Прав ли суд мой

Трепещет, колеблется на едва ощутимом сквозняке пламя дорогих, воску пчелиного, свечей. Озаряют они горницу Фёдора Басманова – опричника царского, кравчего, любимца да полюбовника. Берёт Фёдор со стола зеркало небольшое, круглое – в оправе драгоценной, со стеклом дорогим, чистейшим, хоть бы и царице впору. Да ежели и подумать – куда более государь его милостью да подарками жалует, нежели царицу Марию Темрюковну жаловал, не столь давно ко Господу отошедшую… Говаривал царь Фёдору нередко: двоих мне в своей жизни истинной любовью полюбить судилось. Тебя, ангел мой содомский, да Настасью мою покойную. К Марии была страсть по первости, не скрою, да страсть лишь блудная, похоть единая. А коли похоть да без любви истинной, чистой, душевной – ненадолго той похоти хватает, это я уж верно изведал. А тебя, Федюша, не разлюблю никогда, тебя полюбил всем сердцем, как первую свою царицу любил, такую любовь и сам захочешь – а из сердца не вырвешь… Улыбался Фёдор в ответ на слова те, ластился к Иоанну. И зачем же, говорил, царю, тебе любовь свою ко мне из сердца вырывать? Здесь я, подле тебя, и помирать не собираюсь, и не предам вовек… а что грех содомский, так сам же ты мне сказывал: не попам тебя, государя всея Руси, судить, а Господь уж как-нибудь да простит… Улыбался, Фёдора слушая, Иоанн, ласкал да целовал его, вновь на меха шелковистые на постели царской опрокидывал. Новыми подарками одаривал. Чего ещё от жизни желать, казалось бы… Смотрится Фёдор в зеркало. Поворачивает его так, чтоб лучше видно было; встряхивает головой, заставляя серьги в ушах зазвенеть, каменьями драгоценными жарко вспыхнуть. Поправляет завиток вороново-чёрных кудрей, убирает за ухо. Красив, чего уж там. Сам видит, сам знает, что красив. И скоро уж как пять лет при государе, а всё ещё молод, щёки даже от бритья не загрубели – нежные, чистые, как у девицы на выданье… За то Иоанн и любит. За красу, да за ответную любовь, да за верность, кою в сердце Фёдора видит. Верность… Вздыхает Басманов. Хмурится слегка, в зеркало глядя. То ли свет так падает, то ли наваждение дьявольское. А только смотришь вот так вот, бывает, – и то ли твоё лицо в зеркале, то ли уже и не твоё вовсе. Те же черты, та же краса – а только… Водой святой, что ли, зеркало-то это протереть. Авось и наваждение сгинет, мерещиться перестанет. Но зеркало протереть можно – а вот душу свою никакой святой водой не омоешь. От скверны, от сомнений, от пятен крови чужой не очистишь. Вспоминается Фёдору… «Ты скажи!» – нависает над ним царь, смотрит прямо в душу очами тёмными, глубокими, огненными. «Ты скажи: прав ли суд мой?». «Прав…». Искренне тогда Фёдор ответил, царю в глаза глядя. Из глубины души слово вырвалось. И увидел Иоанн искренность его. Заглянул в душу, насквозь её взором пронзил. После того и полюбил. А Фёдор его – ещё раньше. Верил, всей душою верил; как не верить государю русскому, государю возлюбленному? Как не верить в праведность суда его? «Ты скажи: прав ли суд мой?..». Не спрашивает его более об этом Иоанн. Никого более не спрашивает. Нет более в душе царёвой колебаний. Нет сомнений в деяниях своих. И хорошо, что не спрашивает. Что теперь-то Фёдор ответил бы – коли спросил бы его государь? Сумел ли солгать бы, в глаза царю глядя? А коли не сумел бы… А коли отмолвил бы, как и в тот раз, то, что думает, что на душе лежит… Вздрагивает Басманов при этой мысли. Мороз по спине его проходит. Лицо Малюты Скуратова некстати в памяти всплывает: огненно-рыжая борода, острые голубые глаза. Нет жалости в глазах тех; никогда не было. Как никто лют Скуратов к изменникам государевым. К тем, на кого перст Иоанна укажет. К тем… …к тем, кто Иоанну не угодит. Верил Фёдор царю, ой как верил… Верил. И – верен был. Верен и сейчас. Предать государя своего – как можно?! Не пёс он поганый. Не изменник, как князь Курбский. «Ты скажи: прав ли суд мой?..». Но… Страшно в зеркало смотреть. Будто не он уже там. Будто демон адский, обличие его принявший. По локоть алы руки демона того от крови людской, и смеётся он, убивая, и рад повеления царские жестокие исполнять… Не он это. Не Фёдор Алексеев сын Басманов. Иной кто-то. Зла исполненный да скверны. А всё же… …всё же – он. «Ты скажи: прав ли суд мой?..». Вновь берёт Фёдор зеркало. Смотрится в него, отражению своему в глаза глядит. Синие, красивые, чёрными ресницами обрамлённые… Часто царь говорил: очи твои с очами Анастасии моей схожи… Ой, схожи ли. И руки по локоть в крови, и в душе пятна чёрные, не отмыть их, после смерти перед Судией Высшим очей не поднять… И вовсе не потому, что греху содомскому подвластен. Содомский грех – блуд токмо; блудом мало не всякий мирянин грешен, да и иноки частенько. А вот иное… Крепче сжимает Фёдор ручку зеркала. Будто рукоять сабли; так, что пальцы белеют. – Неправ твой суд, царю, – произносит тихо, и внутри всё от слов собственных холодеет. – Неправ.