Треснувшие оковы вечности

      Разве молнию можно считать вечной? Такая непредсказуемая и абсолютно неподвластная. Молния способна принимать разные формы, как и вода, однако вода спокойна до поры, пока её не тронут. Но молния опасна всегда; невозможно угадать, в какой момент эта стихия ударит в дерево. Но почему же тогда кто-то считает её вечной? Может быть, потому что молния подобна искре, которая в один момент появится в темноте и озарит всё вокруг своим ярким светом? Искра, которая однажды укажет путь в истине и определит судьбу мира? Впрочем, Скарамуччу не интересует подобная философия, однако собственная природа так и тянет думать о вечности, о мире, где ничто не рассыпается под гнётом времени. Как глупо. Он был создан, чтобы доказать существование вечности, но сам трескается, будто старинное зеркало. Честно говоря, Куникудзуси вообще не привлекает хоть какая-то философия и чей-то образ мыслей. Несмотря на то, что Царица позволила ему стать одним из Предвестников и даже даровала Глаз Порчи в знак признания его одним из своих самых верных и могущественных слуг, он не был ей предан так же сильно, как остальные Фатуи. Скарамучча никогда не возводил Её Величество в образ божества, которому нужно делать подношения, и никогда не разделял её планов относительно Тейвата. Если смотреть правде в глаза, то Сказитель лишь выполнял её прихоти, а причины, по которой она собирает Сердца Богов, вообще не знал. Возможно, этого не знает никто, кроме Педролино.       Но теперь ей вряд ли удастся хоть что-то сделать. Скарамучча хмыкает, а в руке блестит удивительной, почти божественной красоты шахматная фигурка. Чего он добивается? Чего он хочет?.. Есть ли в его поступке хоть доля смысла? В Снежную ему путь заказан, а Чайлд, подобно верному псу, рыщет по всей Инадзуме в поисках его самого для того, чтобы лично отнести своей госпоже. Вырвет руки и переломает ноги — он же кукла — ему хуже не станет, — а затем отведёт в Заполярный Дворец, где Царица поднимется с ледяного трона, обхватит морозной рукой его лицо и скажет почти равнодушно:       — Долго же ты бегал от меня.       Но и он не так глуп, чтобы попасться Чайлду так просто: пусть сначала попробует найти его. Вот только зачем всё это? Для чего он покинул Фатуи — да и не просто покинул, а предал столь наглым образом Её Величество, — затем продолжает бродить по Инадзуме? Какой в этом смысл? А фигурка в его руке искрится, заряжается молнией, питает энергией... даёт силу! Знала ли эта лисица о последствиях, когда передавала ему Сердце Бога в обмен на жизнь путешественницы? О, вероятно, она действительно предполагает, что Сердце Бога — это всего лишь безделушка, которая удерживает связь с Селестией? Наверное, Яэ Мико всё-таки просчиталась. Скарамучча вновь усмехается, глядя на раскаты молний в небе — Райден злится, она в ярости.       — Ты слаб.       Он до сих пор помнит слабый, но одновременно с этим и твёрдый женский голос, и лиловые глаза, взирающие на него с презрением и жалостью. Куникудзуси тянет к ней руки будто к родной матери, которая породила его на белый свет, но она лишь мотает головой, едва не кричит... и медленно сходит с ума. Она отпускает его, но не уничтожает, даёт лишь это имя — Куникудзуси — и был таков. Но это ведь он должен был стать Сёгуном! Скарамучча должен был править с Райден бок о бок, но она избавилась от него, как от хлама. Впервые Сказитель думает о несправедливости этого мира и о том, как обошлась с ним Райден Эи. Уж не в этом ли причина кражи Сердца Бога? В желании самим стать Богом и исправить эту страну Вечности по-своему? Он усмехается: копить все эти столетия ненависть и обиду... как-то нелепо для него, существа, который самолично замучил немалое количество людей, да и не только людей. И Скарамучча даже не станет оправдываться работой Предвестника: чего греха таить, если ему нравилось причинять боль всему живому?       Если уж он не жив, то почему остальные должны наслаждаться своим существованием?       Весь мир похож на один большой театр, где он — случайно попавшаяся на сцену кукла из другого спектакля, которую уронила Райден Эи, но которую случайно подняла Царица с целью забрать себе. Но кукла совсем не хочет принадлежать кому-то.       — Почему листья? — спрашивает Скарамучча, бросая взгляд на него.       — Листья помнят каждое дуновение ветра, — ронин направляет крошечный поток Анемо, позволяя листу парить рядом. — Они запоминают каждую мелодию этой стихии, оттого сама музыка выходит... удивительной.       Сказитель, наверное, никогда его не поймёт. Кадзуха словно находится между временем и пространством. В один момент он будто выпадает из реальности, а в другой — уворачивается от стрелы, почти не двигаясь. Он бесшумен и похож на тень — даже сам Скарамучча иногда не способен заметить его присутствия, пока его тихий и едва не бросающий в дрожь голос не пожелает доброго вечера. Он думает, что Каэдэхары не существует, что Кадзуха — порождение его сломанного разума, но нет: ронин трогает его руки, не замечает паутин трещин и прикасается к костяшкам губами, вызывая у Скарамуччи смесь полного негодования и одновременно странного чувства, которое люди обычно зовут «нежностью». В глазах Кадзухи — бесконечная печаль, но улыбка настолько искренняя, что бывший Предвестник совершенно не понимает: как Кадзуха может вообще существовать? Как он может чувствовать что-то, кроме ненависти за несправедливость мира? Как он может чувствовать к нему нежность?       — Твой взгляд печален, — вдруг произносит ронин. — Расскажи мне.       Он просит рассказать ему, выложить всё как на духу, хотя Скарамучча знает, что Кадзуха — один из членов сопротивления, один из тех, кто не может мириться с политикой Сёгуна. Едва ли он вообще догадывается, что Куникудзуси — творение Электро Архонта. А если и узнает, то что тогда... он впервые задумывается о чувствах других и собственных, думает о том, как общество Кадзухи ему нравится, хотя такое невозможно по его природе. У него нет сердца, а единственное прямо сейчас находится в его ладони. Тогда почему разум пустеет, когда он вспоминает почти невесомое прикосновение губ ронина к собственной щеке, а горло перехватывает, будто чья-то рука в один момент сжала его? Хочу, хочу, хочу — три слова, о которых думает Скарамучча, когда он смотрит на него. Он хочет быть как Кадзуха, хочет чувствовать, как и Кадзуха, хочет быть... с Кадзухой.       — Расскажи, я пойму.       И он бы действительно понял, потому что Каэдэхара не может осудить, даже если бы Скарамучча выдал, что он является Принцем Бездны. Они ведь познакомились совсем случайно и как-то однажды завели разговор на философскую тему о Бренности, став пару раз пересекаться на постоялых дворах. Кадзуха думает, что их встреча — удача, а Скарамучча считает их знакомство проклятием. По крайней мере, для него. Теперь он путается в собственных планах, ведь в них влез Кадзуха, чья аура дарит чувство спокойствия и безмятежности. Сказитель задумывается о том, что не позволит хоть кому-то подойти к нему, ведь в этом случае молния ударит точно в цель — и это даже не злоба Сёгуна. Он привык видеть во всех потенциальных врагов и соперников, но в нём он впервые увидел, прежде всего, собеседника.       Что он может предложить ему, кроме бесконечной ненависти и безжизненности? У него нет даже имени, которым он бы себя достойно назвать. Куникудзуси? Нет, это имя было дано его создательницей, к которой не испытывал почти ничего. Скарамучча? Имя, данное Фатуи, которые нашли его бродящим по Инадзуме в поисках непонятно чего. Сказитель? А это вообще титул, который знали все враги Снежной и каждый Предвестник. Его ненавидели даже в рядах Фатуи, а что говорить о людях, которым он причинил страдания и боль. Но Кадзуха... почему он продолжает брать его руку и прикасаться ею к своей щеке, словно впитывая нежность Куникудзуси по отношению к нему.       Вот только он не может испытывать чувств, кроме ненависти. Этой бесконечной ненависти... проклятая вечность. Временная петля, которая неизменно приводит к одному и тому же началу.       — Почему ты со мной? — внезапно говорит Скарамучча.       Кадзуха едва вскидывает светлые брови в лёгком удивлении. Скарамучча думает, что он совершенный во всём.       — Мне кажется, что мы похожи, — простой, зато правдивый, по мнению Каэдахары, ответ.       Нет, ронин не признавался ему ни в каких чувствах и не говорил о чём-то напрямую. Жесты и музыка ветра — они говорят за него. Мелодия — благословение Анемо Архонта — позволяет без слов доносить его мысли. Но даже незримое присутствие Архонта Ветра не помогает ему справиться с чувством пустоты и постоянного одиночества. Он просыпается каждую ночь на корабле Бей Доу и не может прийти в себя от ночных кошмаров, о которых, впрочем, всегда умалчивает. Молния, молния, молния... её неровные очертания повсюду, а Сёгун медленно шагает с легендарным копьём в одной руке, готовая провести по пространству другой, чтобы призвать Глаз громового наказания. И нет, Кадзуха совсем не хочет ей мстить за смерть друга, его прекрасного друга, который показал ему мир, но... он никогда не сможет примириться с её методами и решениями. И хотя Охота на Глаза Бога завершена, ронин всегда настороже, а собственные волосы встают дыбом от звука грома. Он — скиталец без дома. Его клан уже давно исчез, никто не ждёт его, он обречён на постоянные странствия и одиночество. Какая у него цель? Плавать с Бей Доу до конца жизни? Капитан сделала слишком много для него, а он даже не может ей хоть как-то отплатить за эту доброту.       Одиночество — удел обладателей Анемо Глаз Богов. Так однажды поведал ему ветер.       — Тебе кажется, — произносит Скарамучча. — Мы ни капли не похожи.       Две стороны одной медали. Две судьбы, пострадавшие от влияния Электро Архонта. Две судьбы, которые переплелись в один клубок. Две противоположности, чьи концы сойдутся в одном направлении.       — Ты ненавидишь Сёгуна, не так ли?       — С чего бы это?       — Я чувствую, как воздух становится тяжелее, если разговор заходит о ней, — отвечает Кадзуха.       — Ты... не должен думать об этом, Кадзуха, — горло перехватывает, когда он обращается к нему.       Сказитель... такой титул ему дали за талант рассказчика. Он умеет быть за кулисами и лишь вещать историю, когда обстоятельства того требуют. Скарамучча — превосходный лжец, ведь ему нет нужды краснеть. Но сейчас рядом с ним ему кажется, что весь его дар красноречия пропадает в один миг из-за присутствия ронина рядом с ним. Глупо, глупо, глупо! Бывший Предвестник ничего уже не понимает. Не должно было происходить подобного... он не должен ощущать что-то столь противоестественное рядом с ним. Его собственные руки с каждой секундой покрываются всё большими трещинами: он даже не сосуд — всего лишь кукла, которая разваливается. Так почему его тянет бороться?!       — Нет, расскажи мне, — Кадзуха снова целует его запястья, а Скарамуччу берёт неожиданная дрожь.       Почему ты это делаешь?       — Я не человек, Кадзуха, — тихо, почти безмолвно говорит он. — И никогда не был. Я был создан богиней, чтобы стать сосудом. Но я оказался слишком слаб, чтобы править с ней рука об руку.       Кадзуха не отпускает, продолжает держать, одним пальцем поглаживая его запястье. Он не перебивает.       — Я должен был стать Сёгуном, понимаешь? — ему почти смешно от этого. — Во мне не течёт жизнь. Я — кукла. И я не понимаю, почему ты... делаешь всё это, почему держишься за меня. Находил даже в тех местах, о которых в Инадзуме практически никто не слышал.       Каэдэхара знает это. Как бы удивительно это не звучало, но он знает, что Скарамучча не человек. В его жилах действительно не течёт кровь, а сердце не бьётся, когда он позволяет себе целовать его. Он похож на Сёгуна, пускай так и не скажешь поначалу. Их взгляды с Электро Архонтом едва ли не идентичны, а руки также тверды, как и воля. Но в отличие от правительницы Наруками, Скарамучча живой... жив духом, который сумела передать ему Богиня Вечности. Его голос не механический, выражение лица меняется, а чувства... чувства! Он не признает этого, не говорит, но Кадзуха знает: он чувствует даже больше обычных людей. Никакая он не кукла и никогда ей не был.       — Ты ошибаешься, — ронин улыбается, проводит рукой по щеке. — Ты не кукла. Да, в твоей жизни произошло много нехороших вещей. Возможно, ты и был создан, чтобы быть куклой, но природа никогда не определяет нас. Важны лишь поступки и желания — в них всё дело.       — Я украл Сердце Бога, — в доказательство он раскрыл ладонь с шахматной фигуркой. — Я едва не убил спасительницу всея Инадзумы, а ты говоришь о поступках. Я должен был идти до конца, но знаешь, в чём проблема? Появился ты, Кадзуха, и я уже не могу отличить реальность от мечты. Возможно, мне стоит идти до конца... в этом моё предназначение?       Фигурка в руках Куникудзуси искрится, едва не шепчет о чём-то великом, но не Сердце Бога волнует Кадзуху.       — Ты хочешь... встретиться с Сёгуном Райден?       — Теперь ты умрёшь!       В голове всплывают обрывки воспоминаний о смерти товарища. Воспоминания, которые не дают ему вздохнуть, заставляют просыпаться и винить себя, только себя в случившемся. Его не спасает ни алкоголь, ни музыка, ни даже разговоры. Он разбит, совершенно потерян. Он теряется в ненависти к самому себе и осознанию своей беспомощности. Лишь один раз Кадзуха сумел спасти Люмин, когда над её головой засиял клинок Райден. Он успел, не позволил дорогому другу погибнуть. Но теперь другой дорогой ему человек хочет прийти в резиденцию инадзумской правительницы, чтобы забрать то, что принадлежит ему по праву.       Нет.       Одно слово. Почему все дороги ведут к хранителю вечности? Разве нет другого выхода?! Скарамучча отличается от него по характеру: он способен быть ужасно вредным, за словом в карман не полезет, а его хладнокровие не знает границ. И всё же он способен быть нежным... по-своему, конечно. В нём есть этот луч света, которого не видно под слоем бесконечного мрака и отчаяния. Да, Кадзуха действительно разбирается в людях и видит, что и Скарамучча, и он — одно и то же. Они потерялись. Они не видят цели в будущем. Одни во всём мире, совершенно одни. Каэдэхара хочет и дальше слушать его истории о мире, хочет исполнять ему свои творения и быть вместе.       — Я отправлюсь в Наруками, Кадзуха, — он говорит это с тоской. — Возможно, это наша последняя встреча.       Ты — обладатель Анемо Глаза Бога. Ты понимаешь свободу куда глубже, чем другие. Не отпускай, не отпускай!       Ронин хватает его за запястье, а Скарамучча останавливается. Ни за что не отпускать, ни за какие уговоры и слова. Однажды Кадзуха уже совершил ошибку — больше он её не повторит. Гром звучит над их головами, но Каэдэхара держит его, обнимает за талию и утыкается в спину, пока Куникудзуси дрожит от собственных эмоций. У него и правда нет сердца, но что-то в груди отчаянно болит и требует унять страдание. Он бы не вернулся. Знает, что даже с его могуществом одолеть правителя Инадзумы невозможно. Он бы погиб, а о нём бы даже не стали горевать. Возможно, Чайлд бы принёс водки да вместе с Сердцем Бога полил ею место смерти Скарамуччи, приговаривая:       — Ты упростил мне работу, товарищ!       От осознания собственной ненужности хотелось выть. Да, Скарамучча действительно хотел чувствовать, как и все нормальные люди, но не так. Он не чувствует ни радости, ни веселья, ни даже собственного превосходства. Только — тоска, печаль и, наконец, опустошение. Единственный, кто бы посещал его могилу, был бы Кадзуха... опять же Кадзуха. Человек, к которому он привязался, к которому он чувствует нежность, пускай и не всегда это признаёт. Щека кажется мокрой, но это ведь не слёзы, верно? У куклы не может быть слёз. Тело куклы не предназначено для этого. И всё же по щекам течёт эта проклятая вода, которой и быть не должно по его природе. Скарамучча чувствует, как собственное лицо покрывается трещинами. Он всё-таки кукла, а не человек. Но Кадзуха продолжает держать его сзади, утыкается лицом в спину и всей душой желает, чтобы Скарамучча не шёл к резиденции Сёгуна Райден. Он уже один раз потерял близкого человека. Больше такого не повторится.       — Я рядом с тобой, потому что дорожу, — говорит ронин. — Ты чувствуешь — и я чувствую. Прошу, не уходи.       Не уйдёт. Ведь даже если бы он и стал правителем Инадзумы, то не нашёл самого главного и желанного — покоя. Простого умиротворения, которое позволяет ощущать себя на месте. Он думал, что Сердце Бога поможет ему в этом, но это лишь красивая безделушка. Может быть, кицунэ была права.       — Ты что, вот так просто готова отдать его в обмен на жизнь этой... девчонки? — он бросил презрительный взгляд в сторону бессознательной Люмин. — Тебе не кажется, что это мало с моей стороны?       Яэ Мико едва смеётся, прикрывая очаровательную улыбку ладонью. Взгляд этой женщины по-настоящему опасен, и Скарамучча не знает, что от неё ожидать.       — О, Куникудзуси, ты даже и представить себе не можешь цену жизни путешественницы, — говорит она. — Можешь забрать сердце себе. По правде говоря, оно бесполезно без истинного обладателя. Только пылится время от времени.       — Ты считаешь, что это безделушка?       — Можно и так сказать, — кивает главная жрица. — Когда-нибудь ты это поймёшь, Куникудзуси. Я не буду пытаться убить тебя, хотя, наверное, нужно было это сделать, когда ты только начал делать шаги в этот мир, — она показательно вздыхает. — Но не буду жалеть об упущенном. Сердце Бога же без надежды и желания в душе бессмысленно.       Сердце Бога падает на сухую траву и перестаёт блестеть, но продолжает будто смеяться над ним. Над ним, над его слабостью, над отсутствием цели. Однако Скарамучча сам проводит рукой по щеке Кадзухи, не понимая, что в самом деле смеет творить.       Хочешь больше — бери. Каэдэхара ощущает, как горячие губы Скарамуччи на своих собственных. От подобной ласки сердце ронина, совершенно не привыкшее к такой страсти, стучит громче, громче и громче, а смущение отражается на щеках. Но сам Сказитель не чувствует смущения. Нет, он словно пробует что-то новое на вкус, наконец-то идёт на поводу у своих настоящих желаний, и душа... душа у него-то есть — нет даже смысла сомневаться в этом. И, пожалуй, ему стоит поблагодарить Эи за столь щедрый подарок, ведь он способен проявлять нежность к нему. Кадзуха, Кадзуха, Кадзуха... почему это происходит именно с ним?       Он останется — это верно. Будет держать руку возлюбленного, пока это возможно, пускай это и станет его самой главной слабостью.       Но всему ведь приходит конец, не так ли?       — Как мило, — приподнимает рыжую бровь Одиннадцатый Предвестник, опуская лук с заряженной Гидро стрелой, стоя на вершине далёкого холма. — Считай, что тебе повезло в этот раз, Скарамучча. В конце концов, я вышел из того возраста, чтобы стрелять в гнёзда птиц из рогатки.       Так или иначе, вечности не существует, а её оковы рано или поздно дадут трещину.