Синдром брошенного пятнистого

Полусветлые ресницы дрожали. … Сначала чувства затупляются, а потом и ржавеют, теряя возможность и ранить, и лечить. Захотелось выместить злобу? Помечтать? Как-либо сделать жизнь лучше или наоборот хуже? Ну… спонсора всех этих действий, тихо и безоговорочно прикрывающего спину, больше рядом нет. Нельзя. Ничего нельзя. Нельзя. Ни плохого, ни благотворного… Он не разрешал сам себе. Постоянно мучает вопрос: какие природные законы повлияли на эту ситуацию? Человек, говорят, их принципам не особо следует, кроме некоторых, вершимых бесконечностью, но… …Какими же волнами его унесло…? Из-за имени вслух? А звёзды? Подсобили? Эти самые его звёзды, переливающиеся на доверенных символах судьбы…? «Раз гадать, то объективно», да? Это всегда и было ответом на усталые отнекивания. Жаль только, что предсказывать особо нечего, нечем и… незачем… Долбанная тишина. Каждую ночь одно и то же, вплоть до пары-тройки чёрных птиц у самого берега. Выглядят жалко, хотя и по факту отдалённые наблюдающие глаза, полные безучастия, для самого их обладателя были ровно такими же. Вот уже полгода когда в них только не заглянешь — не увидишь вдохновенного света. Птицы хотя бы освобождаются от своей засевшей тьмы, хотя бы имеют возможность. А люди… то ли упускали тонкие нити возможности, будто бы кто-то отвлёк в подобный ответственный момент, то ли попросту не вовремя поддавались слабостям страхов и нерешительности. Печалит, до отчаяния. — …Они горькие, да? Это просто жалкая догадка. Бесцветный вопрос не должен был озвучиваться, ведь парень даже самому себе не сформулировал из мысли главную идею, хоть и ощущал её последствия сполна. Они… они будто вынуждали приблизиться хоть раз. Жизнь без предмета осторожных, безнадёжных мыслей попросту лишена полноты, как у девушек из 19-го века. В прошлом по глазам брюнета иногда было видно, что он явно ассоциировал напарника с чем-то подобным. Смешно, порой неловко и нелепо, но вовсе не обидно или безразлично. Даже сейчас, около-взрослым человеком… вот бы увидеть эти мысли в блеске контрастных глаз снова. В каких обстоятельствах, при ком, где и как — абсолютно всё равно. Абсолютно. И в доказательство хотелось вырвать это с бедных связок в виде крика, если бы не наставшая минута тихих слёз, как обычно, без каких-либо предпосылок на лице. Поэтому прозвучал лишь встревоженный вдох — и всё. Ещё более томная тишина, даже без укоров самому себе. Безо всего. Щиколоткам холодно, а Сейшу молчал. Незаинтересованный взгляд смотрит в упор на тяжёлые волны, почти не отражающие ночной свет, смотрит даже сквозь чёлку. И это была не злоба, так часто проявляющаяся в прошлом. Но сейчас даже вроде как вырабатывающийся адреналин был пуст и лишён смысла его вообще испытывать. Для бывшего хулигана это… непостижимо…?

***

Вся эта обособленность, которую с полумягким укором примечали ещё с детства и желали, чтобы она исчезла в кругу самых близких… близких… порой казалось, что именно эта черта и виновата. Сколько ни доказывай воображаемому поглотителю мыслей это перед сном — всё приходишь к именно этому выводу. Из-за случайных отрывков фактов из глубокого прошлого остаётся неприятное ощущение. Вообще, точно так же в криминалистике говорят про… — О боги…! — вырвалось посреди ночи вслух с новой, стотысячной окраской беспокойства и пронизывающей горести. … В криминалистике так говорят про пороховые газы. Они вспоминаются, потому что зачастую это неплохая метафора для таких обречённых душ Токио, как у Инуи. Метафора для мыслей по типу «я не виноват!», за которыми неизбежно пойдут вопросы самому себе о нелицеприятном обратном. Те же факты, скрываемые подсознанием, и не знаешь, во благо ли это делается. Нынешние восклицания уже никого тревожного не разбудят, даже силой мысли, будьте все лженауки неладны. О таком исходе Сейшу и не думал, ведь какой-то мизерный блондин-наполовину калека ни на что невообразимое не был способен, и он, как сам себе твердил, «прекрасно это понимал». Днём в помещениях и по ночам не в одиночку нельзя было давать волю чувствам, подпитываемым обострённой психосоматикой — это его собственное решение когда-то тогда, в подобной ситуации, но даже ночью монотонно повторял себе «Засыпай… чёрт… засыпай, Сейшу…» Понятное дело, будни нынче не несли в себе никакой ценности, но выражалось это только в потускневшем взгляде. Веки для Инупи были почти всегда тяжёлые, но тут дело в другой их роли. Светло-морские глаза из-за них стали выглядеть почти что чёрно-серыми, несмотря на возможное влияние ещё используемого излюбленного взгляда исподлобья, однако использовался он уже, очевидно, из-за бессилия. И так «Нельзя…» повторялось каждый день. Как и почти что слёзные заклинания любимому бывшему напарнику. «Вернись… Узнай где я, тебе же не трудно… Постучи в стекло, когда придёшь… Подойди ближе, посмейся над моим жалким заработком в этой самой дыре… Да-да, я тут и остался. А потом рассмейся мне прямо в лицо, с той издёвкой, которую я полюбил… а я бы взял и заткнул тебя, прямо так. Да, хоть это и неправильно из многих соображений, но мне абсолютно всё равно. Я тоже повзрослел, как ты и просил…» Природа не отвечала, за исключением мелких звёзды, что безучастно помигивали. Коконой бы их не разглядел. «Я Сейшу… а ты ничто и никто иной, как мой Хаджиме. За твоим исключением я каждому вобью это в голову. Только… помоги. Вернись…»