот, однажды, Джисон уже и не может ответить на вопрос, «существовал ли он когда-нибудь отдельно от хена». А потом и вовсе забывает обо всех вопросах, завертевшись в кругу общих друзей и знакомых. Мир оказывается еще более тесным, чем его описывают в теории шести рукопожатий. Между Джисоном и Минхо их не больше двух. Но сам Ли бесконечно далек от Хана, словно коронованная на трон принцесса, не желающая и неспособная принадлежать ему. Любовь – это материя, рождение которой не под силу отследить никому. Ее невозможно ухватить кончиками пальцев, как пичугу за длинный хвост. Она дикая и верткая, будто лесной кот; ты не можешь ни приручить, ни накормить ее досыта. И Джисон падает в Минхо, словно Алиса в бесконечно глубокую яму; одним из солнечных дней ясно осознав то, что влюблен в него. Безнадежно и совершенно без шансов на взаимность. Хан и не пытается поначалу потакать пустым надеждам, но каждый взгляд хена, каждое его «Привет, Сони» ранит не меньше, чем мягкий поцелуй, трогающий щеку пассии Ли. Джисон смертельно ненавидит Гаин, высматривая малейшие недостатки во внешности девушки – то у нее глаз один больше другого, то глупость какую-то ляпнет, то джемпер нелепый. Но, на деле, Хан прекрасно осознает тот факт, что на ее месте могла быть любая другая, даже другой, возможно; ибо, по слухам, на первом курсе у хена случилась легкая интрижка с сокурсником, ныне покинувшим университет. Дело не в ней. И не в Минхо. Дело в Джисоне. Просто есть Минхо, а есть он, Хан. Тонсен, талантливый студент продюсерского и весьма перспективный автор, любитель сахарной ваты и аниме про любовь и роботов, жуткий выпендрежник, романтик и трусишка. Иногда собеседник, иногда собутыльник. - В тебе собраны многие таланты, – говорит Минхо, но ни один из них не способен открыть дверь в сердце хена. Две планеты никогда не встанут на одну орбиту, вот и все. Однажды Ли манит Джисона за собой, поднимаясь по уводящей на крышу лестнице, забитой коробками со списанными книгами и учебными кинопленками; и Хан следует за ним, тихо матерясь и спотыкаясь о каждую из них, чем вызывает у хена неподдельный смех. На телефон Ли приходит сообщение, но Минхо, едва удостоив его вниманием, толкает плечом дверь, отделяющую их от выхода на крышу, и протягивает Джисону руку. - Осторожнее, здесь, кажется, кто-то блевал. - Хен! – смеется Джисон. - Я серьезно! Смотри под ноги. - Фу. - Что «фу»? Напомнить, кто на прошлой вечеринке ублевал диван Сынмина? Ты знал, что хозяйка квартиры его чуть заживо за это не сожрала? - Господи… Да я же оплатил химчистку! - Я к тому, чтобы ты смотрел на что наступаешь. А то опять придется тратиться на чистку – только, на этот раз, обуви. У тебя же новые кроссовки. Жалко будет, если изгадишь их... - Да, новые, – удивляется Джисон. – Как ты узнал? - Просто вижу, – пожимает плечами Минхо, и тон его голоса кажется Хану смущенным. Отчего только? Кроссовкам, слабости Джисона, неприлично дорогим и невероятно удобным, жизни в гардеробе Хана всего полдня. Откуда хену о них знать? Не иначе как вечная сплетница-сорока Хенджин брякнул о покупке. Хван Хенджин – сосед по комнате Джисона и его одногодка, по удивительному совпадению, студент того же направления, что и Минхо, «Хореографическое и пластическое искусство», только двумя курсами младше. Еще один пазл в теории шести рукопожатий. Они часто шатаются с Ханом по модным обувным магазинам, после чего наперебой рассказывают Минхо о новинках, и это, пожалуй, единственная форма одежды, кроме джинсов и футболок, которая способна хоть как-то заинтересовать Ли. Свою весьма приличную стипендию Минхо тратит на книги, на питание уличным кошкам, которых в изобилии угощает недешевым кормом, и кроссовки, слабо выдерживающие бешеный ритм его хореографии. Тратит ли он ее на свою девушку, Джисон не знает. Наверное – нет. Ведь для этого есть деньги, которые Минхо зарабатывает частными уроками танцев для детей – еще одна чарующая черта в копилку его натуры. Но иногда Ли водит Хана в мясной ресторан в Каннаме, и Джисон, теряясь в сплаве чувств, каждый раз уверяет себя в том, что это только выражение дружбы со стороны хена, и не более того. Как и взгляды с поволокой, которые Ли кидает на него. Чем же это еще могло быть? - Идем, – негромко произносит Минхо. – Я покажу тебе кое-что интересное. - Она что, не заперта? – удивляется Джисон. Дверь приглашающе распахивается перед ним, визгливо скрипнув старыми ржавыми петлями. Кажется, на ремонт этой части здания не потратили ни воны. Как это так старый Чхве опростоволосился? - Для нас – нет, – хмыкает Минхо. – Ну же! Он тянет Хана себя и тот, путаясь в собственных ногах, наваливается на Ли, вдыхая тонкий аромат его туалетной воды – смесь арктической прохлады и горьких пикантных пряностей, как нельзя лучше характеризующая натуру Минхо. - Не спи тут на мне, – посмеивается Ли, обхватывая талию Джисона крепкими пальцами. - Не сплю, – ворчит Хан. Он с видимым недовольством отрывается от Минхо, и тот поспешно прячет ответную слабую улыбку. – Гляди. Они оба дико боятся высоты – их прогулки всегда аккуратно обходили стороной все высотное, начиная с аттракционов и заканчивая квартирой Бан Чана; но с крыши старого корпуса открывается такой чудесный вид на сад, полный вишневых деревьев, и шоссе, ведущее далеко за границу города, что ради такой панорамы стоит рискнуть возможностью инфаркта. Над ними нависает низкое ночное небо, усыпанное миллиардами звезд – маленькими сияющими бриллиантами, и тысячи недомолвок, окрашенные горячими взглядами и невысказанными вслух желаниями. Ветер слабо касается их волос, и в голове Джисона щелкает внезапным приступом дежавю. Теплый бриз, путешествующий от кромки морского берега, майское утро, и «ведьма», заколдовавшая его с первого взгляда. У Хана не было ни шанса. Но для «ведьмы» он – всего лишь один из многих. - Я написал новую песню, – говорит Джисон. - Опять о любви? Хан неопределенно пожимает плечами: - Возможно. - Ты пишешь прекрасные песни. Мне нравится, как ты пишешь, о чем рассказываешь в них. - Я… просто… - Снова посмотрел романтическое аниме? - Да нет… не совсем, – тушуется Хан. Все его седзе-аниме – образ Ли Минхо, который знать не знает об этом. - Вот как. Джисону кажется, что голос хена едва заметно дрожит. - Завидую. - Что? – шепчет Хан, не веря собственным ушам. - Завидую, – повторяет Ли. – У меня никогда такого не было. - А как же… как же Гаин-нуна? Прежде чем ответить, Минхо долго молчит, вглядываясь в звездное небо над головой. - Это другое. «Какое другое? Что ты хочешь этим сказать? Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста, хен. Скажи, что мне не кажется и ты говоришь обо мне!», хочется кричать Джисону, но он не произносит ни слова, только с силой дергает бегунок молнии на куртке, вверх-вниз, прежде чем понимает, что Минхо перехватывает его руку, а затем касается губ горячим ртом. И тогда Джисон чувствует, что падает. Падает. И снова падает – в яму, лишенную дна, но совсем не стремится из нее выбраться. Как и не хочет, чтобы эта ночь заканчивалась. Впрочем, никакие законы и чужие желание над майскими ведьмами не властны. Не было еще такого, чтобы колдуньи взаимно любили. Джисон решается, наконец, признаться в своих чувствах к Минхо. Но хочет сделать это не впопыхах между короткими поцелуями, задыхаясь от лавины чувств, накрывшей его с головой, а глядя в глаза, освещенные дневным светом, когда невозможно будет ни убежать, ни скрыться – никому из них. Такое он принимает решение. Но уже следующим утром по университету разносится слух о том, что Ли Минхо и его девушка решают обручиться, и это первый раз за всю недолгую жизнь Джисона, когда ему по-настоящему хочется умереть. Так будет лучше. Лучше для всех. Однако он поступает иначе, удивив этим решением даже самого себя. В первую неделю Хан не встает с постели. Во вторую – забирает документы из университета, удивительным образом избежав встречи с Ли, и съезжает из общежития. На третью – удаляет номер Минхо из памяти телефона. К концу месяца почти забывает, как звучит голос хена и становится специалистом по науке избегания встреч с Ли, зачем-то отчаянно пытающегося связаться с ним любым способом. А еще через месяц принимает предложение от австралийского приятеля Бан Чан-хена и улетает на другой конец света, где волны Тихого океана подбрасывают к его ногам раковину тонны танкервиллии (которую Джисон делает своим амулетом на многие годы вперед), пообещав забвение от неудач. И, к слову, данную клятву океан держит. Не сулит он только новой любви, но Хан ее и не просит. Пара-тройка интрижек, самой продолжительной из которых года полтора, не в счет. Работа поглощает Джисона с головой. Поначалу это – робкие попытки продюсирования, под псевдонимом столь нелепым, что без стыда и не вспомнить. Затем «правильные» знакомства, с легкой руки Бан Чан-хена. Халтура в нашумевшем ночном клубе и собственный сет на полтора часа, вызвавший неподдельный интерес публики и хозяев заведения. Первый звонок из продюсерского центра. Не все сразу складывается, неудачи также не обходят Джисона стороной, но другой конец света принимает Хана со всеми его потрохами, в то время как родная Корея, холодная и неприветливая, не дала ему ни малейшего шанса. Даже бывшие приятели, такие как Хенджин, постепенно перестают доставать его звонками и навязчивыми попытками переписки. Все лишнее будто отпадает, как старая змеиная шкура после линьки. Джисону нравится быть человеком «живущим наоборот». Так он снимает с себя обязанность быть принятым и понятым всеми. Где-то в глубине сердца Бан Чан-хен такой же, и отныне Хан понимает его немного лучше. И вот теперь, через шесть долгих лет, в течение которых Джисон искал себя и, кажется, даже нашел, он готов увидеть его – того, на чьи звонки не отвечал, но кому посвящал каждую из написанных песен, что тогда, что сейчас. По крайней мере, у Хана был в запасе две тысячи сто девяносто один день, чтобы научиться так думать. После выпуска Минхо на полгода растворяется в неизвестности, оборвав контакты со всеми друзьями. Ни Хенджин, ни Сынмин, ни даже Бан Чан не знают, что с ним и чем он занимается. А через шесть месяцев Ли выскакивает на белый свет и площадки Сеула с собственной дэнс-крю, как чертик из табакерки, – изрядно помрачневший, сбросивший несколько килограмм и заполучивший в глазах невиданный доселе хищный блеск, вкупе с новым цветом волос, делающим его схожим с мифической ведьмой еще сильнее. Не хватает только зеленых глаз. За месяц до выпуска Минхо и Гаин разрывают помолвку, но когда слухи об этом достигают ушей Джисона, обивающего пороги австралийских музыкальных студий, то все, что он чувствует по этому поводу, это легкое раздражение, смешанное с недоумением. Стоило ли оно того? Чары майской ведьмы необычно сильны, но даже они не выдерживают испытание расстоянием. Так думает Джисон ровно до того дня, пока команда Минхо, в силу стечения обстоятельств, не заказывает сиднейскому продюсерскому центру песню для выступления на открытии престижного танцевального фестиваля. Или же совпадений нет и в помине? Ведь трек этот, в итоге, практически полностью спродюсирован Джисоном, по личной просьбе главного спонсора команды. Бан Чан на этот вопрос толком ответ не дает. Когда Хан впервые видит лицо Минхо на билборде, возвышающимся над центральным шоссе Сиднея, его едва не разбивает удар. - Привыкай, – бурчит Бан Чан по телефону, предвосхищая вопрос Джисона. И ведь не лжет. Команда Минхо посещает Сидней три раза и в каждый собирает аншлаг. Вносит в него свой вклад и Джисон, сидя далеко на галерке и вглядываясь в беснующуюся на сцене фигуру хена, попеременно превращающего на сцене то в демона, то в ангела, то в страдающего от разлуки покинутого любовника, а то и вовсе в сотню неведомых разуму сущностей. Каждая из этих ипостасей зачаровывает по-своему. По спине Джисона бегут холодные мурашки. Бросая случайный взгляд на соседей по сектору, он видит сотни зачарованных глаз, обращенных к сцене, и качает головой, усмехаясь, – что ж, вот и пополнение в списке павших перед чарами танцующей ведьмы. Но кто их будет винить в этом? Уж точно не он. Хан никогда не дожидается конца выступлений, покидая концертный зал за несколько минут до финала перформанса, и когда садится в такси, то слышит, как толпа зрителей взрывается восторженным ревом, вызывая Ли на бис. Ведьма крепко держит сердце Джисона в своем кулаке, не собираясь его разжимать, и точно так же она покоряет всех в зале. Вот только Хан уже не тот студентик-первокурсник, которым был когда-то. Гордость для него давно не набор слов из энциклопедии, так что следующий визит команды корейских танцоров в Сидней Джисон пропускает, глуша дома в одиночестве бокал за бокалом сухого красного. К утру он надирается до такой степени, что не слышит ни будильника, оповещающего о времени отлета Минхо и его команды, ни телефонного звонка Бан Чана. И только подняв трубку Хан узнает, что в минувший вечер прошло выступление, проведшее финальную черту под недолгой карьерой Ли. Увы, полученная несколько месяцев назад травма не оставляет для Минхо возможности продолжить деятельность в качестве активно гастролирующего танцора. Команда Ли лишается своей главной звезды и, дав пару вялых концертов, через месяц-другой тихо заканчивает существование на улицах Сеула, на которых когда-то и родилась. Хан долго борется с приступом сожаления и растерянности, но так и не осмеливается позвонить Минхо. Проходит день-другой, и все на что Джисон решается, так это двусмысленные слова поддержки на сайте команды Минхо, анонимно адресованные на электронный профиль Ли. «Я точно знаю, что ничего не потеряно для тебя, а лучшее – впереди. Я искренне верю в это. В тебе собраны многие таланты». Зеленая галочка рядом с сообщением Джисона свидетельствует о том, что оно прочтено, но ответа на него не следует до тех пор, пока Ли Минхо не становится новым хореографом известного в Корее агентства талантов, полностью взяв на себя постановку танцев дебютирующей мужской группы. Подопечные Минхо производят настоящий фурор. В каждой их танцевальной связке Джисон видит Ли – еле сдерживаемый поток горного водопада и пламя ночного костра, и ничуть не завидует вчерашним школьникам, которых Минхо, очевидно, гоняет как сидоровых коз. Впрочем, они его обожают. В каждом интервью все семеро, наперебой, с восторгом рассыпают комплименты своему хореографу, и глаза их столь подозрительно влажно блестят, что Джисон не может не фыркнуть, осознавая, чем это обусловлено, помимо искреннего уважения к наставнику. Как же. Майская ведьма снова раскинула свои сети и вытащила славный улов. Джисон прекрасно осознает тот факт, что ведьма никогда не ослабляет своих чар, если только не теряет интерес к объекту приворота, но Минхо продолжает ставить его в тупик, планомерно выбивая твердую почву из-под ног. Снова и снова. Загадочные тайные послания в выдержках из интервью. Любимый с детства вид чипсов, которые в Сиднее не достать с пистолетом и о которых Бан Чан не знает ровным счетом ничего, но, почему-то, мешками привозит из Кореи во время визита к семье, живущей в одном городе с Джисоном. Набор крохотных стикеров на телефонный чехол в виде кошачьих мордочек. Модель айподсов, еще толком не успевшая появиться на рынке. Подарок на день рождения в виде новейшей модели кроссовок от PeaceMinusOne, ценой не дешевле крыла истребителя пятого поколения, и название которой Банчан, якобы ее подаривший, произносит с большим трудом. - Да-да, разве я не так прочитал? – тушуется хен под пристальным взглядом тонсена. Он едва успел сойти с трапа самолета, а уже притащил утомленное длительным перелетом тело в крохотную квартирку Джисона, как будто кто-то обещал содрать с него сотню шкур, не сделай Бан Чан этого. - Нет, хен, не так. - Неважно… он... я так долго охотился за этой моделью в Корее, как будто копи царя Соломона разыскивал. Тебе нравится? – Бан Чан выжидающе замирает в ожидании ответа. - Очень! - Я переда… хорошо, – Бан Чан заметно радуется словам тонсена. – Еще бы тебе не нравилось, – тихо бурчит он. - Как думаешь, хен... - М? - Ведьмы могут влюбляться? – Джисон сжимает в руках коробку с кроссовками. Он замечает на крышке до боли знакомый стикер в виде кошачьей мордочки и с силой закусывает нижнюю губу, чтобы не поддаться слезам. «Минхо-хен…зачем… я и так всегда знал, что это ты…» - Какой странный вопрос, – удивляется Бан Чан. - И все же? Как считаешь? - Ну… – задумчиво тянет Бан Чан. – Если бы ведьмы существовали… все мы – люди, даже они, так что не вижу причины, по которой это было бы невозможно. Хотя и не совсем понимаю, о чем ты толкуешь. - Вот как… – шепчет Джисон. – А во вторые шансы ты веришь? Хан проводит пальцем по шершавой поверхности стикера, отчего кажется, что рыжая кошка, изображенная на нем и подозрительно напоминающая Минхо, заговорщицки подмигивает. На этот раз Бан Чан не колеблется с ответом. - Определенно. И ты должен поверить. Джисон, наконец, поднимает взгляд на хена. - Хан~а, послушай. Можешь не отвечать, просто послушай меня. Через пару месяцев – встреча выпускников нашего университета, в честь пятидесятилетия со дня его основания. И пусть ты покинул его, недоучившись полтора курса, деканат попросил передать, что будет рад, если ты решишь посетить это мероприятие. Знаю, о чем ты думаешь, так что можешь особо не спешить с ответом. Никто тебя заставлять не станет. Просто для информации. - Ух ты… Я уж и не думал, что меня там помнят. - С чего бы? Они всегда любили успешных, – фыркает Бан Чан. – Старый Чхве тем более. - Боже, он прямо вечный, – хихикает Джисон. - Не то слово, – подхватывает его смех Бан Чан. – Ну так что? Интересно тебе? Хан не отвечает на вопрос, но затуманенный воспоминаниями взгляд дает понять, что он готов хотя бы поразмыслить над предложением. - Вот и славно. Ты всегда можешь передумать, если что. - Тоже верно. Джисон принимает решение в тот же вечер. И пусть до полета на родину остается еще немало времени, каждый день неизбежно приближает его к черте, переступив через которую он решит для себя все раз и навсегда. Чем бы это, в итоге, ни обернулось. И когда подходит время вернуться к истокам и пересечь океан, Хан делает это безбоязненно. Сеул встречает Джисона запахом цветущей вишни и раскаленного от солнечных лучей асфальта. Такси, взятое в аэропорту, несет Хана по улицам весеннего города, утопающего в теплых ливнях и сезонной любовной лихорадке, и он с удивлением рассматривает изменившийся городской пейзаж – где-то едва заметно, а где-то почти до неузнаваемости. Старенькое кафе, в котором они с Минхо тратили стипендию на сочную маринованную говядину, работает до сих пор, даже не потрудившись обновить покосившуюся вывеску. Модная парикмахерская тоже на своем месте; так же, как и уличный снек-аппарат, под завязку набитый сэндвичами и банками с напитками на любой вкус. А вот круглосуточный магазинчик, где они закупались раменом, сменился высоткой, блистающей зеркальными стеклами окон. Как исчезла и букинистическая лавка, в которой студенты часто закупались учебными пособиями - вот уж действительно потеря из потерь. Многое уходит безвозвратно, но что-то остается. В воздухе витает цветочная пыльца и дух приближающегося лета, и когда Джисон, высаживаясь из такси, делает шаг в сторону старого корпуса университета, ненадолго приютившего его буйную натуру, то громко ахает – прошлое здесь будто замерло. Впервые за долгое время Хан чувствует, что упускает нить уверенности, воспитанной в нем Сиднеем, замерев перед дверями бывшей Альма-матер, будто кролик перед капканом. Майская ведьма, очевидно, снова властвует в родной ей стихии – навела морок и туман на город, и наверняка готова вступить в свою шуточную игру. Но, почему-то, оказывается не столь дерзкой, как ее помнит Джисон. Да и все ли верно он помнит? Такого взгляда, наполненного сияющей радостью, Хан, например, забыть не сможет никогда. Так почему сейчас видит его совсем в ином свете, будто впервые? Минхо стоит у распахнутого в майский день окна, словно вышедшая из прошлого зарисовка несбывшегося желания, и робко растягивает губы в слабой улыбке. На его ладони снова красуется длинная царапина, оставленная очередным пушистым уличным бойцом, слабость к которым у Ли так и не прошла, а в мочках ушей тускло поблескивают «гвоздики» от Tiffany & Co., совершенно не вяжущиеся с нелепым, вышедшим из моды пиджаком. Больше всего в эту минуту он схож с уличным котом, вкусившим еды с хозяйского стола и так и не решившим, можно ли полностью доверять накормившим его людям, или стоит, все же, вернуться на манящие свободой улицы города. Мнется у окна, переступая с ноги на ногу, и прячет улыбку, заметив до боли знакомую обувь на ногах Джисона. - Привет. Джисон покачивается на носках, выразительно скрипнув подошвами кроссовок от PeaceMinusOne, и Минхо понимающе поджимает губы. - Привет. Хан никогда не верил в любовь с первого взгляда, безответные чувства и отрицание реальности, посмеиваясь над друзьями, которых не минула подобная незавидная участь, но именно это и произошло в последний месяц весны, оставаясь его спутником на многие годы вперед. Хан не верит во второй шанс, невысказанные слова и взаимную любовь, чьим робким росткам не позволил взойти страх и чужая неуверенность в собственных силах. И снова ошибается. Как тогда, в последний месяц весны. - Выпьем вместе? Мне есть что сказать тебе, – тихо произносит Минхо. Ли нервно потирает подбородок, и Джисон не может унять ликование сердца, захлебывающегося от восторга – безымянный палец левой руки Минхо свободен от любого намека на обручальное кольцо. - Пожалуйста. Давай поговорим, Хани. Стрелка воображаемых часов, застывшая шесть лет назад, мелко дрожит, желая сорваться в бешеный ритм. И так же дрожат руки Джисона, которые он тщетно пытается спрятать за спиной, но именно это движение придает Минхо уверенности. - Сони, – зовет он. - Одеваться ты по-прежнему не умеешь, хен, – фыркает Джисон. - А… - Tiffany и вот это вот… что это вообще? На каком развале ты нашел эту тряпку? - Удобно. - Кошмарно. - Не люблю, когда стесняет движения, – Ли поводит плечом. - Помню. Все равно жуть. - Знаю. - С твоими-то деньгами. И статусом. - Ммм… - Никогда не понимал твоего вкуса в одежде. Как можно прятать… Неважно, – выдыхает Хан, изо всех сил пытаясь не дать ход словам, так сильно желающим вырваться из его рта. – Надо тобой заняться, в конце концов. - Согласен, – кивает Минхо, осторожно заглядывая в глаза Джисону, и тому кажется на мгновение, что где-то неподалеку мурлыкает кот. Не иначе как хен опять кого-то подкормил. Это он может. Запросто. - Хани, – говорит Ли. – Мне есть что сказать тебе. Выслушаешь меня? Джисон смотрит на него, не отводя взгляда. - И для этого мне снова надо будет подниматься за тобой на крышу? Ли едва заметно вспыхивает. - Нет. Я скажу все как есть – прямо здесь, – Минхо ловит взгляд Джисона, и Хан чувствует, как во всем его теле разливается ответная волна тепла. За окном бушует весна, и ветер поднимает в небеса облака розовой пены, источающей тонкий аромат вишни и взаимной любви, в которую Хан верит с каждым днем все сильнее. Влюбленная майская ведьма, оказывается, может быть очень напугана и уязвима, оттого ее чувства всегда было легко спутать с желанием сбежать. Но отныне, просыпаясь в постели с Минхо каждое утро, Джисон с изумлением понимает, что сердце хена буквально трепещет в его ладони, ластится, как маленький уличный котенок, и жаждет тепла. На этот раз Хан крепко его держит. И отпускать больше не собирается.