Последний учебный день этой четверти. Школа в этом году оказалась не в лучшем положении — ученикам придётся походить последнюю четверть в другое помещение. От этого в самом здании уже третий день шли масштабные перестановки, переносы мебели с одного этажа на другой, уборка и, наконец, исправление грехов к концу четверти.
В классе было одновременно жарко и холодно. Но весь классный коллектив будто по сговору был наряжен в тёплые худи и толстовки. Курсед одет был ровно в тот же самый комплект одежды, но по-прежнему отличался от своих одноклассников и одноклассниц. Его вещи были намного темнее, а точнее имели откровенно чёрный цвет, на который, как специально, солнце пускало прямые солнечные лучи. Да и темная половина волос не была обделена тёплом, отчего у парня складывалось ощущение того, что он сидит в разожженной печке. И именно поэтому почти в каждую свободную минуту он высказывался об этом, произнося очередное «Пиздец, солнце сегодня вообще зайдёт? А то может решило испепелить меня к хуям?» в разных формулировках.
Рядом же сидел спокойный Серёжа, который, казалось, совсем не обращал своё внимание на настойчивую и наглую звезду и ее тёплый свет. Он внимательно записывал в табель свои оценки за четверть и старался запоминать заодно и оценки Кира, ловящего взглядом грачей в окне.
— Дурак, записывай! — тихо прошептал Акума, легонько толкая соседа по парте локтем в бок.
Он взглянул на друга, и во взгляде его читался немой риторический вопрос «Нахуя?»
Тогда Сережа решил больше и не пытаться запомнить большего, чем ему нужно было. «Если уж этому еблану тупому это нахуй не сдалось, то мне это тем более не так уж и важно».
В целом, четверть была не такой уж и плохой, но далась очень трудно. Акума, вечно запаривающийся из-за цифр в школьных дневниках и журналах, совсем замотался за этот некороткий отрезок времени. «Тупая» алгебра и «скучная» история вечно портили его пребывание в школе и расстраивали своими итогами практически каждый день. И хоть Курсед никогда не расстраивался из-за этой «хуеты», за друга ему всегда было обидно. Ведь он прекрасно знал, какими трудами он это все достигает и как бывает тяжело выучить за ночь очередные параграфы по истории или разбирать темы по непонятной для младшего геометрии про всяческую хуету с углами и уравнениями. Именно на него более всех действовали слова Серёжи о том, как он весь вечер учил стих, который ему в жизни не пригодится ни разу, вместо того чтобы отвлечься, прогуляться с лучшим другом и пошароебиться по магазинам без копейки денег в кармане. И только он, казалось, пытался впарить Серёже информацию, что эти закорючки в аттестате никого не волнуют во взрослой жизни, что его любят таким, какой он есть. Не за знания или «отлично» по физике, а что просто за то, что он есть.
24 марта 20ХХ
Кир:
Мой Дурачок
Сергей:
Я?
Кир:
Ну а кто же ещё?
Ты мне нравишься.
Если быть честным, то он и вправду был единственным человеком, который ценил Акуму за один лишь факт его существования. Только за то, что он был единственным, кто его не кинул в самый важный момент. Курсед уже не представлял себе жизни без поддержки самого главного человека в его жизни. Он плыл по течению жизни лишь за счёт его слов о том, что совсем скоро все закончится, и наконец-то начнётся лето. А там и поступление. В разные города.
Порой Кир чувствовал апатию лишь от одной мысли о том, что всего через несколько мгновений ему придётся расставаться с человеком, который задерживал его на этом свете. Ведь тот в гордом одиночестве, несмотря на все упросы парнишки, собирался уезжать учиться в Киев, пока Кир собирался проебывать свою жизнь в родном маленьком городишке. И только одно радовало — Сережа ещё рядом. Его все ещё можно вытащить из дома погулять, отпросить у родителей в кино, на ночевку. Можно завалиться в его комнату, пока родители не видят, и разыграть на двоих бутылку вина.
Ему точно будет не хватать этих пьяных слов о том, как было бы классно поехать учиться вдвоём. Они влияли на подростка до такой степени, что он с полной серьезностью заглядывал по вечерам на сайты киевских высших учебных заведений.
— Я буду приезжать к тебе. В доту будем рубиться, гулять и вино распивать.
Курсед мог бы рассуждать об этом всём целыми днями и ночами, пока его не отвлекут. На уроках он все чаще стал разглядывать одноклассника, сидящего рядом с ним за одной партой и, в отличие от него самого, записывающего каждую новую буковку, что появлялась ежесекундно на доске. Он так привык за три года видеть одно и то же лицо и умный взгляд друга, обращённый, к сожалению, не на него, а на доску. Курсед, наверное, так и продолжал бы смотреть на самого приятного человека в этом заведении, если бы тот самостоятельно не стал его отвлекать вопросами. Прямо как и сейчас. Он и сам не заметил, как снова залип на однокласснике.
— Кир, ты чего?
Тряхнув головой, он пробормотал что-то похожее на «все нормально» и снова стал палить в излюбленное окошко. До самого звонка.
Вся школа снова оживилась. Проходы и коридоры заполнились партами и стульями, которые переносились из одного крыла здания в другое, уже отремонтированное несколько лет назад. Мальчишки и девчонки туда-сюда шмыгали меж импровизированных рядов в школьной «пробке».
Несмотря на это, два друга сидели на полу пустого класса, прислонившись к стене и тяжело выдыхая воздух из болящих легких. Акума и Курсед буквально вынесли весь класс самостоятельно за считанные минуты. И из-за этого сейчас прибывали на заслуженном отдыхе и больше не собирались выполнять даже самые легкие задачи в уборке.
Из окна на них дул свежий весенний ветер, несущий в себе свободу мысли и действий. Наконец, в классе было не так жарко. Все одноклассники разбрелись по другим классам, в том числе заглядывали к младшим, чтобы помочь с перестановкой мебели.
Их руки были рядом. Иногда Кир как бы случайно задевал своими пальцами нежную кожу рук Сережи, отчего тот мгновенно вздрагивал, будто по его телу пускали сотни электрических зарядов.
Неожиданно младший заговорил.
— Я скоро уезжаю.
Кира будто захлестнуло волной мерзкой холодной воды, в которой он стал стремительно задыхаться. Как бы он не постарался сейчас — свои эгоистичные мысли об одиночестве он отогнать не смог бы.
— Скоро… — он все также смотрел на пол под своими ногами, а истерическая улыбка последовала со большой скоростью, но была скрыта за темной шторкой волос, — Скоро — это когда? — он поднял свой взгляд, полный боли и разочарования, на друга, который решил поведать ему об этой новости только сейчас, — Сереж…
Тот в очередной раз тяжело выдохнул и наконец обратил взор на одноклассника.
— Я не вернусь в следующей четверти в школу.
Акума стал неуверенно подниматься с пола, пытаясь убежать от проблемы, которую он сам себе создал. Но Кир не мог отпустить его так просто. Его ладонь уверенно зацепила руку парня в мертвой хватке, не давая больше отстраниться ни на миллиметр.
— Разве нельзя было раньше сказать об этом? Сереж, почему сейчас? — парень буквально кричал, хоть и понимая, что тому сейчас совершенно не лучше. В его сердце уже поселилась неприязнь к этому долбанному четвергу, и, кажется, она разрасталась с такой быстротой, что совсем скоро его душа вместе с телом взорвалась от этого щемящего чувства.
— Кир. Когда ещё?
Этот вопрос будто записался на пластинку, которая теперь прокручивалась у парня в голове. Его внутренний голос лишь изредка отвечал на этот вопрос обыденным «отъебись», но вслух он так этого и не произнёс.
Даже не попрощавшись, «смысл его жизни» ушёл из помещения и его жизни одновременно, накинув на плечо рюкзак, и оставил друга наедине с его мыслями и чувствами. Чувствами, которые разрывали изнутри его и без того разрушенную жизнью душу. Мыслями, которые звали исключительно выпрыгивать прямо сейчас в открытую форточку. И болью, которая поселилась в его жизни теперь навсегда.
Других больше нет чувств.
Он больше не встретит рассвет с парнем в обнимку и больше не проснётся с ним в одном помещении. Теперь он будет гулять по району один-одинёшенек и не сможет даже ногой ступить в квартиру неподалёку от школы. И тот теперь не узнаёт о его чувствах.
Тогда зачем все это? Может есть что-то хорошее в мысли «закончить эту жизнь, раз она более не имеет смысла»?..
