«Пристегните ремни, мы входим в зону турбулентности»

labrinth — mount everest

— Здравствуйте, — приветливо улыбается своими белоснежными зубами Пак Чимин, коротко кланяясь входящим пассажирам. Он и его напарница стоят у входа в самолет, приветствуя поднимающихся на борт людей. Девушка по имени Соён одета в черное платье чуть ниже колена, что подчеркивает ее длинные ноги, одну из которых она слегка выставила вперед, выпрямив спину. Роста она такого же, что и Чимин, но выглядит чуть выше из-за каблучка ее лакированных черных туфель. Темно-каштанового цвета волосы убраны назад в аккуратный пучок, а руки, сдержанно сложенные перед собой, обтянуты белоснежными перчатками. На Чимине же классический мужской костюм их авиакомпании: узкие брюки, доходящие до щиколоток, лаковые черные лоферы, белая, идеально выглаженная рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц, между которыми застрял маленький бирюзовый кулон на золотой цепочке, и, конечно же, пиджак со значком авиакомпании в виде колибри, — такой же и на груди у Соён закреплен. Руки Чимина так же перетянуты белыми перчатками, но первое, что бросается в глаза после их ослепительных улыбок — это красивые тоненькие шарфики, кажется, сшитые из настоящего шелка. Цвета они приятно мятного, а на самой ткани изображены те самые колибри, которые и являются символом компании. Даже несмотря на ветреность открытого пространства, шоколадного цвета волосы парня так аккуратно уложены: с одной стороны заправлены за ухо, а со второй приподняты у корней челки. Они так дивно переливаются в лучах утреннего солнца, что кажется, словно тот самый дорогой шелк. Бортпроводники одеты с иголочки, невозможно придраться к их внешнему виду, волосы уложены безупречно, одежда отглажена, а лица так и сияют свежестью и бодростью, даже несмотря на ранний подъем в пять утра. Они обязаны так выглядеть — внушать чувство покоя, сеять доброту и легкость в сердца пассажиров, часть которых наверняка боится летать. — Добрый день, — улыбается девушка. — Добро пожаловать на борт, — вторит за ней Чимин уже следующей группе пассажиров. — Приятного полета. Они обязаны быть приветливыми, даже если большая часть людей вовсе их игнорирует, продолжая смотреть в свои телефоны или, еще хуже, смерять презрительным взглядом, будто они какой-то жалкий обслуживающий персонал. Ничего, Чимин привык к такому отношению, особенно со стороны клиентов их компании. Ведь билеты тут стоят выше среднего, полеты международные, еда и комфорт даже в экономе на порядок лучше, чем в других авиакомпаниях, вот люди и задирают нос, словно они лучше Чимина и Соён. Бортпроводники продолжают улыбаться всем без исключения, кому-то — искренне, а кому-то — не очень. В любом случае они выполняют свою работу, за которую им платят действительно большие деньги. Да и попасть в эту компанию невероятно сложно, поэтому они и держатся за свои места, создавая внутри себя надежную крепость из терпения, понимания и уважения даже к тем, кто этого не заслуживает. Чимин провожает взглядом последнего пассажира и рефлекторно щурится, когда видит черный лексус вдалеке. Кажется, он знает, чья это машина. Пусть они и в Стамбуле сейчас, где делают пересадку из Сеула в Афины, но автомобили, которые арендует тот особенный пассажир в этом самом тонированном лексусе, он узнает из тысячи. Слишком хорошо выучил вкус своего начальника. — Господи, это он? — тихонько шепчет Соён, чьи уголки губ медленно опускаются. — Да, просто продолжай улыбаться, — быстро отвечает Чимин, улыбка которого ни на секунду не теряется, а наоборот, еще выше приподнимается, когда парень видит, как водитель открывает заднюю дверь и оттуда выходит высокий мужчина, чье крепкое тело прячется под хорошо сидящем на нем дорогом костюме. Его зовут Ким Намджун. Мужчина, которому в этом году исполнилось сорок, а он выглядит не старше тридцати. Владелец компании Luxe Airlines, той самой, в чью черно-мятную форму одеты Пак Чимин и Ким Соён, стоящие на трапе. Этот безусловно красивый, но куда важнее, весьма умный и успешный бизнесмен, владеющий миллиардами долларов, постоянный гость обложек журналов, газет, новостных лент в социальных сетях по одной заурядной причине — ни разу не был женат, ни разу не был замечен ни с кем: ни с женщинами, ни с мужчинами. Хотя Намджун будто и не скрывается даже, наверное, СМИ не туда смотрят, вот и все. Их совсем не волнуют безупречные самолеты Кима, его финансы и успехи в бизнесе, как обычно, желтую прессу интересует чужое нижнее белье. Конечно, всех терзает вопрос: как же такой богатый владелец компании, которой больше ста лет, все еще ходит без кольца на безымянном пальце. Всем любопытно, как же его отец — сын основателя компании — подобное допускает. И у Намджуна есть объяснение. Он бы и не скрывался, но его настоятельно попросил тот, кого искренне любит. Мужчине плевать, что там про него будут писать жалкие газетенки, ему плевать, что будут писать про его любимого, потому что таких глупых журналистов, смеющих вякать в сторону его партнера, он сразу же проглотит и не подавится. Но больше личной жизни сорокалетнего миллионера всех интересует: как же забрать себе такого высокого, завораживающего своими драконьими глазами, смотрящими с блеском только на одного единственного человека, с накачанным телом, поразительно прокачанным умом, огромными финансами и, скорее всего, членом. Для каждой девушки и парня, которые хоть как-то связаны с Ким Намджуном, тяжелейшее испытание — покорить его сердце. А кому-то даже и стараться не пришлось. Кто-то одним своим существованием поставил на колени того, кто на эти самые колени ставит десятки людей ежедневно. — Здравствуйте, — Соён и Чимин одновременно приветствуют директора, низко кланяясь ему. И только девушка это делает от какого-то надуманного страха. Ким Намджун не уволит за то, что на него как-то косо посмотрели, он не такой высокомерный идиот. Но он уволит за грязные перчатки, пятнышко на туфлях, складку на одежде, и тем более, за отвратительную работу. — Глаза на меня, — негромко, но требовательно приказывает мужчина, ожидая, когда его работники выпрямятся и взглянут на него. Намджун расслабленно запускает одну руку в карман своих брюк, с восхищением разглядывая внешний вид бортпроводников, пока за его спиной на лестнице стоит помощник и телохранитель. Он опускает глаза сначала к туфлям девушки, оценивает ее сдержанную, но красивую позу длинных ног, не задерживается на ее фигуре, чтобы не смущать, быстро пробегается взглядом на наличие каких-либо недочетов на ее форме. Мужчина смотрит выше и цепляется за значок мятного цвета колибри на груди, который лишь на миллиметр отходит от нормального положения. Намджун расслабленно тянется к значку и аккуратно его поправляет. — Превосходно выглядите, — он по-доброму делает комплимент Соён, дабы немного расслабить ее, чувствуя, как девушка вся сжалась, хоть и продолжает тянуть спину и губы в фирменной улыбке. — Вы свободны. Пожалуйста, пройдите к пассажирам и узнайте, не нужна ли им помощь. Соён кланяется и делает, что велено, скорее убегая в самолет. Ким Намджун не ее клиент, так что ей повезло, что обслуживать его не придется, вероятно, он и не подзовет ее к себе в течение всего полета. У мужчины есть один личный бортпроводник, которому выпала участь продолжать стоять перед директором. Вот только этот самый бортпроводник так и дает понять, что не рад видеть здесь Намджуна. — Красивый кулон, — хмыкает директор. Его взгляд меняется сразу же, как только Соён уходит. Если на нее он смотрел профессионально, как на личность и своего сотрудника, то на Чимина он смотрит совсем не с профессиональным восхищением. Парень в драконьих глазах видит влюбленность, смешанную с голодом и щенячьим восторгом, и все это перекрыто дешёвой, трескающейся по швам маской отрицания. — Кто-то подарил? — Да, любимый сделал подарок, — Чимин, в отличие от Намджуна, смотрит исключительно в глаза директора, поза у него ни на миллиметр не меняется, он все так же держится по уставу: с прямой спиной и сложенными перед собой руками в перчатках. — Надеюсь, этот любимый не с работы. Не терплю служебные романы. — Не думаю, что нас можно назвать коллегами. Несмотря на мое постоянное пребывание в небе, я, по сравнению с ним, все еще весьма приземленный человек, — Пак позволяет себе чуть прищуриться и заулыбаться уже не так, как другим пассажирам. Губы его перебираются в лисью хитрецу, становясь пухлее обычного. — У меня на это другое мнение, — усмехается Намджун, облизывая и закусывая краешек нижней губы. — Я бы с радостью послушал Вас, господин Ким, но задерживать пассажиров и пилотов — вопиющая бестактность, — Чимин двумя пальцами приподнимает рукав пиджака, чтобы бегло взглянуть на часы. — Я буду в Вашем распоряжении после взлета, а сейчас прошу пройти на борт. Добро пожаловать домой, — и снова лисье соблазнение он меняет на рабочее дружелюбие, указывая ладонью на вход в самолет. Намджун лишь улыбается, а восхищение в его глазах растет в геометрической прогрессии. Приятно видеть таких стойких сотрудников, которых не проймешь лестью и дешевым флиртом. Мужчине даже как-то грустно. Будь он на своем джете, его бы ждали столько, сколько нужно, будь Чимин его личным стюардом, он бы говорил с ним на трапе или на борту самолета столько, сколько посчитает нужным. Увы, этот самолет пусть и принадлежит ему, но сотни пассажиров заплатили не за то, чтобы богатый бизнесмен ради своих прихотей задерживал их. Ким проходит мимо, но в последнюю секунду все же не удерживается и поправляет и так идеально сидящий на лебединой шее шелковый шарф. И если в ситуации с Соён он поправлял птицу так, чтобы пальцы не прикасались к ее груди, то с Чимином он позволяет себе нарушить чужое пространство и провести подушечками по бархатной коже на открытом участке между ключицами. Пак удерживает эту рабочую невозмутимость, но мысленно умоляет себя не выдохнуть горячий, скопившийся в груди воздух через приоткрытые полные губы. И, к счастью, Намджун не видит табун пробежавшихся по спине парня мурашек, которые перебрались к рукам, груди и упали к животу, едва задев паховую зону. Чимин даже немного злится, что одно короткое прикосновение теплых пальцев способно выбить его из профессиональной колеи. За Намджуном следует его помощник в брючном костюме и с дипломатом, телохранитель, а уже за ними заходит и сам Чимин, выдохнув и просверлив недовольным взглядом затылок своего директора, направляющегося в салон первого класса. Стюард очень быстро приводит расслабившийся, вспыхнувший страстью рой мыслей и вспоминает, что он, вообще-то, обязан пойти и помочь своей напарнице, узнать, не нужна ли пассажирам помощь с их ручной кладью, настройкой кресел и поиском своих мест. Про Намджуна лучше пока что забыть, к нему он вернется, когда поможет сначала эконом-классу и бизнес-классу. Ему даже отчасти жаль, что по их договоренности с Соён именно он должен обслуживать первый класс. Девушка сама об этом попросила, дабы не чувствовать на себе эти мерзкие взгляды некоторых мужчин, не терпеть чужие прикосновения. В остальных классах пассажиры попроще, не такие нахальные, не такие бестактные и не такие избалованные. Вероятность того, что к Чимину будут приставать, сводится к минимуму, да и он бы не согласился, если бы не мог психологически с этим справиться. А пока, закончив с помощью пассажирам на борту, Чимин обходит первый класс, проверяет, никому ли не нужна помощь, с Намджуном не сталкивается, потому что тот пожелал сразу же закрыться за перегородкой со своим помощником и приступить к решению рабочих вопросов. — Дамы и господа, — разносится через динамики на английском языке голос Чимина, — добро пожаловать на борт рейса LA7 из Стамбула в Афины. В воздухе мы окажемся через семь минут, поэтому просим вас проверить, закреплена ли ручная кладь, убедиться, что ваши столики находятся в вертикальном положении на время взлета, и пристегнуть ремни безопасности, — стюард делает паузу в несколько секунд, чтобы дать себе время набрать воздуха в легкие и предоставить возможность пассажирам среагировать на его просьбы, затем продолжить свою четкую и заученную речь. Он даже и не знает, что где-то там, в первом классе, в эти секунды один особенный для него пассажир попросил замолчать своего помощника и внимательно прислушивается к нежному голосу в динамиках. — Курение в салоне нашего самолета запрещено. Пожалуйста, отключите все электронные устройства: часы, телефоны и ноутбуки, — он снова делает паузу и отстраняет на пару сантиметров телефон, в который говорит, от своих губ, чтобы взглянуть на пассажиров и удостовериться, что хоть кто-то все же выполняет его просьбы. — Спасибо, что выбрали Luxe Airlines! Приятного полета! — Чимин вешает трубку телефона обратно и снова проверяет часы — до взлета осталось пять минут. Стюард доходит до кабины пилотов и получает от них сигнал готовности жестами через окошко двери. Он возвращается обратно в салон к пассажирам и занимает место рядом с Соён, пристегивая ремень. В овальном окне самолета он видит, как все рабочие машины уезжают далеко-далеко, слышит, как двигатели начинают шуметь, и чувствует, как самолет трогается, набирая скорость на взлетной полосе. Все это привычно для Пак Чимина, он стюардом работает уже три года, начав карьеру с двадцати лет. Раньше подрабатывал бариста и фотомоделью, а теперь не может представить свою жизнь без путешествий и полетов. Не может представить себя без этой униформы, которую он не сразу надел, а лишь два года назад, когда из маленькой компании, летающей только по внутренним рейсам, его бессовестным образом забрал один очень предприимчивый мужчина, сделавший Чимина бриллиантом не только в своем рабочем коллективе, но и в своей жизни. Да и эту униформу парень выбирал совместно с дизайнером — подарок от любимого на день рождения. Коллеги, конечно же, не знают, кто на самом деле стал инициатором смены имиджа. Взлетел самолет, как и всегда, без сюрпризов. Теперь Соён и Чимин могут отстегнуть ремни и продолжить делать заготовки еды и всех комфортных благ для пассажиров. Пак идет в кабину между бизнес-классом и первым классом, подготавливая для клиентов начищенные до блеска бокалы и несколько бутылок шампанского — это единственный алкоголь, который доступен в самолете и только для этих двух классов. На столик он ставит заранее приготовленные орешки в серебристых блюдечках, несколько десертов для желающих на белых минималистичных тарелках, маленькие вазочки с ягодами и фруктами. Лететь немногим больше часа, поэтому вряд ли кто-то захочет плотно позавтракать, но даже на такой случай у них есть заготовки блюд. Пока Соён обслуживает пассажиров эконом-класса, предлагая им горячие и холодные напитки, выпечку, соленые и сладкие закуски, Чимин тоже предоставляет выбор остальным пассажирам что-нибудь выпить или перекусить. В основном в бизнес-классе и в первом классе люди довольно занятые, а еще почти никто из них не отключил мобильные телефоны и ноутбуки, как было сказано, продолжая работать и с кем-то созваниваться. Некоторые из них лишь отмахиваются от стюарда, требуя не мешать, кто-то вовсе не замечает его, а лишь что-то мычат под нос на вопросы парня, продолжая задумчиво смотреть в экраны гаджетов, ожидая свой заказ. Редкий случай, когда в этих классах можно встретить людей, просто смотрящих в окно, расслабляющихся и приветливо улыбающихся. — Шампанского? — с доброй улыбкой на устах интересуется Чимин, подходя к двум пассажирам первого класса, сидящим в импровизированной гостиной, в креслах между невысоким круглым столиком. — Да, пожалуйста, — отвечает один из мужчин, отвлекаясь от разговора со своим собеседником. Чимин, беря бутылку шампанского, объятую в тканевой салфетке у горлышка за дно, не спеша наливает искрящуюся жидкость в фужер. — А Вы чего-нибудь желаете? — передавая бокал, обращается стюард ко второму, вальяжно сидящему в кресле мужчине, который без стеснения, с прищуром рассматривает Чимина, покачивая носком своих блестящих туфель. — У вас есть мороженое? — Конечно. Какое Вы бы хотели? У нас есть стандартные вкусы: ваниль, шоколад, клубника, простое молочное мороженое. Но я могу добавить сироп, фрукты или ягоды по Вашим предпочтениям, — бодро перечисляет Пак, держа уже освободившиеся от перчаток ладони сдержанно перед собой, слегка наклонившись к пассажиру, на котором тонкая, расстегнутая на верхние пуговицы рубашка с закатанными до локтей рукавами. — Добавь туда себя, пожалуйста, — игриво просит мужчина, подмигивая Чимину. Стюард же в свою очередь ничуть не удивляется такой просьбе, продолжая приветливо улыбаться. — К сожалению, такого ингредиента у нас не предусмотрено, — ну а что ему еще сказать? Грубить не выйдет, как бы сильно он ни хотел послать этого клиента, пожирающего своим липким взглядом уже не первую минуту. Поэтому Пак действует по уставу, решая проблему мирно. — Для мороженого у нас предусмотрен ликер, если предпочитаете что-то особенное. Или же, если позволите, я могу подобрать для Вас индивидуальный набор вкусов, — предлагает свой вариант развития событий. Такие люди, как этот мужчина, вечно хотят то, чего нельзя, чего-то не такого, как у всех, вот Чимин им и предлагает. Себя давать всем подряд он не может, не хочет и не собирается, но может постараться выполнить ту часть работы, которая, вообще-то, не входит в его перечень услуг. Он мог бы остановиться на варианте тупого повторения вопроса, пока ему не дадут конкретный ответ, чего же желает мужчина, не выдумывать какие-то другие пути решения проблемы, не предлагать что-то, чего нет в меню, и занять позицию «что есть, то и жри», но он все же любит свою работу и людей. Даже вот таких невоспитанных. — Добавь в молочное мороженое ликер и каплю своей любви, — продолжает мужчина и тянется к столику, на котором лежит бумажник. Он достает пару купюр номиналом каждая по сто долларов и протягивает их Чимину. — Еда входит в стоимость Вашего билета, — не глядя на деньги, объясняет стюард. — Это плата за твою красоту и возможность тобой любоваться, — настаивает мужчина, держа небрежно сложенные вдвое купюры между пальцев. — Благодарю Вас за комплимент, — сдержанно улыбается Чимин, которого такие слова совершенно не трогают, он и так знает о том, что красив, и его лицо уж точно не стоит двух сотен долларов. Есть человек в его жизни, который оценивает всего парня целиком примерно в бесконечное число нулей с единицей в начале. — Моя работа тоже оплачивается, и внешний вид входит в обязанности. — А с тобой сложно, да? — усмехается пассажир, кажется, расстроенный тем, что Чимин не ведется на эту дешевую лесть. — Не заставляй меня ждать, я хочу скорее увидеть тебя вновь, — подмигивает и возвращается к разговору с собеседником, который все это время совершенно никак не реагировал на такое отношение к стюарду. Чимин кланяется, но этот жест воспитанности улетает куда-то в бездну игнорирования со стороны пассажиров, и уходит вместе с самолетным сервировочным столиком обратно в кабину бортпроводников. Его настроение совершенно никак не изменилось после разговора с этим клиентом, он лишь может мысленно вздохнуть и принять тот факт, что с этим рейсом ему повезло чуть меньше, чем с прошлым, где таких клиентов, к счастью, не было. В любом случае, он никогда всерьез не жалел о том, что взял ответственность на себя за эти классы и его доброй, светлой и чистой душой напарнице не приходится слышать всю грязь. Да и мысли о бессовестном клиенте очень быстро развеивает Намджун, с которым Чимин сталкивается в коридоре. Тот шел как раз со стороны уборных возле кабины бортпроводников. — Все в порядке? — останавливается директор напротив стюарда, оставляя расстояние длиною в этот столик на колесиках между ними. — Конечно! — искренне улыбается и честно отвечает Пак. — Вам что-нибудь принести? Или, быть может, шампанского? — указывает ладонью на бутылку. — Ты же знаешь, я это не пью, — хмыкает Ким, надменно смотря на бутылку дешевого, на его взгляд, алкоголя. — Знаю, но уточнить — моя обязанность. — Ты так и нарываешься на премию и мою похвалу, — улыбается Намджун, просовывая руки в карманы своих брюк. А Чимин тем временем смотрит по сторонам и за спину, наклоняется чуть вперед, вставая на носочки, опираясь на ручку столика, шепчет: — Хорошие мальчики всегда жаждут похвалы от своих папочек, — и со своей разрывающей все цепи Кима игривой улыбкой попадает точно в цель, замечая, как кадык мужчины предательски дергается. Добить решает своими лисьими глазами, которые так невинно хлопают кукольными ресницами. — Ты договоришься, — хрипит Намджун, нервно усмехаясь, чувствуя, как кровь начала бурлить по венам. Забавно: одному далеко за двадцать и он готов стонать от прикосновений любимых пальцев, а второму всего-то через двадцать лет на пенсию, а он возбуждается от этого мальчишки по щелчку, реагируя на один только сладкий голос, который ночами обожает слушать и заставлять срываться на крики, реагируя на эти чарующие хитренькие глаза и полные губы, покрытые блеском, словно сиропом, который так и манит слизать до последней капли. Все эти аппетитные десерты на тарелках меркнут, по сравнению с красотой и вкусом этих самых губ, о которых Намджун мечтает мучительно долгие дни. — Надо будет промыть твой рот. — С мылом? — включает дурачка Чимин, задирая свои густые брови, продолжая хлопать глазами так невинно. — Не совсем, но тоже белое, — смеется Намджун и отходит в сторону, чтобы у стюарда была возможность проехать дальше по коридору. — Я приму все, что Вы мне дадите, господин Ким, — шепотом бросает через плечо, оставляя мужчину со своими первыми зачатками возбуждения. Чимин, зайдя в комнату бортпроводников, открывает бутылку сливочного ликера, поливая им дно креманки, заполняя ее на пару миллиметров, достает из холодильной секции небольшую железную банку с мороженым, опуская молочные шарики в светлого цвета алкоголь. Он бы добавил тертый шоколад сверху или какие-нибудь ягоды, но, во-первых, у пассажира может быть на что-то из этого аллергия, а во-вторых, стараться для такого невоспитанного клиента не очень-то и хочется. Но Чимин все же вытирает края креманки салфеткой, приводя в порядок десерт. Ставит на железный поднос вместе с чистым, сложенным в квадратик маленьким полотенцем и кладет на него длинную ложку для мороженого с выгравированной колибри на конце. Чимин себя не заставляет долго ждать, возвращается к пассажирам совсем скоро, уверенно держа в одной руке поднос. Вернувшись к той самой гостиной посреди корпуса первого класса, он застает уже одиноко сидящего, смотрящего в сторону окон того самого мужчину, который сделал особенный заказ. — Ваше мороженое, — бортпроводник привлекает внимание, наклоняясь к столу, ставя на край поднос, чтобы с него все перенести на столешницу. — Поухаживаешь за мной? — мужчина, сидящий до этого в кресле нога на ногу, опирается двумя стопами и разводит колени шире, пальцем показывая на полотенце. — Конечно, — беспрепятственно соглашается стюард, снова даря свою солнечную улыбку. Он наклоняется к сложенному полотенцу, тянет его за уголок и встряхивает, чтобы плавно опустить ткань на бедро мужчины. Чимин вдруг замечает краем глаза стоящего почти в конце коридора Намджуна, которому, видимо, не сидится на своем месте. Ким опирается локтем о свободное кресло и не сводит взгляда со стюарда, поднося к губам край стакана с водой. И лучше бы Пак был сосредоточен на работе, а не пялился в ответ на директора, ведь тогда бы не проморгал момент того, как его запястье оказывается в кольце сильных пальцев. Пассажир вдруг тянет его за руку и хватает за кончик свисающего шарфика, заставляя Чимина нагнуться и оказаться в непозволительной близости с чужим лицом, чувствуя на своей коже жар постороннего дыхания. — Знаешь, я ведь не ем сладкое, но твои губы так и манят меня впиться в них, — шепчет мужчина, удерживая сопротивляющегося Чимина за шелковую ткань, сдавливающую шею. — Прошу Вас, не заставляйте меня звать пилота. Полиция Афин будет ждать Вас сразу же, как мы приземлимся, если Вы продолжите это делать, — Чимин не угрожает, его голос спокойный и ровный, а в душе нет места для тревоги. Он привык, за его три года работы на авиалайнерах были ситуации и похуже. Его не раз домогались куда жестче, чем сейчас, позволяя себе затаскивать стюарда в уборную и не давать выйти. С такой работой Пак перегорел в своем страхе на годы жизни вперед, теперь просто действует по выученной схеме, зная, что пассажир будет наказан за такое. Ему бы очень не хотелось доводить все до полиции, а убедить мужчину просто отстать от него и позволить продолжить работу. Чимин согласен простить и забыть обо всем, если его сейчас просто отпустят, но, кажется, этому пассажиру сегодня крупно не повезло. Мало того, что на этом же рейсе летит владелец всего, что окружает этого бесстрашного глупца, так он еще и посмел тронуть того, за кого Намджун не прощает никогда и ни при каких условиях. Чимин поглядывает боковым зрением, как с левой стороны на них движется высокая фигура в черном костюме, и решает руку, которая упиралась в спинку кресла пассажира, выставить вбок, давая понять Намджуну, чтобы он не подходил и дал стюарду самому решить проблему. Из-за отсутствия опоры парня утягивают еще ниже, почти вовлекая в неприятный для него поцелуй. Пак успевает ухватиться за руку клиента, которой тот душит его, чтобы окончательно не упасть в объятия, и молится, чтобы Намджун уже шел быстрее. Этот идиот совершенно не хочет слушать бортпроводника, его не пугает быть задержанным полицией чужой страны, он думает только своим членом в штанах. Намджун успевает вовремя, ударяя ребром ладони прямо по запястью мужчины, слыша шипение с его стороны, освобождая своего сотрудника из лап этой мрази. Чимин отшатывается назад и оглядывается по сторонам. Пассажиры, которым до этого было абсолютно плевать на проблемы стюарда, теперь вдруг начали вертеться по сторонам и пытаться понять, кто же это вскрикнул на весь салон и что вообще произошло. В этом вся суть человеческой натуры — если бы Чимина убивали или насиловали прямо на этом столике, по всей видимости, никто бы не помог, пока он не закричал бы. И то кричать бы пришлось «пожар», а не «помогите», иначе в случае второго варианта никто бы не шелохнулся. Всем ведь важна своя жизнь и безопасность. Но Пак никого не винит, а скорее приходит в себя и летит по всему самолету к кабине пилота, пока Намджун не устроил мордобой. — Ты кто такой, блять?! — хватаясь за свою руку, пассажир вскакивает с места, испепеляя злобными молниями Намджуна, в котором злости не меньше, но он ее старается не показывать. — Директор Luxe Airlines. Еще раз увижу, как ты прикасаешься к моим сотрудникам, я тебя вышвырну из моего самолета прямо на высоте в десять тысяч метров, — конечно, фактически такая угроза невыполнима, но Намджуну кажется, что его злости хватит на то, чтобы действительно выкинуть за борт этого мужчину. — Этой бляди место среди элитных проституток, а не в самолете. Ты его специально нанял, чтобы он тебе дополнительную прибыль приносил своей задницей? — усмехается бессовестный человек, чье поведение больше похоже на животное. Хотя даже они ведут себя спокойнее и приличнее. Намджун долго не отвечает, все смотрит на эту мерзкую ухмылку твари, что посмела не только тронуть его уязвимое место, так еще и ядом своим пытается запрыскать чистого и непорочного Чимина. Уж Ким-то знает о том, какой его парень на самом деле, он предельно далек от тех, к кому его пытаются приписать сейчас. Он может шалить и флиртовать, но только с одним конкретным человеком, только с ним Чимин бывает раскрепощенным и смелым, но все это, что называется, личная жизнь, которая никоим образом не касается таких вот ублюдков, как этот пассажир, которого обслуживать больше нет никакого желания. Более того, стюард повода не давал, чтобы к нему так относились, а если бы даже и давал повод, то ни один человек не смеет нарушать личное пространство другого без разрешения. Вот и Намджун стоит, думает: этот мужик обязательно полетит в черный список компании и больше никогда не сможет летать их самолетами. Но достаточно ли директору этого? Такое ненормальное желание появляется врезать со всей дури и размозжить пол-лица свинье, перед которой тут прыгали, скакали, улыбались и были максимально вежливыми, а он смеет так себя вести. Жаль только, когда он все же замахивается, его локоть перехватывают. — Господин Ким, позвольте мне разобраться с проблемой, — настаивает один из пилотов, пришедших на зов о помощи стюарда, что стоит в сторонке. Намджун последний раз смеряет недовольным взглядом пассажира, позволяет Чимину схватить себя за руку и увести подальше от конфликта, предоставив эту проблему пилоту. Вообще-то, такие происшествия должны решаться бортпроводниками, все же они следят за порядком, но в ситуации особо буйных пассажиров, находясь в воздухе без охраны и полиции рядом, только пилоты могут помочь, да и Чимин не похож на того, кто способен сломать нос с вертушки. Не похож, но им он и является, правда, для окружающих это секрет, и применять свои навыки парень не собирается.

gesaffelstein, the weeknd — lost in the fire

Пак вместе с Намджуном скрывается за раздвижной дверью служебного помещения бортпроводников. Чимин выпускает ладонь мужчины и открывает дверцу с зеркалом одного из шкафчиков. Он пальцами отодвигает край шарфика, чтобы взглянуть, не остались ли какие-нибудь следы, потому что фантомная боль все еще четко ощущается. Стюарду кажется, словно его кожу до сих пор стягивают, а воздух продолжают перекрывать. — Сука, — ядом плюется Намджун, отвлекая своего сотрудника от зеркала. — Посмел к тебе притронуться, — он подходит на пару шагов ближе к разворачивающемуся Чимину, опуская глаза на его шею. Пальцы сами тянутся к краям шелковой ткани, развязывая ее. Он так бережно и любовно проводит подушечками по кадыку, поднимаясь к покрасневшим жилам. — Он ответит сполна за свое преступление. Обещаю. — Зачем ты вмешался? Я же попросил тебя держаться в стороне, — Пак нехотя перехватывает чужое запястье, через силу останавливая эти приятные поглаживания. — Не мог просто стоять и смотреть, как моего мужчину унижают и делают больно, — Намджун грустно приподнимает уголки губ, легонько отталкивая от своего запястья удерживающую руку, продолжая водить по шее, дотрагиваясь до нее и второй ладонью, теперь уже мягко обнимая и согревая тонкую карамельную кожу. — Это моя работа — решать конфликты. В следующий раз не помогай. — В следующий раз я бы хотел, чтобы ты полетел на моем джете. Не хочешь в роли второго пассажира, тогда будь хотя бы в роли моего личного стюарда, — Намджун оказывается непозволительно близко, притягивая ладонями, удерживающими сильную шею, Чимина к себе, наклоняясь к его губам, но не вовлекая в поцелуй, а лишь подразнивая своим дыханием и едва ощутимыми прикосновениями собственных губ о полные и такие манящие. — Мы уже говорили об этом. Перестань специально летать на моих рейсах, перестань просить меня быть твоим личным стюардом, перестань умолять все бросить, — Чимин хотел бы добавить в свой голос строгости, но получается лишь какое-то отчаянное сопротивление, а глаза не могут смотреть в драконьи бездны напротив, рассматривая полные губы мужчины, которые все порываются поцеловать, играют с выдержкой молодого парня. — Перестань указывать мне, что делать, — и Намджун мог бы снова включить свой директорский голос, поменять эти ласковые глаза на серьезные и внушающие страх, но получается так, словно ему не сорок, а всего четыре годика, и его стыдливо отругали, вот и пытается защититься, забавно нахмурив брови. — Хочешь опять поругаться из-за этого? — усмехается Чимин, поднимаясь на носочки, чтобы наконец встретиться с чужими губами и не задыхаться от накрывающих с головой волн неконтролируемого желания. Но его мужчина хитрит, выпрямляет обратно спину настолько же, насколько высоко встает на носки стюард. Кажется, Намджун слышит то ли разочарованный вздох, то ли совсем тихое поскуливание из-за жестоких игр мужчины. — Ругаться не хочу. Тебя хочу, — каким-то возбужденным тоном шепчет директор, облизывая собственные губы. — Не терплю служебные романы, — кривляется Чимин, пародируя голос Намджуна и повторяя фразу, сказанную мужчиной перед взлетом. — Я ведь тебя предупреждал — договоришься у меня, — мужчина едва ли не рычит, дергая Пака на себя за ту самую шею, которая минутами ранее страдала, а теперь кожа под ладонями мужчины словно горит и молит о той ласке, которую так обожает стюард — немного грубой, страстной и доминантной. — Так заткните меня, господин Ким, — ласкает своим игривым голоском желание Намджуна и его огромное возбуждение в натянутой в области паха ширинке. Мужчину долго упрашивать не надо. Он к этим губам мечтал прикоснуться еще тогда, когда сидел в машине и уже издалека видел стоящего на трапе Чимина и его переливающиеся в лучах солнца, жирно намазанные блеском полные губы. Уже тогда Ким рычал в себя от понимания, что его член будто на цепь посадили и отказались кормить любимыми лакомствами в виде горячего рта парня и его аккуратной, очаровательной задницы, которую Намджун обожает долгими ночами трахать до изнеможения, шлепать до отпечатков собственных ладоней, впиваться в нее ногтями и зубами, давая понять каждый раз скулящему под ним Чимину, что он окончательно и бесповоротно принадлежит только одному мужчине. И разве тот против? Он ненавидит, когда его домогаются и открыто заявляют о своих сексуальных желаниях другие люди, этого он не поймет и не примет. Но когда это делает тот, о ком он не может перестать думать, от кого каждый раз сердце взрывается фейерверками, а ноги сами подкашиваются в стремлении упасть на колени и молить о ласке, это становится для него чем-то прекрасным, самым приятным, ведь он любит, а его ответно любят в миллионы раз сильнее. И даже сейчас, когда он на работе, когда в любой момент в незапертую дверь может ворваться кто-нибудь из пассажиров или Соён, Чимин, который солидарен со своим боссом в том, что отношениям не место на службе, теперь готов позволить Намджуну раздеть себя, разрушить весь этот образ идеальности, испортить униформу, помяв ее и скинув на пол. Он беспрепятственно позволяет гулять мужчине по своему телу, ощущая чужие ладони под пиджаком, сжимающие сначала талию, а потом и вовсе опускающиеся к ягодицам, в очередной раз напоминая о том, чье это все. Пальцы Кима так впиваются, что Чимин не удерживает стон в голодном поцелуе, в который его без спроса втянули, пожирая мягкие, сладкие и такие сочные, точно поспевший нектарин, истекающий всеми возможными соками. Намджуну кажется, будто в этот нектарин добавили еще и наркотик или какой-то вкусовой усилитель, иначе никак не может понять, почему именно эти губы — самые особенные, дурманящие и заставляющие быть зависимым — он хочет пожирать сутками напролет. — Закрой дверь, — с трудом вырывается Чимин, жадно вбирая искусанными губами воздух, смотря затуманенным похотью взглядом на мужчину. Ким не удерживает рыка и срывается к двери, через которую они вошли, поворачивая защелку, пока стюард делает то же самое со второй дверью. Он вжимается спиной в пластиковую поверхность, с каплей страха и дикого интереса в сверкающих глазах глядит на подбирающегося к нему по-охотничьи зверя. Чимин цепляет на уста хитрющую улыбку, растягивая свои покрасневшие губы почти до ушей, а глаза его наполняются адским возбуждением и опасной игрой, которую Намджун ненавидит до стирающихся в пыль сжатых от животного желания зубов. И пока тот неспешно подходит, Пак расслабленно тянется к висящим по сторонам шеи краешкам шарфика, снова завязывая его, но уже чуть туже обычного, чтобы мужчина смог увидеть, как кожа стягивается от давления. Пусть директор немного поревнует своего парня к какой-то тряпке, которая может душить Чимина, а Ким сейчас находится слишком далеко и не имеет возможности схватить пальцами эту страдающую еще недавно шею. В руках Намджуна она никогда не была страдающей, а молодой человек никогда не чувствовал настоящий страх, когда мужчина лишал его некоторого количества кислорода. — Ты даже представить себе не можешь, как я скучал, — Чимин слышит в грубом голосе то ли недовольство, смешанное с рычанием, то ли жалкое скуление от отчаяния. И он совсем не замечает, как вжимается в дверь, когда мужчина оказывается слишком близко. Намджун гораздо выше него, раза в два крупнее, поэтому стюард каждый раз утопает в объятиях любимого тела, а его внутренний пугливый кролик весь сжимается, смотря своими большими глазами на опасного волка, надеясь, что тот не раздавит его под собственным, жарящимся от желания телом. — Так покажи мне, у нас есть чуть больше получаса, — с каким-то дразнящим хихиканьем бортпроводник проверяет время на наручных часах, что держатся на тоненьком ремешке. — Думаешь, это удачное время и место? — вздергивает брови Ким, останавливаясь максимально близко к Чимину, вжимаясь в его небольшое тело, рукой придавливая талию к двери, заставляя того практически слиться с поверхностью. Он вынуждает парня высоко задрать голову и смотреть четко в драконьи глаза, второй рукой перекрывая возможность удрать, оставляя свою свободную руку рядом с головой Пака. — Учитывая, как ты кричишь каждый раз, пока я деру тебя, как ты скулишь и плачешь, портя свое красивое личико потекшим макияжем, — Намджун обхватывает напряженную шею стюарда прямо под подбородком, пальцами сжимая челюсть. — Мне кажется, пассажиры не хотят знать о размерах моего члена, о том, какая ты послушная сучка для меня, о том, как тебе хорошо и как бы ты мечтал всю жизнь сидеть на моем лице. — Я всего раз случайно это выпалил, — обиженно дует губы, хмуря свои очаровательные брови. — Ты теперь мне до конца дней будешь припоминать? — Конечно, такие слова дрочат мое самолюбие, — усмехается Намджун и опускается губами к горячему, порозовевшему от стыда лицу парня, проводя медленно от левой скулы к мочке уха, на котором держится маленькая золотая сережка-гвоздик, оказывающаяся во рту мужчины, расплавляясь от влажности и жара. — Раз ты скучал, я бы мог для тебя кое-что сделать, — Чимин облизывает свои пухлые губы, прикрывает глаза от блаженства чужого горячего языка на собственном ухе, покрываясь мелкими мурашками, спрятанными под обтягивающей тело униформой, и трепетно прикасается к паху мужчины, чувствуя, как тот возбужден, как его член, закрытый под несколькими слоями ткани, твердеет лишь от одних мыслей и прикосновений к стюарду, лишь от одной мечты разложить Чимина прямо на поверхности для приготовления еды сбоку от них. — Например? — мужчина знает, к чему клонит его возлюбленный, даже пах специально вперед выставляет, наслаждаясь тем, как короткие чужие пальцы оглаживают внушительный бугорок. — Ты же сказал, что мне надо рот промыть, — невинно хлопает ресницами, разжигая в Намджуне это пламя возбуждения, которое доводит его до адского сумасшествия в зрачках напротив. — Сука, — нервно усмехается Ким и, хватая за шарфик, дергает на себя Чимина, отдирая его от двери, вжимая уже в свое мощное тело. Их губы снова сливаются в слишком грубом, местами болезненном поцелуе, которого стюард не ожидал, если честно. Он постанывает прямо в рот мужчины, впивается одной рукой в его пах, а другой хватается за запястье, душащее его. Не сопротивляется, обмякает в сильных руках Намджуна, позволяя снова терзать себя, как красивую куклу. — Хорошо обслужи меня, и тогда, может быть, я тебя награжу, — одергивает от себя Чимина, который выглядит сейчас таким очаровательно послушным, облизывающим свои покрасневшие губы, на которых поблескивает чужая слюна, а глаза совсем одурманенные, на все согласные. Намджун выпускает Пака и не удерживает в себе смешка от того, как парень покачивается и хватается за стену позади. Мужчина словно через поцелуй ввел ему сладкий алкоголь, от которого тот сразу охмелел, потерял ощущение пространства и времени, превратившись в безвольную игрушку. Чимин старается не тратить драгоценные минуты зря, придерживаясь за бедра Кима, с кружащейся головой опускается на корточки, раздвигая собственные колени, чтобы ничего не капнуло на брюки униформы. Директору так нравится то, что он видит: этот голодный взгляд, трясущиеся от желания руки, что звенят впопыхах пряжкой, дергают за ширинку на брюках дорогого костюма, эти жаждущие губы, по которым Чимин не перестает водить горячим, длинным, розоватым языком. Кажется, будто между ними более нуждающимся выглядит стюард, который любит вечно язвить, показывать свои зубки и делать вид, словно ему совершенно не хочется лишний раз прикоснуться к любимому мужчине. А как только дело доходит до секса, как только Намджун разрешает ему побыть немного главным, так этот гордый парнишка сразу же превращается в самого радостного, изголодавшегося зверька, у которого вместо зрачков в глазах появляются не сердечки, нет, это не про их пару — там появляются большие члены, точные копии того, что теперь с восхищением разглядывает Пак. Член Намджуна высвобождается из ткани брюк и нижнего белья, оказываясь прямиком перед восторженным лицом Чимина. Тот смотрит на орган с искушением, продолжает облизываться и смотреть так, словно перед ним самое вкусное на свете лакомство, которое он когда-либо пробовал. Он даже не замечает, как над ним посмеивается довольный мужчина, заботливо и с такой вселенской нежностью ласкает пальцами правую розовую щеку любимого, пока тот, обхватывая одной рукой член, потирается об него губами и второй щекой, прикрывая глаза, напоминая сейчас такого послушного щеночка. — Постараешься для меня? — Чимин в ответ открывает свои глаза, полные страстной покорности, и кивает, как болванчик. Пак снова проводит языком по губам, чтобы тщательно смочить их и подготовить к безболезненному растягиванию вокруг толстого члена Намджуна. Он неожиданно насаживается сначала полностью на головку, давая себе привыкнуть и мужчине не кончить раньше времени, подразнивая кончиком языка уретру, а затем начинает втягивать щеки, сводя с ума своего директора. Чимин пытается улыбнуться с полным ртом, поджигая в мужчине пожар злости своим поведением. Ким тянет руки к макушке парня, чтобы схватить его за волосы и насадить на всю длину, как Пак тут же отстраняется. — Не смей трогать мои волосы, — недовольно выговаривает стюард, сжимая в ладони, по которой стекают собственные слюни, сочащийся естественной смазкой мясистый член. — Знаешь, как долго я делал укладку? Дотронешься, и я укушу тебя. — Получишь по своим белым зубкам, — усмехается Намджун, похлопывая по щеке недовольного парня. Из них двоих свою угрозу может выполнить только Чимин, уж слишком сильно ему важен свой внешний вид, а еще ведь пассажиров нужно будет провожать, помогать им с ручной кладью, не хотелось бы выглядеть как чучело с торчащими во все стороны прядями. В любом случае мужчина угрозу услышал, принял во внимание, потому схватил парнишку под подбородком и начал подтягивать к члену, требуя продолжить усердную работу, которая так хорошо получается у его подчиненного. Чимин мучить больше не намерен любимого, да и времени на это нет, потому снова вбирает горячую головку в жар своего рта, обнимая пухлыми губами венистый ствол, начиная круговыми движениями языка смачивать член, слизывая солоноватую смазку, попадающую прямо в горло, вынуждающую парня терпеть и не закашливаться. Он делает поступательные движения: то насаживаясь, то снова выпуская головку органа, и с каждым заглатыванием его губы ставят невидимую мокрую отметку все ближе и ближе к основанию и массивным яйцам. С каждым глубоким проникновением большого и длинного члена, Чимин все острее чувствует, как на его горло давит горячая головка, а смазка с нее стекает по всей длине языка, проталкиваясь глубже в глотку. Пак старается не давиться, расслаблять горло, но он уже давно не брал в рот любимый член не менее любимого мужчины, которому готов всего себя дарить каждую минуту своей жизни. Отвык немного, приходится вспоминать, каково это — заполнять свой голодный рот обжигающим стенки, сочным, побагровевшим и всегда до одури настойчивым членом, который, сколько бы Чимин ни тренировался и ни старался, каждый раз с большим трудом помещается. Каждый раз не без кашля, не без стекающей со всех сторон слюны, которую выталкивает половой орган. Каждый раз не без этих маленьких, скапливающихся в уголках преданных глаз, смотрящих только на Намджуна снизу вверх кристалликов слез. И мужчина готов всю Вселенную подарить этому парню за его старания, за его любовь и нежность в каждом своем ласковом прикосновении, в своей жертвенности. Чимин всегда так хорошо старается, не позволяет Намджуну жалеть его, обещает взять полностью всю длину, и ведь берет иногда, слыша эти приятные хвалебные слова, на которые Ким не скупится. — Мой хороший мальчик, — со всей любовью в голосе тянет мужчина, улыбаясь своему парню, трепля его за горячую щеку, с неприкрытым восторгом глядя на эти слезинки. — Ты такой трудолюбивый у меня, такой послушный, — блаженно выдыхает Намджун, когда Чимин снова почти полностью берет член в свой мокрый, мягкий рот. Он слышит, как внизу Пак начинает постанывать от удовольствия, напрашиваясь на еще хотя бы парочку одобрительных слов. — Папочка так замечательно себя чувствует благодаря Чимин-и. И тут проносится по комнатке жалкий скулеж, а стюард начинает ускорять движения головой, помогая рукой, усерднее вбирая твердый, едва умещающийся во рту член. Намджун так редко называет его «Чимин-и», прекрасно зная, как ему нравится это обращение во время их секса. Юноша готов душу бесплатно отдать, всего себя предложить без остатка, позволить терзать свое тело сутками напролет, лишь бы мужчина называл его так ласково. — Моя очаровательно маленькая прелесть, — стонет Намджун, на секунду прерывая между ними зрительный контакт, не в силах его больше поддерживать, закидывает голову назад, вбирая воздух в легкие через широко открывшиеся губы. — Дай папочке кончить, — мужчина обхватывает пальцами подбородок Чимина, помогая ему насаживаться на член, заставляя скорее и глубже заглатывать, создавая чвакающие звуки. Парень недолго держится в таком ритме, за которым совершенно не поспевает, впивается в бедра своего директора ногтями и начинает давиться, не в состоянии больше контролировать стекающую с его губ слюну вперемешку со смазкой, капающую прямо на пол между его раздвинутыми коленями. Воздуха становится невыносимо мало, дышать через нос он не успевает, поэтому усерднее работает языком, чтобы Намджун скорее кончил и позволил отстраниться, пока Чимин не задохнулся окончательно. И когда Ким чувствует приближающийся конец, он пару раз двигает бедрами особенно грубо, вырывая из парня болезненные стоны, вбиваясь в умелый рот своего парня, давит на горло Чимина, вжимая его носом в свой пах. Тот чувствует, как по измученным стенкам стекает горячая, вязкая сперма, которую он рефлекторно начинает глотать вместе с обильно выделяющейся слюной, как слезы все-таки скатываются по его щекам, а в голове какая-то ненормальная, щенячья радость о том, что смог довести своего любимого до яркого, протяжного оргазма, стрельнувшего ему в самую глотку. — Котенок, — тяжело вздыхает Намджун, больше не удерживая Чимина, позволяя ему отстраниться от полностью излившегося красного члена. — Я обязан подарить тебе весь мир за такой отсос, — усмехается, слыша хриплый смех своего парня, получая несильный шлепок по бедру. — Я записываю все обещанные тобой подарки, — неслышно отвечает Чимин, опираясь на протянутую Намджуном руку, вставая на слегка затекшие ноги. — Потом покажешь список, сверю со своим. Уверен, у меня он больше, — директор дотягивается до одной из верхних полок, где лежат сложенные шелковые салфетки для пассажиров, и подает ее Чимину, чтобы тот вытер остатки смазки, слюны и спермы со своих губ. — Мой сладкий мальчик возбудился, пока отсасывал своему папочке? — играет бровями сразу, как только замечает бугорок парня. — Котенку нужна помощь. — Я справлюсь, — устало отмахивается стюард, комкая салфетку, откидывая ее на стол. Он подпирает спиной и затылком стену позади себя, чтобы немного отдышаться и привести в норму мысли, пальцами разминает шею и болезненно сглатывает остатки вязкой слюны во рту. — Ты папочку считаешь эгоистом, а? — с театральным упреком интересуется Ким, обтирая салфеткой Чимина свой член, убирает его обратно в нижнее белье, натягивая спущенные брюки, снова застегивая их. Он тянет несопротивляющегося, но тихонько кряхтящего парня за руку, разворачивая его к себе спиной. Намджун вжимает стюарда в поверхность стола, на которой и лежит смятая салфетка. — Я позабочусь о тебе, — шепчет он ему на ухо, одной рукой перехватывает живот, чтобы тот не смел рыпаться, а второй начинает расстегивать пряжку ремня и молнию на брюках бортпроводника. — Не надо, прошу тебя, — хнычет Чимин, откидываясь головой на плечо мужчины, а пальцами впивается в руку на своем животе. — Я ведь кричать начну, — звучит как угроза, но на самом деле это предупреждение. Они оба знают, что Пак совершенно не умеет сдерживать свои полустоны-полукрики, потому Намджуну приходится убрать руку с живота и сдавить ею половину лица парня, плотно закрыв ему рот. — Можешь стонать мне в руку, в самолете тебя не услышат, — хмыкает Ким, высвобождая, наконец, небольшой, но сильно изнывающий, порозовевший член любимого, плюет себе в руку и на пробу проводит пару раз по всей длине, крепко удерживая в своих объятиях вздрогнувшего и завывшего Чимина. Юноше кажется, что он сейчас сознание потеряет, даже надежные, сильные руки любимого и его стальное тело не удержит на весу Чимина, потому что он уже не чувствует пол под ногами. Его всего трясет, будто током пробивает от каждого поглаживания шершавой ладони. Он скулить начинает, когда Намджун нарочно давит на головку, сжимая в своей руке член. Бортпроводник мечтает врезать локтем в живот мужчины, когда слышит, как тот хрипло посмеивается над ним, то ускоряет движения собственной ладони, то снова замедляет, а Паку только и остается, что извиваться как червь на удочке, что-то невнятное, похожее на отчаянные мольбы выть в чужую руку у себя на лице, и чувствовать, как все тело начинает гореть. Чимин ощущает, что воздуха становится все меньше, через едва открытые ноздри труднее дышать, а кожа, прилипающая к ткани униформы, вся будто становится чувствительнее обычного, более натянутая, как нервы внутри парня, которые летят к черту. Невыносимо становится, когда Намджун добавляет к своим пыткам еще и трепетные поцелуи, что оставляет под задранным к потолку подбородком парня. Ким так скучал по этому маленькому телу, в сравнении с его собственным, по этому красивому лицу, которое снова краснеет и становится влажным от стекающих и впитывающихся в волосы и руку мужчины слез. Скучал по чужому теплу, по сладкому апельсиново-цветочному запаху дорогого парфюма, которым пользуется Чимин, по мягкости и покорности. Намджун скучал по этому ощущению полного доверия и со своей стороны, и со стороны любимого. Пак совершенно не сопротивляется, воет от удовольствия, молится о том, чтобы скорее кончить, но не отталкивает своего возлюбленного, наоборот, прижимается к нему, ищет ласку и тепло, ищет поддержку, старается двигать бедрами активнее, трахая чужую ладонь сочащимся смазкой членом, что пачкает край стола и тканевую салфетку. — Кончи для папочки, будь хорошей деткой, — ласково шепчет Намджун, губами стирая очередную слезу, покатившуюся по загорелой, карамельного цвета щеке. — Заставь меня гордиться тобой, Чимин-и, — парень хнычет от очередного любимого обращения, которое терпеть не может в их обычной жизни, но в сексе готов позорно в ту же секунду кончить, принимая его за самую высшую похвалу, которую он может получить от своего партнера. — Я люблю тебя, слышишь? Так сильно люблю, — продолжает давить на слабое сердце стюарда, который от таких слов каждый раз внутренне сходит с ума, покрываясь волнами мурашек. Ким все водит рукой по влажному члену, пальцами рисунок вен повторяет, на головку надавливает так, словно пытается выжать из своего парня все соки. А Чимина пробивает на мелкую дрожь от таких признаний, он так очаровательно скулит в чужую ладонь, трется спиной о нависающее позади тело, которое сгребло его в охапку, и думает лишь об одном — он готов свою жизнь доверить этому мужчине, сделать для него все, что угодно, быть для него кем угодно, лишь бы слышать вот эти слова, лишь бы знать, что о его чувствах осведомлены, на них отвечают без стеснений и фальши. И сейчас самое малое, что он может сделать, так это быть действительно хорошим мальчиком для своего папочки, не пренебрегать его просьбами, а послушно, пусть и немного грязно, кончить, перед этим на секунду замерев, вскрикнув в большую ладонь на своем лице, а затем излиться длинной, белесой струйкой на стол, салфетку и даже на пальцы Намджуна, оставив на них пару капель. — Самый лучший, самый замечательный. Ты такой молодец, ангел мой, — Намджун руку от члена парня не убирает, продолжает по нему водить, выжимая до последней капли теплую сперму. — Поцелуй меня, — первое, что шепчет, как только Ким убирает ладонь ото рта стюарда. И Намджун награждает Чимина за старания, приподнимает его подбородок и разворачивает к себе, наклоняясь к чужому, покрывшемуся испариной и заметной усталостью лицу, вовлекая безвольные, приоткрытые губы в трепетный, самый нежный и такой любящий поцелуй, о котором парень уже давно мечтал. Мечтал быть в объятиях своего мужчины, чувствовать его тепло и силу накачанного тела, чувствовать себя в надежных руках, быть обласканным, с головы до пят зацелованным, восхваленным самыми удивительными словами, которые Намджун всегда так точно подбирает, всегда ими попадает в самые тайные закоулки слишком падкого на любовь к этому человеку сердца Чимина. Ким, продолжая целовать своего парня, тянется к пачке влажных салфеток, доставая оттуда несколько, вытирая собственные руки. Ему приходится отстраниться от стюарда, позволив тому откинуться снова на его плечо. Чимин разрешает мужчине вытирать слегка липкий член, приводя его в порядок, чтобы убрать обратно за тугую ширинку брюк униформы, пока сам выравнивает дыхание, с тяжелым сердцем понимая то, что его внешний вид, который он так пытался спасти, все же придется хорошенько привести в порядок, прежде чем выходить к пассажирам. Он облизывает искусанные губы и выбирается из плена громадного тела, заправляя рубашку и застегивая ширинку, аккуратно просовывая ремень обратно в шлевки, проверяя, не осталось ли никаких складок на брюках.

the weeknd — blinding lights

— Забыл предупредить тебя, — эту тишину после секса прерывает Намджун, у которого из рук забирают ту самую шелковую салфетку. Чимин отталкивает мужчину от стола, чтобы самостоятельно закончить уборку, хмуря свои брови. — На вилле в Афинах я появлюсь только ближе к ночи. Мне нужно встретиться с партнерами, — Ким отходит в сторону, опирается о стену спиной, поправляя свою рубашку, брюки, держащиеся на тазовых костях, и пиджак. — Опять меня бросаешь, — грустно хмыкает Пак, кидая осуждающий, беглый взгляд на возлюбленного. — Тебя будет ждать мой водитель, он отвезет на виллу, а там уже встретит Ирина, — Намджун делает вид, будто его не задевает ситуация и этот многозначный взгляд стюарда, однако глубоко в душе, где запрятана совесть, все же становится неприятно. — Не дуйся на меня, — смягчается Ким и снова подходит со спины к Чимину, заботливо обнимая ладонями за плечи, не мешая прибираться, но и создавая между ними тепло. — Обещаю, эти выходные мы проведем вместе. Дай мне только уладить некоторые вопросы, и я весь твой, — он заглядывает в лицо любимого, оставляя на его остывающей щеке долгий, наполненный извинениями и мягкостью поцелуй. — Ты это и в прошлый раз обещал, — у Чимина интонация такая, будто он совершенно не осуждает, просто говорит фактами, но Намджун-то, поди, за два года усвоил все эти приемчики его парня с невыносимым порой характером. — Верь мне, Чимин, — возмущенно хмурит лоб, не желая сейчас ссориться со своей бестией, скрывающейся под маской очаровательного ангела. — Я сказал, что мы проведем выходные вместе, значит, так и будет. Не выпускай стерву, иначе я выпущу безжалостного мудака, которого ты так не выносишь, — Намджун отбирает из рук юноши все влажные салфетки, которыми он нервно протирал стол, и кидает их в выдвижную урну, разворачивая к себе подчиненного с этой недовольной миной на красивом лице. — Вообще-то, я готовил тебе сюрприз, — вредничает бортпроводник, складывая руки на груди. — Теперь ничего не получишь. — В этом наша разница, — усмехается Ким. — Я тоже готовлю для тебя кое-что, но, в отличие от тебя, я преподнесу это «кое-что» при любом раскладе. — Кое-что готовишь? — тут же оживляется Чимин, меняя свое недовольство на плохо скрываемый интерес. — Кое-что, — Намджун быстро чмокает парня в губы и проверяет время на своих часах. — А кое-кто рискует быть уволенным. Посадка через пятнадцать минут, а ты шляешься, не поймешь где, и занимаешься, не поймешь чем. — Черт, все из-за тебя! — шикает стюард, сверяет время со своими часами и порывается к двери, когда его тут же грубо хватают за плечи и разворачивают к открытой дверце одного из шкафчиков, на которой закреплено зеркало. — В таком отвратительном виде ты никуда не пойдешь, если не хочешь получить выговор и подпортить свою идеальную репутацию. Стой и приводи себя в порядок, — Намджун подталкивает Чимина к зеркалу, а сам идет к двери, выходящей на сторону первого класса, слыша напоследок обиженное: — Мудак! — Стерва, — спокойно кидает в ответ, с хлопком закрывая задвижную дверь. Волосы Чимина все же несильно пострадали, некоторые пряди просто нужно уложить на свои места, вернуть ровный тон кожи тональным кремом, который стерся из-за слез, поцелуев Намджуна и его прикосновений. На губы стюард возвращает успокаивающую гигиеническую помаду, которая помогает коже обрести более здоровый цвет вместо кроваво-бордового из-за грубых поцелуев мужчины. Пак скорее выходит из комнатки бортпроводников, направляясь в сторону эконом-класса, в котором и находится сейчас Соён. — Ты где был? — кажется, она порядком разнервничалась из-за отсутствия своего коллеги, который обычно дает объявления о взлете и посадке. — Пилот сказал, что к тебе какой-то пассажир приставал. Ты в порядке? — В полном, — кратко отвечает Чимин, поглядывая на пассажиров эконом-класса, убеждаясь, что все на своих местах. — Господин Ким задержал меня, проводил со мной беседу, чтобы убедиться в том, что у меня нет никакой психологической травмы, — парень даже не улыбается, говорит таким серьезным тоном, что девушка тянется к стюарду, заводит его за шторку, задергивая ее, и обнимает коллегу. — Мне так жаль. Наш директор такой заботливый человек, — нежно тянет девушка, повисая на шее парня, отвечающего ей на объятия. Вообще, его слова частично похожи на правду. Намджун действительно задержал его, беседы, конечно, не вышло, но психологических травм у Чимина точно не осталось, наоборот, прибавился стимул работать дальше после такой разрядки. А Соён лучше продолжать думать, что их директор в самом деле очень заботливый и не такой строгий, каким может показаться. Уж Пак-то знает, каким его мужчина бывает, когда разозлен. Своей задницей прочувствовал и не раз. — Посадка через семь минут, пора сделать объявление, — Чимин мягко отстраняет девушку от себя, по-доброму улыбаясь ей. — Возвращайся в салон, я все решу. Соён следует совету, пока Чимин заглядывает к пилотам, убеждаясь, что все идет по плану, сверяя часы. Сейчас все мысли парня о предстоящем отпуске, о котором он мечтал уже больше года, притупляются ответственным моментом, когда нужно дождаться успешной посадки, попрощаться со всеми пассажирами, с коллегами, и только тогда он может стать обычным юношей по имени Пак Чимин, до этого же он все еще стюард компании Luxe Airlines. — Дамы и господа, — по динамикам самолета снова разносится уже знакомый пассажирам голос, привлекая их внимание, — через семь минут мы совершим посадку в аэропорту Элефтериос Венизелос, Афины. Мы просим вас занять свои места, пристегнуть ремни безопасности и до полной остановки авиалайнера не вставать со своих мест. Пожалуйста, после посадки не забывайте вещи ручной клади, а также проверяйте свои сидения. При выходе из самолета мы просим вас соблюдать спокойствие, набраться терпения и уважения к выходящим перед вами пассажирами. Не создавайте аварийных ситуаций и будьте аккуратны, — Чимин делает секундную паузу, чтобы вспомнить, ничего ли не забыл сказать. — Luxe Airlines благодарит вас за выбор наших авиалиний и желает хорошего дня. Чимин присоединяется к Соён, пристегивая свой ремень безопасности, прикрывает глаза в трепетном ожидании скорейшего приземления. Ждет, когда сможет ступить на землю солнечной Греции, когда сможет, наконец, попасть на их с Намджуном виллу у моря, где всегда свежий и прохладный в эту жаркую августовскую пору ветерок, где загородная тишина и покой, где только они вдвоем, несмотря на двух работников дома. Это место Чимин с недавних пор полюбил, словно родной дом, там ему хорошо, там много прекрасных воспоминаний, там безопасность и комфорт. Но самое главное, там его мужчина рядом, никуда не уезжает, не занимается своей надоедающей Чимину работой и полностью посвящает время любимому. Но пока думать об этом рано. Самолет приземляется без мелких происшествий, замедляясь на посадочной полосе. Конечно, слова стюарда были многими пассажирами просто проигнорированы, и они начинают один за другим подниматься со своих мест, забирая свой багаж с верхних полок. Бортпроводники не спешат вставать, но и уже готовятся к тому, что люди в самолете начнут опять толкаться, лишь бы поскорее покинуть транспорт и оказаться на улице. И когда самолет останавливается, Соён просит всех пассажиров не торопиться, пока к передней двери самолета подсоединяют телескопический трап, по которому можно сразу попасть в здание аэропорта Афин. Здесь, в отличие от стамбульского аэропорта, пассажирам не приходится идти через всю взлетную площадку. И пока стюардесса помогает некоторым клиентам с их багажом, Чимин координируется с пилотами и работниками площадки. Он успевает добежать до бизнес-класса и первого, чтобы удостовериться, что вип-клиенты также в порядке, забрали свои вещи и ждут очереди на выход из самолета. — До свидания! — прощается с пассажирами Соён, снова широко улыбаясь, когда к ней присоединяется Чимин. — Спасибо, что выбрали наши авиалинии, — вторит ей стюард, занимая абсолютно такую же позу и выражение лица, как при посадке в Стамбуле. Пассажиры все бредут к выходу, кто-то улыбается в ответ и благодарит за хороший сервис, кто-то просто кивает, вкладывая в это не меньшую благодарность, а кто-то молча проходит мимо, игнорируя присутствие Соён и Чимина. Так люди из эконом-класса покидают самолет первыми, как сидящие ближе к выходу, за ними бизнес-класс, а следом уже и первый. Пак держит свою приветливую улыбку, даже когда мимо проходит тот мужчина, что ранее приставал к нему. Он смотрит с каким-то недовольством на парня, будто тот не просто вежливо отказал, а по яйцам зарядил. Впрочем, Чимин-то знает, что ничего оскорбительного или неуважительного по отношению к мужчине не сделал, просто выполнял свою работу. И одним из последних покидает самолет Намджун в сопровождении своего помощника и телохранителя. Но в этот раз Ким игнорирует своих сотрудников, продолжая общаться с мужчиной рядом, решая какие-то рабочие вопросы. Он не благодарит Соён и Чимина за хорошую работу, даже не смотрит толком в их сторону, кидая беглый взгляд как на ту самую прислугу, к которой почему-то принято относиться с презрением. Возможно, Намджун правда сильно занят важным разговором, Соён об этом не думает, лишь улыбается директору и кланяется чуть ниже, чем остальным пассажирам. А вот Чимин сверлит мужчину осуждающим взглядом, все еще держа обиду на него, уже зная, как отыграется за проебы Кима. — Наконец-то отпуск, — вздыхает Чимин, расслабляясь, когда последний пассажир покидает салон авиалайнера. — Хорошо тебе, — хмыкает девушка, у которой отпуск только в октябре будет. — Есть какие-то особенные планы? — они с Чимином начинают ходить по коридору между рядами, проверяя сиденья на наличие мусора, все ли спасательные жилеты на месте, никто ли не забыл свои собственные вещи. — Останусь в Греции, скорее всего, — скромно отвечает парень, не особенно-то желая распространяться о планах на отпуск. Они ведь напрямую связаны с их директором, отношения с которым Чимин бы хотел сохранять как можно дольше в тайне. — Один отдыхаешь? — в голосе стюардессы больше не любопытство слышится, а нотка обеспокоенности. Эта девушка никогда не стремится кого-то обидеть или нарушить чей-то комфорт, но ей всегда беспокойно за знакомых и близких людей. — Нет, все хорошо, — улыбается ей стюард. — Я просто не хочу об этом говорить, чтобы случайно не сглазить планы, — немного глупо смеется, технично и очень дружелюбно закрывая эту тему.

ariana grande — breathin

Самолет компании остается позади Чимина, когда они с Соён, закончив проверку, идут по трапу в аэропорт на получение собственных небольших чемоданов. Девушка прощается со своим коллегой, долго и крепко обнимает с наилучшими пожеланиями и бежит готовиться к следующему рейсу на возвращение в Сеул. Тогда как Пак, гремя колесиками своего чемодана, следует в сторону выхода из здания, слыша краем уха настораживающий разговор: — Добрый день, проследуйте, пожалуйста, за нами, — Чимин оборачивается в сторону того, кто сказал эту фразу, и видит невдалеке двух полицейских, говорящих на английском. И стоят они напротив того самого пассажира, который доставал стюарда на рейсе. — Какого хрена?! — ругается мужчина и сталкивается взглядом с Чимином. Парень лишь подмигивает и издевательски улыбается, салютуя двумя пальцами. Ему больше нет нужды вести себя дружелюбно и сдержанно, он в отпуске, а этот человек больше не пассажир его рейса. У Чимина даже настроение вдруг поднимается, он радуется тому, что каждый человек рано или поздно получает по заслугам. Да, его не сильно задело такое поведение мужчины, но все же приятного в том, что его видели сексуальным объектом и не более, весьма мало. Такое позволить он может разве что Намджуну, и только потому, что знает, что тот его действительно любит и относится к нему как к личности, а не как к кукле, которую можно трахнуть. Но мысли о Намджуне приносят сейчас двоякие чувства. Злиться долго на него не получается, особенно когда Греция встречает приятной жарой и ласкающими кожу солнечными лучами, от которых настроение парня начинает наполняться теми же красками, что и природа Афин. А еще обида на любимого притупляется, когда Чимина, вышедшего из здания аэропорта, встречает водитель в белой тонкой рубашке, развевающейся от легких порывов ветра, и в строгих брюках. Весьма красивый молодой мужчина, который любезно открывает парню заднюю дверцу черного лексуса — той же модели, что предпочитает сам Намджун. Водитель забирает из рук юноши его багаж и помогает сесть в салон молочного цвета, источающий приятный запах мужского парфюма, не режущий рецепторы. Незнакомец хлопает багажником и садится за руль. — Я Дуайт, — представляется мужчина. — Мне было велено отвезти Вас сразу на виллу, но сейчас Вы — мой босс, поэтому, может, будут особые пожелания? — водитель ослепительно улыбается через зеркало заднего вида, получая ответную дружелюбную реакцию. — Да, есть одно. Давай на «ты», если не против. Всю эту формальность оставь для нашего невыносимого начальника-засранца, — смеется Чимин и снимает с себя сначала пиджак, откидывая его на соседнее сиденье, затем освобождает шею от шарфика, отправляя его туда же, и расстегивает рубашку на еще пару пуговиц, оставляя непозволительно глубокий разрез, открывающий вид на загорелую грудь. — Только ему не говори, что я его так назвал, а то работы лишусь, — усмехается и тянется к телефону, чтобы созвониться с домработницей виллы Ириной. — Самая лучшая женщина! — радостно начинает он, когда абонент отвечает на звонок, переходя на греческий, который, по правде говоря, не знает, лишь несколько фраз, выученных благодаря своей собеседнице. — Ах, мальчик мой! — слышится нежный голос Ирины на том конце, что говорит превосходным, чистым греческим языком. — Ты уже долетел? — переходит снова на английский, на котором им обоим комфортнее разговаривать. — Да, мама, — нет, женщина не приходится матерью Чимина, им с Намджуном просто нравится ее так называть, потому что заботится она о них, точно родная. — Мой заказ привезли? — Нет, родной, я ничего не получала. — Хорошо, спасибо. Я скоро буду дома, — нежничает он с женщиной, походя на настоящего ребенка, который соскучился по своей греческой маме. Он отключает звонок, не замечая, как на устах остается счастливая улыбка. — Заедем в бутик нижнего белья и потом в цветочный, — отвечает он ждущему водителю, который лишь кивает, заводит двигатель и выезжает с парковки. Чимин приспускает окно, позволяя порывам ветра трепать свои волосы, наводя настоящий хаос — теперь совсем не жалко. Края его рубашки трепыхаются, а влажная от жары грудь остужается приятным холодком. Он прикрывает глаза и откидывается на спинку сиденья, расставляя колени широко, наконец полностью расслабляясь. Иногда играть роль милого и скромного стюарда очень утомляет, но это то, за что ему платят неплохие деньги, то, что привлекает клиентов их компании и они возвращаются вновь и вновь. Но все же Чимину порой не хватает побыть просто мужчиной, который может не держать спину ровно, не улыбаться всем подряд, иногда хочется и макияж этот не наносить, который слегка подчеркивает его естественную красоту. Однако сегодня вечером он готовит большой сюрприз для своего любимого, не связанный с мужественностью, но связанный с его большим желанием удивить и понравиться в совершенно новом образе. Возможно, Намджун не оценит, возможно, и Чимину не понравится, но попробовать он все же очень хочет и не видит в своем желании ничего постыдного и странного. Водитель останавливается напротив бутика в ожидании своего пассажира. Чимин в магазине находится недолго, Дуайт даже через витрины, находящиеся в тени, может наблюдать за тем, как парень стоит у кассы и ждет свой заказ, как о чем-то переговаривается с консультантом, проверяя товар. Рядом с пакетом бренда, который переливается и над дверьми бутика, стоит коробка совершенно другой марки. Ее, по всей видимости, привезли сюда по просьбе Чимина. — Намджун прибьет меня, — первое, что говорит парень, как только закидывает пакеты на сиденье и сам плюхается рядом. — Перед цветочным нам нужно заехать еще в ювелирный, я совсем забыл об еще одном заказе, — гаденько хихикает и смотрит в свой телефон. — Сюрприз готовлю я, а платит за него наш с тобой босс. — Если бы у меня был такой красивый мужчина, я бы не жалел для него денег, — пожимает плечами водитель и заводит двигатель. — Мой и не жалеет, но он, как и все нормальные бизнесмены, скряга, который требует отчётности за каждую копейку, — он поднимает на водителя глаза, отрываясь от экрана. — Ты тоже гей? — Нет, вообще-то, у меня жена есть, но твою красоту только слепой не заметит, — ослепительно улыбается Дуайт, поглядывая в зеркало заднего вида. Чимин ему на это ничего не отвечает, лишь старается спрятать смущение, отвернувшись к окну. В этот раз принимать от незнакомца комплимент в разы приятнее, потому что звучит он априори по-другому, с другим посылом, без пошлого подтекста. Ему даже в какой-то степени стыдно становится, что так робеет от слов другого мужчины, когда за спиной стоит непробиваемая скала. В любом случае, думает он сейчас больше о предстоящей ночи и уже отправляет Намджуну сообщение о том, что тот обязан успеть до одиннадцати явиться на виллу, иначе может вообще больше не появляться в жизни Чимина. Эту угрозу мужчина воспринимает со всей серьезностью, судя по скорому ответу, похожему на беспрекословное подчинение. А парень тем временем остается довольным, отправляет фотографию пакетов, но не говорит, что именно там. Намджун же снова отвечает, и Пак уверен, что он верно представляет, какое лицо и интонация у мужчины: «Я уже получил уведомление из банка…». Но Киму предстоит удивиться еще один раз, когда Чимин заходит в ювелирный магазин и оплачивает там заказ на весьма кругленькую сумму. На такую кругленькую, что сообщение приходит практически одновременно с произведенной оплатой по чужой карте. Пак на сообщение, «Что ты, мать твою, покупаешь там?!», не отвечает, но такой реакцией очень доволен. За проигнорированным сообщением приходит еще одно: «Прекрати тратить мои деньги! Я не настолько виноват перед тобой, чтобы оплачивать такие суммы!»; и еще: «Блять, не смей меня игнорировать!»; и еще: «Я выебу тебя за твои выходки так, что ты не просто рыдать у меня начнешь, ты, сука, кричать будешь на весь чертов дом. И не только дом, тебя вся Греция услышит!»; и снова: «Я научу тебя молитвам о спасении, пока буду трахать на нашей постели. Готовь свою красивую задницу. Ночь будет длинной». А Чимин только радуется каждому слову, довольно лыбится, чувствуя легкое возбуждение от этих картин перед глазами, на которых он видит злющее, как у самого Дьявола, лицо любимого. А еще себя видит там затраханного почти до смерти, но зато счастливого и все еще любимого. После ювелирного траты не заканчиваются, но на этот раз они не настолько большие. Чимин всего лишь покупает самый красивый и самый дорогой в цветочном павильоне букет, получая очередное сообщение от Намджуна: «Умоляю, я сделаю все, что ты захочешь, встану перед тобой на колени и буду молить о прощении, только перестань тратить мои деньги…». Парень на это снова только смеется и отвечает шуточно агрессивное: «Жлоб! Это для Ирины!», и отправляет ему фотографию красивой корзинки цветов в фиолетовых и желтых оттенках. Там и пионовидные розы, и гортензии, и фрезии, и большие пионы. Весь букет выглядит так очаровательно и нежно, но из-за своих размеров влетает в копеечку, на которую Намджун отвечает: «Слишком маленький для Ирины, возьми еще один, она заслуживает лучшего», и тут Чимин полностью согласен, потому берет букет белых и красных роз, разбавленных черными каллами — вполне похоже на те цветы, что дарит обычно Ким лично. До виллы за городом они, подбавив газа на пустой трассе, добираются за полчаса. Дом всего в два этажа высотой, с белыми стенами и колоннами, обложенными серым камнем. Во дворе перед входной дверью переливаются на солнце небольшие фонтаны в глубоких чашах. Участок окружают тропинки из светлой плитки и гравийных насыпей и обильное количество кустов, невысоких деревцев с насыщенной зеленью, что радует глаз. Дуайт заезжает на парковочное место через автоматически открывшиеся ворота, и Чимин видит уже встречающих их Ирину и ее мужа Амона. Они уже довольно пожилая пара, мужчине недавно перевалило за шестьдесят, а возраст женщины подходит к середине пятого десятка. Однако это не мешает им выглядеть такими счастливыми, загорелыми, свежими и бодрыми. Есть тот редкий тип людей, кому старость к лицу — они именно из этого числа. — Мама! — выйдя из машины, счастливо вскрикивает Чимин на всю пустующую улицу, на которой лишь пара таких же загородных вилл, расположенных на приличном расстоянии друг от друга и скрытых за высокими ограждениями под системой охраны. — Я так скучал! — он, аккуратно обнимая букет, превосходящий его по размерам, несется к домработнице, расставившей руки для объятий. — Вторая по значимости женщина в моей жизни заслуживает купаться в океане цветов, — он протягивает ей корзинку, которую Ирина сразу же передает смеющемуся рядом мужу и резко тянет к себе парня. — Мой моро! Мой агелэ! — она прижимает хихикающего юношу к себе, почти лишая кислорода, тиская и дергая в своих руках из стороны в сторону. — Ну мама! — хнычет Пак, пытаясь вырваться из смущающих его объятий женщины, от которой пахнет морской свежестью, выпечкой и апельсинами, которые растут в небольшом садике на заднем дворе виллы. — Не мамкай мне тут! — строго заявляет Ирина, без желания выпуская парнишку. — Где твой непутевый?! — Работает, — виновато пожимает плечами, чувствуя несправедливый стыд перед женщиной за другого человека. Его отчитывают так, словно он маленький мальчик. — Но он попросил выбрать для тебя цветы! — пытается реабилитировать в глазах домработницы Намджуна, забирая у стоящего рядом водителя второй букет, вручая его. — Зачем мне ваши веники, если вас рядом нет?! — эмоционально злится Ирина, смеша этим и мужа, и Дуайта, и даже чувствующего себя провинившимся Чимина. — Он приедет. Я сам с него шкуру спущу, если не явится, — выпячивает губы и грудь, перенимая эту шутливую возмущенность харизматичной женщины. Они проходят в дом, пока Дуайт по просьбе Чимина заносит все брендовые пакеты в их с Намджуном спальню. Внутри интерьер невероятно светлый, успокаивающий глаз, а окон столько, что создается впечатление, будто они зашли всего лишь в беседку, продолжая чувствовать влажной кожей порывы морского ветра, ползущего от открытых панорамных окон и дверей. Сюда попадает много солнечного света, который не обжигает находящихся в доме, а лишь приятно согревает, не позволяя коже загорать. Большая гостиная соединена с просторной кухней, и только ванная комната и спальня в дальнем коридоре дома находятся отдельно, — это укромный уголок хозяев дома. Второй этаж порядком меньше, там лишь гостевая комната и спальня работающих здесь супругов, миниатюрный спортзал для Намджуна и еще одна ванная. Чимину даже не дают перевести дух, осмотреться и вспомнить детали любимой виллы, потому что Ирина ни на секунду не отпускает любимого мальчика, сразу же начинает хлопотать вокруг него, заставляет, как ребенка, тщательно помыть руки, приносит его домашнюю одежду, чтобы тот немедля снял с себя узкую униформу и даже не думал к ней прикасаться до конца отпуска, забирает ее в стирку, а затем тащит на кухню, усаживая за стол. — Амон, собери апельсины и сделай Чимину сок! — кричит она вышедшему в сад мужу, бегая вокруг кухонных тумб. — Ирина, пожалуйста, не суетись, — несмело вставляет слово парень, робко улыбающийся и тайно довольствующийся такой заботой женщины. — Я сама знаю, что мне делать на своей кухне, — хмурится домработница, держа полотенце в руках, выставляет руки в боки. Чимин даже не думает о том, чтобы поправить ее и сказать, что это кухня Намджуна. В их доме главная — Ирина, и это не обсуждается. — Жуй давай! — указывает она на тарелку парня, забитую жаренными на гриле морепродуктами и свежими овощами. — А ты чего глазами хлопаешь? — переключается она на водителя, которого заставили остаться и пообедать с Чимином. — Я для кого старалась? — Мы едим, — послушно отвечает Пак, на пару с Дуайтом посмеиваясь, пока женщина убегает в сад и начинает наседать на мужа, поторапливая его. Долгих четыре часа Ирина не отпускала Чимина, да и он не торопился покинуть женщину, рассказывая ей обо всем, что случилось за последние месяцы, о путешествиях, о бескрайних просторах, о странах, словно других мирах. Они говорили о родине парня, о его семье, которая все еще не может принять факт его ориентации, относясь к этому с пассивной агрессией и недовольством. Домработница юношу из своих объятий не отпускает, сидит с ним на диване, позволив поджать ноги под ягодицы и положить голову на грудь. Она слушает о его чувствах к Намджуну, о планах на будущее, о мечтах. И ни на одно свое слово Чимин не слышит негатив, не слышит протесты, не слышит сомнений и глупых вопросов. Ирина не просто так считается матерью для мужчин, она всегда знает, как поддержать их, всегда пригреет у себя под боком, всегда поцелует и скажет что-то удивительно успокаивающее. При всем при этом она никогда не претендовала на роль родительницы, у нее у самой сын в Англии с семьей живет, навещает их здесь порой. У Чимина и Намджуна есть собственные родители. Но эта связь между ними какая-то особенная, теплая и надежная. Они совершенно не воспринимают Ирину как домработницу, как прислугу, как обслуживающий персонал. Ничего подобного. Она здесь мать, она здесь хозяйка, а ее муж удивительный, невероятно добрый, но часто молчаливый садовник, ухаживающий за апельсиновыми деревьями, тропическими цветами, кустами и бассейном. Они оба поддерживают этот дом не просто в порядке, но и в состоянии того уюта, который тяжело создать даже тем семьям, что в своих домах постоянно живут. Чимин с Намджуном сюда приезжают лишь пару раз в год, но чувствуют себя на своем месте. Они чувствуют себя дома. И когда солнце ушло за горизонт, водитель давным-давно был накормлен, нагружен контейнерами с едой для семьи и отпущен домой, а время близится вот уже к девяти часам, Намджун присылает сообщение о том, что наконец заканчивает с делами и сможет вернуться домой примерно через два часа. Тогда Чимин вынужден покинуть женщину и пойти принять ванну, чтобы смыть с себя усталость и хорошенько подготовиться к предстоящей ночи. Судя по угрозам, которые Намджун обычно выполняет, уснуть он сегодня не сможет, и ночь действительно будет долгой. После всех водных процедур, масел и кремов, которые нанес на свое депилированное, подтянутое тело Чимин, он цепляет на тазовые кости банное полотенце и идет в их с Кимом спальню — она, к слову, удивительная. Их комната считается одним из самых завораживающих мест в доме, — что днем, что ночью. Здесь нет ничего лишнего, лишь встроенный в стену шкаф с одеждой мужчин, пушистый белый ковер, с приятно впивающимся в голые стопы ворсом, большая и высокая кровать, с которой у Чимина связано много до мурашек приятных воспоминаний. Но самое главное — здесь нет одной стены по правую сторону от кровати. Из их комнаты можно попасть прямиком на террасу с шезлонгами и журнальным столиком, спуститься к бассейну или при желании сразу же дойти по лестнице до белого пляжа. Именно вид на бескрайние водные просторы, на бесконечное и завораживающее звездным сиянием небо можно узреть, стоя посреди их спальни. Отсюда веет приятным ветерком, ночью совсем не холодно, но при необходимости можно опустить железную автоматическую дверь, спрятанную под потолком, которую мужчины за ненадобностью никогда не опускают. Зачесывая пальцами влажные темные волосы, Чимин с ухмылкой разглядывает свои покупки, вываленные на постель. Намджуну точно должно понравиться, иначе парень ему голову откусит. Было потрачено столько денег, столько сил вложено, чтобы все это выбрать, столько же будет затрачено на то, чтобы все это на себя надеть и привести в порядок. Но прежде он накидывает на себя махровый халат и бежит на кухню к Ирине, пока еще не поздно. — Мам, — заискивающе тянет Чимин, опираясь на островок высоких тумб локтями. — Чего тебе? — А вы с Амоном не хотите домой съездить? Ну, проверить, все ли там в порядке? — ходит вокруг да около Чимин, получая на себе подозревающий взгляд женщины. — Мы на выходные туда ездим обычно. — Ну мам, — снова хнычет Пак, обходит столы и отбирает из ладоней Ирины полотенце, берет их в свои руки, нежно поглаживая большими пальцами тыльную сторону с морщинистой кожей. — Понимаешь, мы с Намджуном уединялись уже очень давно. У меня рейсы, у него работа, — начинает издалека. — А как мы с мужем мешаем вам уединиться? — Понимаешь, — пытается подобрать слова Чимин, — но ты только не смейся! — дует губы, хмуря густые брови под мокрой челкой. — Все зависит от того, что ты мне скажешь. — В общем, ну… — Рожай уже, агелэ, — закатывает глаза Ирина. — Я слишком громкий. Не могу сдерживать свои крики, понимаешь? — закусывает губу Чимин, ожидающе смотря на женщину. Та сначала стоит с серьезным лицом, а потом все пытается скрыть улыбку и не засмеяться. — Ну мама! — Прости, сладость, но ты у меня такой очаровательный, — хихикает домработница, несильно похлопывая по румяной щеке парня, сжимает ее в пальцах, трепля. — Хорошо, пойду скажу Амону, чтобы собирался. Но завтра в двенадцать мы уже вернемся! — тычет она пальцем, заявляя со всей своей строгостью. — Хорошо, — болванчиком кивает счастливый Чимин. — Хочешь, я вызову вам такси или Дуайту позвоню? — Нет, не волнуйся, — отмахивается Ирина, теперь уже самостоятельно беря в свои руки ладони юноши. — Мы поедем на нашей машине. А вы повеселитесь тут, пока мамы с папой не будет, — подмигивает, получая этот радостный взвизг и смазанный, очень быстрый поцелуй в щеку. — Ты лучшая, я побежал готовиться! — срывается он в сторону спальни, получая напоследок несильный шлепок по спрятанным под халатом ягодицам от хохочущей матери. А готовиться приходится долго и тщательно, во всех самых деликатных местах. Тратить время на растягивание потом совсем не хочется, поэтому Чимин сразу, развалившись на кровати, решил немного поиграть с собой и растянуть свой розовый сфинктер, обильно смазав его. Он пытается не стонать, чтобы не смущать все еще находящихся в доме Ирину и Амона, которые потихоньку собираются наверху. Но парень просто не может не думать о том, что совсем скоро его будут трахать на этой самой постели, не может не думать о толстом, венистом члене в своей заднице, который едва помещается в него, заставляя каждый раз вздрагивать от толчков, ощущая упирающуюся в простату крупную головку. Чимину нельзя о таком думать, пока его короткие пальцы двигаются у него между ног в изголодавшемся анусе. Нельзя кончать раньше времени, потому что папочка разозлится, он будет очень огорчен своим мальчиком, а Чимин ведь очень послушный малыш. Так старается просунуть в себя холодные металлические шарики на длинном основании, так старается не хныкать, закусывая свои полные губы, второй рукой зачесывая и сжимая между пальцев влажные волосы. И когда слышит, как дверь за супружеской парой закрылась, а на телефон пришло уведомление, он с протяжным стоном облегчения наконец вводит в себя последний шарик, оставляя свисать из сжавшегося мокрого ануса короткую цепочку. Ему хватает пары минут, чтобы прибраться, обтереть свою задницу и пальцы от лишней смазки, а затем дотянуться до телефона и увидеть, что Намджун уже совсем скоро поедет домой. Чимин, конечно, этому рад, но, вообще-то, он совсем не готов. Ему еще нужно уложить свои волосы, чем он и занимается, стоя абсолютно голым в ванной, любуясь своими рельефными мышцами на руках, ногах, рассматривая грудь, на сосках которой переливаются милые пирсинги, и красивый пресс, который тоже украшает маленький серебряный пирсинг-цепочка с крохотным бриллиантом в пупке. Укладку он делает такую же, что была в самолете, идет обратно в спальню и с тяжелым вздохом осматривает белое женское белье, бриллиантовый чокер шириной в три дорожки, аккуратно лежащий в брендовой коробочке, за который Намджун и заплатил больше всего сегодня. К нему идет еще и поводок на серебряной цепи с кожаной белой ручкой. Чимин искренне начинает сочувствовать женщинам, когда верх комплекта оказывается на его груди. Он не понимает, как в это можно спрятать женскую грудь, если из ткани тут только два треугольника вокруг сосков, сшитых из шелковых узеньких лент. Верх держится на бретелях и тоненькой застежке спереди, а вот трусики более щадящие для него. Спереди в них помещается его небольшой член, прикрепляется пояс для чулок, располагающийся прямо над пупком парня, не закрывая переливающийся пирсинг. От самих чулок Чимин решил отказаться из-за нелюбви к капрону и весьма жаркой погоды даже в ночную пору. Между его ягодиц прячется тоненькая белая полоска трусиков, скрывающая пробку внутри парня, от которой ему не совсем комфортно двигаться, и он начинает нервничать из-за подступающего возбуждения, добавляющего его щекам румянец, а тело слегка розовеет. Коробку с белоснежными босоножками, которые обычно используют для стрип-пластики, он пока что обходит стороной, побаиваясь вставать на такие высокие каблуки. Потому идет к зеркалу, чтобы нанести ровный тон пудрой, и подчеркивает достоинства своего в прошлом модельного лица консилером. От стрелок и теней он отказывается — никогда не умел и не любил их наносить, в модельном агентстве за него это делали визажисты. Лишь распушает свои кукольные ресницы тушью, снова жирно намазывает губы бесцветным блеском, в уши возвращает гвоздики, но уже серебряные, под стать всему светлому образу, и идет обратно к постели. Каблуки все же придется надеть, раз уж осмелился их купить. С ними проблем не возникает, он пару раз для фэшн-шоу уже надевал туфли и сапоги на каблуках, потому стоять умеет. На плечи накидывает шифоновую белую накидку, которая шла в комплекте к белью, застегивает на шее чокер, присоединяя к нему поводок спереди, оставляя его болтаться на груди. Чимин подходит к зеркалу и ведет взглядом от кончиков пальцев на ногах, перетянутых кожаными босоножками, к крепким бедрам, прессу с хорошо различимыми кубиками, и останавливается на лице. Таким видеть себя крайне непривычно. Лицо его не изменилось — как не пользовался чрезмерным количеством косметических средств, так и остался с этим принципом, лишь подчеркнув свою мужскую красоту. А вот накачанное тело совершенно не выглядит глупо в милом и таком сексуальном женском белье. Чимин боялся, что он будет смотреться во всем этом нелогично, некрасиво и вычурно. Для него не впервой надевать женскую одежду, он совершенно не видит в этом ничего преступного и нарушающего законы природы, ему вполне комфортно, и он продолжает чувствовать себя мужчиной. Но вот женское белье он не надевал еще ни разу, потому такие смешанные чувства: от волнения о том, понравится ли Намджуну, будет ли он считать Чимина привлекательным, не станет ли смеяться над ним, до стеснительного восхищения. Пак в их повседневной жизни придерживается абсолютно обычного стиля в одежде и поведении, выглядя как среднестатистический молодой человек. На работе позволяет себе стать чуть миловиднее, чуть слаще и очаровательнее. Но сейчас он будто соединил два своих образа в один. Это и вызывает восторг, удивление из-за того, что подобное сделать возможно. Возможно сыграть с его объективно уникальной внешностью таким интересным образом, оставшись мужчиной в сексуально привлекательном образе. У Чимина карие глаза загораются блеском, когда он на себя смотрит. Нет, он не нарцисс, но считает себя действительно красивым человеком, которому отрицать подобное крайне глупо, и попахивало бы лицемерием. И он бы хотел еще немного вот так постоять, покрутиться у зеркала, продолжая пялиться на свой карамельный от загара зад, вести ладонями от живота к груди, сжимая ее в своих пальцах, позволяя темным проколотым бусинкам сосков скользить между фаланг, цепляясь за них шариками пирсинга. Но от созерцания себя любимого его отвлекает хлопнувшая входная дверь. Он дергается, тут же вперившись взглядом в закрытую дверь спальни, замерев как высокий столб. Парень заставляет себя взять в руки, собирает все пакеты от покупок, запихивая их в шкаф, достает с одной из полок коробку с интимными игрушками, забирая оттуда железные наручники, созданные, наверное, для мазохистов, которым не жалко свои запястья. Чимин оставляет их на прикроватной тумбе, включает приглушенный свет настольных ламп по бокам от постели и выключает основной. Юноша берет свой телефон и ложится животом на пушистое покрывало кровати, поправляя свою накидку так, чтобы она лежала идеально, а не как попало, немного задирает ее, чтобы у Намджуна был отличный вид на торчащий сочный зад. Он сгибает ноги в коленях и начинает ими лениво качать, стукая каблук о каблук, ожидая, когда же Ким найдет свой незаслуженный подарок.

ariana grande — god is a woman

— Чимин, — слышит за дверью свое имя парень, но не реагирует, надеясь, что его любимый сам догадается, куда ему нужно идти. — Чимин, — слышится уже более отчетливо и громко. — Чимин, ты не знаешь, где… — не успевает Намджун спросить, открывая дверь в спальню, когда тот, кого он так отчаянно звал, отрывает свой взгляд от экрана телефона, в котором горит лента социальных сетей, и смотрит на Намджуна. Он делает это так высокомерно, будто мужчина ему не возлюбленный, а какая-то прислуга, с которой можно обращаться как вздумается, с невоспитанным презрением. — Кого ты ищешь, Намджун? — лениво интересуется Чимин, откидывает телефон на постель и переворачивается с живота на бок, занимая такую грациозную позу, что Ким готов скулить от эстетичности, которую видят его влюбленные глаза. Чимин весь в белом, украшения в его ушах, на шее, пирсинги сосков и пупка блестят в тусклом свете ламп, в лучах серебряного диска, заглядывающего в неприкрытую занавесками комнату. Его слегка загорелое тело выглядит на фоне белоснежной ткани и постели как сочная, плавящаяся на языке приторная карамель. И Намджун готов благодарить всех существующих и несуществующих богов, в которых только что уверовал, за такой подарок, за этого ангела, что прячет позади своих пушистых крыльев горсть грехов. Он в этих грехах мужчину и потопит, будет, как в адском котле, играть на чувствах жалкого человечишки, прыгать на его костях. Но прежде обязательно попрыгает на мясистом, огромном члене Намджуна. Эта ночь станет для Кима последней, потому что он просто не может представить, как возможно выжить после этого похотливого существа, лежащего на его кровати, в его доме. — Дверку прикрой, — сладко тянет Чимин, стараясь не насмехаться над Намджуном, который лишь тяжело сглатывает, не отрывая взгляда от своего парня, закрывает за собой дверь. — А теперь подойди, — манит пальцем. И когда Ким оказывается в шаге от кровати, Чимин неспешно меняет позу, принимая сидячее положение, каблуками упираясь в ворсистый ковер. — Я хочу услышать извинения, — Пак меняет свой взгляд с соблазнительного на какой-то устрашающий, змеиный, а голос его становится серьезным, режущим по мягкой плоти мужчины. — На колени, — указывает глазами перед собой, довольствуясь послушанием все такого же несопротивляющегося, словно кукла на ниточках кукловода, мужчины, в чьих глазах яркими огнями горит восхищение, смешивающееся с животным желанием. — Прошу, прости меня, — загипнотизированно произносит Намджун, сидя перед своим парнем на коленях. Эту картину Чимин хочет запомнить навсегда: его строгий папочка, не умеющий миловать, каждый раз так жестоко обращающийся с ним, заставляющий его беспрекословно подчиняться, теперь позорно что-то там скулит себе под нос, напоминая голодную, побитую дворняжку с высунутым языком. — Что-то я тебе не верю, — вздыхает Пак, расставляя широко свои ноги, поглаживая сначала бедра, а потом опускаясь ладонями к внутренним сторонам, опасно близко к собственному паху, сжимает кожу. Намджун прослеживает за каждым движением игривых пальцев любимого, не отрывает взгляда от торчащего из трусиков члена, и в миллионный раз жалеет, что отдал сегодня предпочтение работе. — Так жалко будет всю ночь прыгать на холодной игрушке, которая не удовлетворяет меня, — театрально надувает губы и снова вздыхает, будто разочаровывается в этой жизни. — Но я-то справлюсь, может быть, позвоню какому-нибудь хорошему парнишке, который сделает мне приятно, — буднично рассказывает Чимин, опираясь ладонями на постель позади себя, выгибая туловище, замечая этот страх, смешанный со злостью в глазах напротив. — А вот тебя мне жалко, папочка, — издевательски хмыкает и опускает взгляд к бугорку на брюках, которые сегодня уже расстегивал на борту самолета, делая качественный минет своему мужчине. Он поднимает правую ногу и упирается носком платформы босоножек в твердый член Намджуна, слыша шипение с его стороны. — Мне так хочется быть для тебя сегодня послушным мальчиком, так хочется, чтобы твой член растягивал мою задницу, так хочется плакать под тобой и кончать тебе на живот. Так хочется, чтобы моя дырочка истекала твоей спермой, просила еще и еще, — грустно перечисляет Чимин, удивляясь, как Ким еще не взорвался от ярости, не схватил его за лодыжку и не стянул на пол. Как он все еще не разложил юношу прямо на этом ковре и не выебал за этот мучительный театр. — Но ты, папочка, не заслуживаешь свою детку. — Заслуживаю, — рычит Намджун, болезненно перехватывает давящую ему на пах ногу, сжимая до белых пятен на коже. — Докажи, — игнорируя боль в лодыжке, вздергивает подбородок, смотря на мужчину с вызовом. Намджун слегка ослабляет хватку, поднимая свою руку чуть выше к упругой икроножной мышце Чимина, подползая практически вплотную. Мужчина медленно, не сводя глаз с лица любимого, опускается к его колену, нежно целуя, на секунду все же прикрывая веки, когда чувствует этот запах геля для душа, не бьющего в ноздри аромат крема, который нанес на свое тело Пак. Он ведет ладонями вверх, когда понимает, что ему дают негласное разрешение, сжимая в своих пальцах сочное бедро, ведя языком от колена к внутренней стороне ноги. Намджун начинает неспешно лизать чувствительную кожу своим шершавым, длинным языком, шуршать ладонями, гуляющими по стройным ногам Чимина, пока тот довольно ухмыляется, облизываясь. И когда взгляд Намджуна устремляется в белый бугорок любимого, а нос почти упирается в чужой пах, парень хватает его за волосы и оттягивает от себя, наслаждаясь этим рыком, выходящим из Кима. — Кто тебе разрешал лезть туда? Думаешь, такой работы языком мне будет достаточно? — не отпускает Чимин, наклоняясь к разозленному лицу своего мужчины. — Не перегибай палку, малыш, — шипит Ким, пока что не оказывая никакого сопротивления, давая юноше самому отпустить его. — А то я последую твоему примеру и тоже кое-кого перегну, — Чимин лишь смеется, но отпускает, не желая лишний раз нарываться. — Проси прощения, — снова приказывает, упираясь одной ладонью в постель, перенося на нее вес, позволяя накидке сползти с одного плеча. — Прости. — Еще. — Извини. — Проси еще! — вскрикивает, довольно улыбаясь тому, как мужчина вздрагивает, не ожидав, что его мальчик посмеет повысить на него голос. — Последний раз, Чимин, — у Намджуна же, наоборот, голос внезапно понижается, становясь серьезным. Таким тоном он работающих на него людей отчитывает, увольняет их и начинает ссоры со своим парнем. — Я прошу у тебя прощение последний раз, — взгляд его острый, крайне недовольный, а Чимин, за маской глупого восторга, прячет страх, который прошелся по всему его телу в виде табуна мурашек, кидая в холодный пот. Парень лишь хмыкает, вздергивает подбородок и, упирая каблук в левое плечо мужчины, с силой пихает его, заставляя Намджуна качнуться, но удержаться на коленях. Чимин встает на ноги одновременно вместе со своим мужчиной, чье недовольство с лица все никак не спадает. — Прощен, — высокомерно кидает и, словно лань, подходит к Киму, протягивает свою руку к чужой ладони, ожидая, когда тот ответит и, придерживая, поможет теперь уже Чимину опуститься на колени. Юноша берет в две руки белую ручку своего поводка, кладет ее на обе ладони, которые поднимает перед своим лицом, походя на послушного щенка, делая глаза такими просящими, брови заламывает, дополняя свой образ послушного мальчика. — Папочка, прими, пожалуйста, мой сюрприз. Твоя детка постаралась, чтобы хорошо подготовиться, — щебечет так невинно, мило улыбаясь, будто той невыносимой суки, которая терзала минутами ранее Намджуна, вовсе и не существовало. — А папочка хочет принимать такой сюрприз? — вздергивает бровь Ким, бросая на ручку в ладонях Чимина взгляд, полный отвращения, делая это специально, конечно же, добиваясь нужного эффекта. Улыбка парня дает трещину, он начинает елозить коленями по ковру, что впивается в его нежную кожу, нервно облизывая губы, подталкивает ладошки выше, чтобы мужчина взял за поводок. — Но Чимин-и так старался для папочки. — Ты не Чимин-и, — пресекает сразу же, полосуя этим послушную натуру юноши. Намджун засовывает руки в карманы брюк, продолжая игнорировать поводок. Он наклоняется к лицу любимого, выговаривая: — Ты охуевшая сука, которая с чего-то решила, что ей все позволено, — и слышит тихий всхлип снизу в ответ. — Чимин-и не хотел разозлить папочку, — кажется, Ким издает истошный рык, хлещет по ладоням парня, убирая их от лица, хватая Пака за подбородок. — Кто тебе разрешил себя так называть? Плохие мальчики не заслуживают хороших слов в свою сторону. — Но, папочка… — Поводок, — перебивает он Чимина, выпрямляясь, заставляя его засуетиться и снова протянуть выпавшую из ладоней ручку поводка. Намджун хватает его сразу же, обходит парня и грубо тянет на кровать. Чимин ползет на четвереньках, на кровать заползает стоя на них же, пока Ким не выпускает несчастный поводок. Он тянется к наручникам, лежащим на прикроватной тумбочке, и рявкает: — Руки. Чимин слушается сразу же, перемещает вес на колени и послушно вытягивает свои запястья вперед. Он вздрагивает сначала от ледяного металла на своей теплой коже, а затем от того, как Намджун резко застегивает наручники, затягивая потуже. Постель прогибается под коленом мужчины, который тянется к юноше, хватает его за шкирку, припечатывая к подушкам лицом, а руки его вытягивает над головой. Он давит Паку на поясницу, заставляя выгнуться, шлепает легонько по внутренним сторонам бедер, пока тот не раздвинет ноги шире, выпятив свою задницу. Ким замечает спрятанную за тоненькой полоской трусиков цепочку, подцепляет ткань двумя пальцами и отодвигает ее, закрепляя на одной из половинок. — Ты без меня играл? — Нет, папочка, — теряющимся в подушках голосом отвечает Чимин. — Тогда что это у тебя из задницы торчит? — Я позаботился о том, чтобы тебе не пришлось растягивать меня и тратить на это время. Малыш подготовил себя для папочкиного члена. — Разве был такой приказ? Я просил об этом? — наклоняется к уху любимого, получая в ответ тишину. — Не слышу ответа. — Папочка… — Отвечай на вопрос, — он слышит эти любимые жалкие всхлипы, заглушающиеся подушкой, и пальцами тянет Чимина за чокер, заставляя приподняться. — Нет, не просил. Но я подумал, что… — Тебя никто не просил думать, прелесть, — усмехается Ким, оставляя на заднице Чимина звонкий шлепок, от которого тот взвизгивает и снова падает в подушки лицом. Намджун встает с постели и идет к их шкафу, замечая этот тайный взгляд своего парня, который одним глазком подглядывает за действиями своего мужчины. Чимин, если честно, совсем не предполагал то, что его возлюбленный войдет в такую до мурашек пробивающую роль. Парню даже вдруг становится по-особенному интересно, а желание от одного вида злющего Намджуна неожиданно возрастает. Его собственный член, трущийся о шелковую ткань трусиков, пару раз дергается, заставляя юношу на секунду задержать дыхание и попытаться не сосредотачиваться на собственных ощущениях. Кончить ему прямо сейчас никто не позволит, его ждет мучительная ночь, а потому стоит попридержать свои мысли и желания. Он очень старается отвлекаться, но делать это становится все труднее и труднее, когда его любимый такой: строгий, властный, с крепким телом, с сильными руками, что способны поднимать Чимина, словно куклу, и швырять по постели как вздумается. Пака всегда соблазняли мужчины в костюмах, особенно в таких дорогих, сидящих на Намджуне как влитой. Он каждый раз сходит с ума от опасности этих хлещущих ледяной плетью драконьих глаз, с опасно сужающимися зрачками. Чимину под пеленой похоти и безумного предвкушения кажется, что они у мужчины правда становятся длинными и узкими, совсем как у огнедышащего мифологического существа. — Я разрешу тебе поиграть, раз ты так хотел этого, — Намджун разворачивается к своему мальчику, держа в руках силиконовый, телесного цвета вибратор в виде мужского полового органа, повторяющего изгибы вен. — Нет, пожалуйста, — всхлипывает юноша, ерзая по постели коленями, упираясь щекой в подушку, все еще держа руки перед собой, соединив пальцы в замок. — Не хочешь? — Чимин отчаянно вертит головой. — Чего же? Не ты ли хотел скакать на своих бесполезных игрушках всю ночь вместо моего члена? — Папочка, — похныкивает парень, не зная, что ответить на то, как его грязно поймали на слове в такой неподходящий момент. — Детка, — фальшиво ласково тянет Намджун, — я ведь просто делаю то, что ты так хотел. Я забочусь о своем мальчике, — он подбирается к кровати, забирая с тумбочки бутылочку со смазкой. — Ты должен быть благодарен, — сквозь зубы выговаривает мужчина, отвешивая очередной хлесткий шлепок по красивой половинке вздрогнувшего и вскрикнувшего в подушку Чимина. Пак ничего больше не говорит, лишь жалко поскуливает, виляя задницей, пока Намджун, стоя у кровати, щедро смазывает игрушку вязкой, прозрачной жидкостью, распределяя ее по всей длине. Он тянется к цепочке, висящей из ануса парня, слегка поддевает ее, замечая, как появляется первый металлический шарик, а за ним тут же выплескивается часть смазки, стекающая по гладким яйцам Чимина. Ким скалится и резко вытягивает все основание с оставшимися небольшими шариками, наслаждаясь тем, как его мальчик с протяжным стоном поднимает голову с постели, взрывая очередные салюты в сердце и штанах мужчины. Слышать эти стоны — одно наслаждение, прислушиваться к всхлипам и скулежу — небесный дар, но терпеть крики у своего уха его ненаглядного — вот, что для Намджуна настоящий рай, но до этого они еще успеют дойти. — Проверим твою подготовку, — звучит как предупреждение, на которое Чимин не успевает среагировать, когда на его сфинктер давят прохладной головкой искусственного члена. Анус вынужденно расширяется под настойчивой силой Кима, принимая входящий в узкое нутро парня вибратор. — Слишком быстро, папочка, — давит на жалость, начиная вертеть задницей, получая за это еще один шлепок-наказание. — Значит, плохо подготовился. Как ты собирался принимать мой член? Хотел, чтобы нам обоим было больно? — Намджун на мгновение прекращает загонять искусственный орган в розовое, так хорошо принимающее мокрое анальное отверстие, все же милует его и дает привыкнуть к большим размерам, в сравнении с шариками. — Нет, ни в коем случае, — спешит переубедить мужчину и отчаянно вертит головой, начиная дышать сбивчиво, то поднимая поясницу, то снова ее выгибая, пытаясь найти более щадящий угол проникновения игрушки. — Прекрати дергаться! — снова шлепает по ягодице, оставляя розовый след от своей ладони. Намджун больше не желает тянуть время, беспощадно надавливает на игрушку, вгоняя ее до основания, слыша у изголовья кровати протяжный крик, который заставляет его собственный изнывающий член в брюках умоляюще дернуться. — Молодец, — тихонько хвалит своего мальчика, одобрительно похлопывая по напряженному бедру. — Вот так, — вторит, заботливо поглаживая чувствительную кожу, наслаждаясь тем, как Чимин мелко дрожит, как его ногти скованных рук царапают изголовье, а сам он дышит так загнанно, сбивчиво, начиная тужиться. — Не смей его выталкивать! — проносится по комнате грозный голос Намджуна, чья ладонь надавливает на слегка выпирающий вибратор. Ким вытирает свои руки, испачканные в смазке, о ягодицы парня, снова похлопывая по ним, слыша протестующий вой, замечая, как Чимин пытается уйти от чужих ладоней, делая себе от этого только хуже, когда головка члена задевает простату. Мужчина тянется к маленькому пульту от вибратора, включая сначала на самый минимальный режим. И если изначально он думал, что это наказание будет для его отбившегося от рук малыша, то теперь он в этом не уверен. Потому что Пак вскрикивает так протяжно, с очаровательным всхлипом, отрывая голову от подушек. Намджун замечает на щеках согревающий его сердце румянец, а в уголках скапливаются кристаллики, похожие на тот самый бриллиант в пупке Чимина и на его шее. Ким издевается и наказывает не парня, он не щадит именно себя, когда завороженно смотрит на самую любимую картину: его мальчик, оттопыривший красивые, идеально круглые ягодицы, в которые так и хочется впиться зубами и испить, как райский фрукт, торчащее из истекающего смазкой ануса основание вибратора, жужжание которого слышно даже мужчине, стоящему поодаль от юноши. Ему хочется навсегда запомнить эти глаза, с мольбой смотрящие на него, прикоснуться к этим блестящим губам, которые Чимин начинает покусывать, слизывая блеск для губ. Но приходится терпеть ради того, чтобы его самый любимый человек кончил как можно ярче, наслаждаясь моментом особенно сильно, запомнив этот оргазм на всю жизнь. — Я оставлю тебя ненадолго, — нагнувшись к уху ерзающего по постели Чимина, шепчет Ким. — Мне нужно принять душ. А ты будь моим хорошим мальчиком, которым я смогу гордиться, не трогай себя, не вытаскивай игрушку, даже не думай кончать, лежи смирно. Когда я вернусь, ты должен быть в этой же позе. Иначе даже на своих дешевых игрушках скакать не сможешь, после того как я выпорю тебя. Весь отпуск будешь сидеть у меня в ногах и ерзать на своей бордово-полосатой заднице. Ты все понял, принцесса? — Чимин, который до этого специально затих, чтобы впитать каждое слово, теперь быстро-быстро качает головой, с испугом смотря на своего мужчину, чувствуя, как собственный член от таких слов начал обильнее течь естественной смазкой, пропитывая белую ткань трусиков. — Вот и хорошо, я верю тебе, не подводи меня и не обманывай, — смягчается Намджун, прикасаясь теплыми губами к горячей щеке Чимина, что прикрывает от этого глаза, мурлыча под нос от приятно долгого поцелуя. Намджун отстраняется от юноши, последний раз осматривает его, заставляя себя оторвать взгляд полный восхищения, кладет пульт от вибратора на столик у входной двери, чтобы Чимин не смог до туда даже доползти в таком положении, перед этим меняя минимальный режим на средний. Когда он закрывает за собой дверь, то слышит этот очередной вскрик, сменяющийся воем побитого щенка, а затем и вовсе переходит на всхлипы брошенного ребенка.

the weeknd — the hills

Мужчина срывается к ванной комнате, по пути к ней, скидывая пиджак прямо на пол посреди коридора, одной рукой расстегивает ремень на брюках, второй тянется к пуговицам на рубашке и хмурится от криков, разносящихся по всему дому. Слышать, как его любимый плачет, как бьется в агонии, умоляет прийти на помощь, пощадить его — просто невыносимо. Намджуну кажется, что Чимин таких жестоких пыток не заслуживает, не так уж сильно он и провинился. Мужчина готов всю жизнь стоять на коленях перед ним, терпеть его наглость, игривую ухмылку, сидеть под каблуком и заваливаться от пинков в свои плечи, лишь бы не слышать, как его малыш плачет за стеной. Знает, конечно, что тому нравится, что тот ярче кончает от оттягивания оргазма, от этих запретов и угроз, но не понимает, почему он сам должен терпеть все это, мучиться от невозможности прикоснуться к парню, от невозможности просто взять его и с наслаждением оттрахать. Для него это проверка на прочность точно такая же, как для Чимина. Именно поэтому он старается как можно скорее обмыться под холодным душем, снимающим напряжение и остужающим горящее пламенем желания тело, заставляет не смотреть на собственный, колом стоящий член, жмурится от нескончаемых стонов и криков, бесконечного повторения его имени голосом до боли родного человека. А затем, смыв с себя всю тяжесть дня, прогоняя его прочь, забывая обо всех рабочих моментах, что пришлось сегодня решить, забывая лица всех партнеров, с которыми он виделся, выставляет на передний план только одного человека. Того, кому решится наконец сказать одну очень важную вещь, которая, возможно, изменит их жизнь окончательно. Но все это не сейчас, и даже не сегодня. Намджун выходит из душа, совсем не вытирая тело полотенцем, закрепляет его на бедрах и подходит к запотевшему зеркалу ванной комнаты. Он проводит ладонью по поверхности, оставляя след, глядя в собственные, залитые кровью глаза от не спавшего даже под охлаждающими водными потоками возбуждения. Мужчина зачесывает назад влажные, спадающие на глаза волосы и вдруг замирает, с опаской поворачивая голову к двери. Дом погрузился в тишину, в очень пугающую, неизвестно когда наступившую, потому что Намджун совсем отвлекся на свои мысли и чувства. И теперь его невнимательность заставляет сорваться в коридор и ворваться в спальню. Он с нескрываемым облегчением выдыхает, когда Чимин все так же упирается коленями и щекой в постель, продолжая уже совсем тихо всхлипывать, заливаясь горькими слезами. Намджун прикрывает дверь, чтобы не создавать сквозняк от выходящей на улицу арки сбоку, и подходит к постели, присаживаясь на корточки, встречаясь лицом к лицу с покрасневшим и еле шевелящим губами, пытающимися что-то сказать парнем. — Намджун, — зовет негромко, но с таким раздирающим душу мужчины всхлипом. — Пожалуйста… я больше не могу. — Больше и не надо, котенок, — Ким аккуратно дотрагивается до лба любимого, пальцами убирая прилипшие пряди, приподнимается и снова целует в мягкую щеку. — Ты справился, я горжусь тобой, ангел, — шепчет ему на ухо, нахваливая вдруг слегка улыбнувшегося этим словам юношу. И Намджун сдерживает слово, больше не заставляя Чимина проходить через свое основное наказание, которое он сполна отработал. Ким идет к столику, на котором оставил небольшой пульт, и выключает жужжащую игрушку, замечая, как парень облегченно стонет, переставая дрожать, как осиновый лист. Он подходит к изножью кровати, задерживая дыхание. Перед его взором открылся вид, стоящий куда больше, чем те суммы, которые Чимин потратил сегодня с его карты. Мужчина готов каждый день выплачивать даже больше, если будет видеть эту идеально прогнувшуюся, влажную от пота спину, к которой прилипает тоненькая прозрачная ткань накидки, эти широко расставленные бедра, между которых поблескивают от стекающей смазки из покрасневшего ануса яйца Чимина, перетянутые тканью женского белья. Намджун готов всю жизнь смотреть в эти поглядывающие за спину глаза, которые буквально молят о человеческом тепле. Пак весь горит от жара, от предвкушения, но хочет больше, глубже, грубее. Он хочет член своего мужчины, начиная повиливать половинками и снова пытаться вытолкнуть вибратор, намекая замершему Намджуну о том, чтобы он поскорее вытащил надоевшую игрушку и заменил ее своим торчащим из-под полотенца на бедрах сочным членом, скорее заполнил тугое нутро Чимина и кончил в него, заставив теплой спермой вытолкнуть из задницы оставшуюся смазку. — Папочка, — скулит юноша, привлекая к себе внимание засмотревшегося мужчины. Намджун стягивает с себя полотенце, отбрасывая его на ковер, и продавливает постель собственными коленями, подползая ближе к розовым от шлепков половинкам. Он тянется к основанию вибратора и неспешно вытягивает его из влажного ануса, что перестает сжимать игрушку. Чимин впивается в подушку зубами, оставляя в ней свои протяжные стоны, а мужчина замечает, как его живот начинает втягиваться от учащенного дыхания. Ким берет валяющийся рядом с левой лодыжкой парня тюбик смазки и с характерным клацаньем открывает его, выливая практически все содержимое на свой побагровевший член с набирающей фиолетовый оттенок головкой. Он начинает водить ладонью по толстому стволу органа, прижимая его к выемке между двух половинок Пака. И когда мужчина начинает использовать вместо ладони задницу своего любимого, чтобы распределить по всей длине обильное количество жидкости, дотрагивается до ягодиц Чимина, впиваясь в них пальцами, начиная сводить вместе, чтобы обеспечить более узкое место для прохождения его члена, он заваливается на спину юноши, слыша испуганное: — Господи, — вылетевшее словно писк. Чимин вздрагивает от острого ощущения себя совсем маленьким и беспомощным под этим придавливающим стальным телом. Ему все сложнее становится удерживать два веса своими коленями и спиной, чувствуя, как ноги начинают трястись. — Я столько недель голодал, — шепчет ему на ухо, удерживая в себе рык, но Чимин чувствует своей спиной вибрирующую от басистого голоса грудь Намджуна, дребезжание у себя на плече от прижимающегося к нему кадыка. — Заставлял себя сдерживаться и не увольнять тебя, не забирать с этих ебаных рейсов, — парень под Кимом замирает, через огромную силу предпринимает попытки стерпеть этот вес, легший на него, умоляя свои ноги не сдаваться. — Даже оштрафовал со злости того, кто расписание составляет и заваливает тебя работой, — усмехается мужчина, с каждой секундой все сильнее сжимая в своих пальцах половинки, усерднее толкаясь между ними. — Ты себе даже представить не можешь, сколько раз я хотел запереть тебя в одном из своих самолетов и выебать, — порыкивает прямо в ушную раковину, слыша стон со стороны Чимина, чьи все еще скованные руки сжимают бедные подушки между пальцев. — Нам нельзя такие перерывы делать, мне нужно тебя видеть чаще, держать в объятиях дольше, прикасаться постоянно, — он потирается своей скулой о влажную щеку парня. — Намджун, я сейчас упаду, — боязливо предупреждает Пак, не в состоянии больше удерживать его своей спиной, что в два раза меньше мужчины. — Ты никогда в моих руках не упадешь, — шепчет он на ухо парня, опаляя теплым дыханием, оставляя заботливый поцелуй на его виске. Намджун поднимается с тела любимого, в последнее мгновение успевая ухватиться за его бедра крепче и подтянуть выше, не давая полностью свалиться на постель. И пока одной ладонью он водит по розовой половинке, оглаживая ее с какой-то нескрываемой любовью, пальцы второй ладони обхватывают собственный член, направляя и надавливая твердой головкой на пульсирующее, жадно сжимающующееся и разжимающееся отверстие Чимина. Анус парня принимает орган без проблем, довольно мягко и жадно, а вот сам он протяжно стонет, начиная вновь дышать так быстро и громко, будто его разрывают изнутри. — Папочка, — снова хнычет Чимин и впервые за вечер звенит наручниками. Он порывается завести руки за спину, чтобы упереть их в бедра мужчины, которые так быстро сокращают расстояние с ягодицами парня. Но он забывает, что его приковали и полностью лишили возможности немного сопротивляться. — Я не приму его, слишком большой, — плачется, смотря на Намджуна умоляющими глазами из-за плеча. — Какой лжец, — смеется Ким и намеренно грубо входит еще на пару миллиметров, слыша болезненный всхлип спереди, замечает эти вздрогнувшие плечи, с которых сползла накидка. — Уже не помнишь, как хорошо ты прыгал на моем члене? Как ерзал на моих бедрах и плакался, что тебе мало, — легонько шлепает Чимина по левой половинке, посмеиваясь от того, как парень закатывает глаза и отворачивается, не добившись от мужчины помилования. — Не дави мне на жалость, малыш, ты знаешь, я это не люблю. Подписался на эту игру — терпи. — Сволочь, — тихонько соскальзывает с уст Чимина, который в ту же секунду об этом жалеет, разнося такой безумный крик не только по всей комнате, но и по всему дому, выпуская его и на спящую в ночи улицу. Все потому, что Намджун от услышанного оскорбления разозлился, отвесил Чимину такой шлепок по его заднице, который, кажется, никогда не оставлял. У Пака от боли аж глаза округлились, а ткань подушки, зажатая между пальцев, вовсе издала звук треска. И даже после этого Ким не оставил его в покое, решив, что стоит как следует наказать суку с грязным ртом, ударяясь о его бедра со всей силы, вгоняя член на всю длину. Чимина от этого выгибает дугой, а собственный член, все еще запертый в ткани трусиков, дергается, умоляя наконец дать ему разрядку. Дрожь пробивает словно молнией, разгоняя кровь по сосудам, приливая к мозгу, отчего тут же начинает кружиться голова и ударять пульсами. Он даже вскрикнуть во второй раз не может, распахнув свои полные губы, не в силах от неожиданной боли издать хоть какой-нибудь звук. — Ты мазохист, Чимин, — рычит Ким, впиваясь ногтями в карамельную нежную кожу чужих половинок. — Знаешь ведь, как и что меня может разозлить, и все равно испытываешь судьбу. — Папочка, — вновь тупо повторяет, срываясь на рыдания. — Скажи, прелесть, ты специально это сказал? — Намджун выходит на пару сантиметров из нутра любимого с мучительной оттяжкой. И когда не слышит сразу же ответа на свой вопрос, снова вбивается особенно грубо, что по комнате разносится шлепок тел и стук костей, а изо рта Чимина вылетает: — Да! — сквозь рычание и брызнувшие слезы выкрикивает юноша. — Ты считаешь меня сволочью? — повторяет то же самое, что делал, когда задал первый вопрос, снова с оттяжкой выходит из Пака. — Нет! — взрывается очередным криком, когда Намджун в очередной раз вбивается в его содрогающееся тело, которое покрывается мурашками каждый раз, когда Ким не просто глубоко входит — он ударяет все это время четко по простате Чимина, приближая того к запрещенному оргазму. — Кем же ты меня считаешь тогда? — Пак готов уже выть. Это хуже, чем стоять десять минут с задранной задницей, контролировать свой оргазм и не давать себе выталкивать вибрирующий член, в одиночестве скуля и ожидая Намджуна. Потому что теперь его растягивает не какая-то никчемная игрушка, а настоящий, пульсирующий, истекающий смазкой прямо вовнутрь член любимого мужчины. Самый любимый член, стоит заметить, лучше у него не было и не будет, потому что, да, Чимин обожает, когда с ним вот так обращаются, как с куклой, как с непослушным мальчишкой. Именно поэтому он провоцирует Намджуна, злит его, издевается над его нервной системой. Именно поэтому ведет сначала себя хорошо, добивается похвалы, а когда надоедает быть угодливым, превращается в суку. И так круг за кругом, пока Ким трахает его без пощады, доставляя самые сладкие муки. — Последний раз спрашиваю, Чимин. Кем ты меня считаешь? — Намджун не спешит вбиваться в продолжающий сжиматься вокруг его органа покрасневший сфинктер, заставляя парня скулить от незаполненного нутра, требующего растягивать его горячим членом. — Папочкой, — честно отвечает, всхлипывая и вытирая одну заплаканную щеку о подушку, снова поглядывая назад, встречаясь с Намджуном взглядами. Смотрит на него так умоляюще, очаровательно заламывает брови, пытаясь самостоятельно насадиться на чужой член, получая за это совсем легкий, но предупреждающий шлепок. — А что это значит? — Что я должен… — всхлипывает Чимин, — должен подчиняться тебе, папочка, — моргает своими мокрыми ресницами, которые все еще не потекли черной краской водостойкой туши. — Правильно, малыш, — смягчается Ким и наклоняется к лицу парня, не заваливаясь на его и так почти обессиленное тело. — Поэтому ты будешь лежать смирно и не сопротивляться, пока я буду драть тебя как свою личную шлюху, ты меня понял? — проговаривает он это с какой-то милой улыбкой, что пугает снова болванчиком закивавшего Чимина. — Держись крепче, — с усмешкой предупреждает он юношу и отстраняется. Намджун перехватывает его надежнее за талию, пристраивается поудобнее и насмехается над тем, как его мальчик всхлипывает и, кажется, начинает и правда молиться, что-то бубня себе под нос, морально себя подготавливая. Правда, Ким решает на нем окончательно оторваться, когда не дает толком никаких предупреждающих знаков и начинает хаотично вбиваться со всей дури так, что Чимин не успевает за ним, начиная беспрерывно кричать, иногда выпуская более громкие и высокие ноты. По комнате разносятся шлепки тел, даже кожа и мышцы не спасают от стука костей. Крик парня слышен, кажется, как Намджун и обещал, всей Греции, а сам мужчина принимает его за песнь сирены, которая действует на него как афродизиак. У Чимина глаза закатываются, и начинает из открытого рта стекать слюна на подушки, ногтями он скребется об изголовье кровати и мысленно просит оставить его в живых после этой ночи. Его член от активных движений начинает потираться о надоевшую, пропитанную смазкой ткань, которая раздражает тонкую, чувствительную кожу. Внутри, он думает, его сейчас разорвут от таких размеров, которые вгоняют в узкое нутро, что так жадно хочет принимать крупный ствол, но с таким трудом на самом деле это делает. Пак слышит эти стоны сверху, как его мужчина сходит с ума от мягкости и жара чужого тела, как ему приносит удовольствие легкая боль, как Чимин намеренно весь сжимается, вырывая из Намджуна пугающие рыки. И юноша чувствует, как с каждым разом толчки становятся грубее и не ритмичнее, как с каждым толчком удары по простате парня все больнее, как он начинает понимать, что с таким темпом очень скоро кончит и расстроит своего папочку, если тот не притормозит. А когда Ким делает один особенно болезненный и немного сумасшедший толчок, от которого их кровать всего на миллиметр, но умудряется сдвинуться, они замирают, в страхе поднимая головы на изголовье. — Черт, — загнанно дышит Намджун. — Хорошо, что мы трахаемся не на втором этаже, а то давно бы проломили пол, — усмехается мужчина, отвлекаясь на настораживающее дыхание Чимина. — Н-намджун, — аж заикается тот, прибегает ко всей оставшейся силе, чтобы опереться скованными ладонями о подушки и встать полноценно на четвереньки. Ким ему не мешает, толчков не совершает, пока не понимает, что Чимин хочет полностью встать только на колени и откинуться на грудь мужчины. Намджун сам притягивает его к себе, когда видит эти жалко трясущиеся плечи и локти, которые совершенно не держат парня. — Я… я сейчас кончу, Намджун, — шепчет Пак, вжимаясь в чужую спину позади себя, позволяя любимому крепко себя удерживать поперек живота. — Я больше не могу… пожалуйста… — Тише, детка, тише, — успокаивает его Ким, потираясь своей щекой о влажное лицо юноши. — Я серьезно, Намджун, — тяжело выдыхает горячий воздух из приоткрытых губ, сглатывая ком в пересохшем горле с почти сорванным голосом. — Я больше пятнадцати минут терплю… — И ты большой молодец, Чимин-и, — парень взвывает, закрывая глаза, из которых по щекам бегут маленькие слезинки. Намджун продолжает издеваться над ним, говоря такие слова. — Я хочу, чтобы мы кончили одновременно, и хочу видеть твое лицо при этом. Давай сменим позу. Сядешь на меня? Разрешу выбрать любой темп. Что скажешь? — Пак соглашается будто от безысходности, все равно ему другого не предложат и продолжат драть по-собачьи, как обещали. Намджун осторожно выходит из почти обессиленного тела, продолжая надежно его держать, не прикасаясь к самым чувствительным местам. Он укладывает Чимина на бок, неспешно стягивает с него насквозь мокрые трусики, отчего тот шипит и похныкивает, когда ткань проходится по его почти фиолетовому члену, которому срочно нужна разрядка. Ким тянется к тумбочке, на которой лежит крохотный ключ от наручников, и отстегивает их, наконец, с измученных запястий. — Папочка, — зовет он Намджуна, когда тот пытается отложить наручники на тумбочку. — Посмотри, что ты сделал с ручками своей детки, — он вытягивает трясущиеся запястья вперед, продолжая почти неподвижно лежать на боку. На его запястьях и правда остались розовые следы, которые пройдут, пожалуй, только к следующей ночи. — Папочка тоже должен быть наказан. — Чего же ты хочешь? — Ты должен прочувствовать, каково это — быть скованным. Надень их на себя, — и смотрит на наручники в руках мужчины. — Тогда папочка не сможет трогать свою детку, — не спешит выполнять просьбу своего мальчика. — Папочке сегодня достаточно прикосновений к своей детке, — язвит Чимин, показывая розовые от пальцев бока: талию и ягодицы с бедрами. Намджун нехотя соглашается, уступая своему парню в его прихоти. Он ложится на постель спиной и, придерживая Чимина за туловище, помогает перекинуть через мужчину тяжелую от платформенных босоножек ногу и сесть в область паха. Тот сразу зарядился энергией, когда Ким разрешил им немного покомандовать, с довольной улыбкой щелкает на вытянувших вперед запястьях железные оковы и заводит руки мужчины над головой, упирая их в изголовье. Чимин отчего-то вдруг не спешит вводить в себя член Намджуна, опирается ладошками о его грудь и с каким-то восхищением рассматривает сильное тело, отчего его собственный орган слегка дергается. Парня всегда возбуждал его любимый своим большим, рельефным телом, за которым тот хорошо следит, так же как и юноша, депилирует, использует уходовую косметику и, конечно же, когда есть время, из залов не вылезает. Чимин так влюбленно водит уставшими руками по упругой груди, легонько ее сжимая, задевая ноготками темные соски. Он вдруг наклоняется к мужчине и вовлекает его в такой теплый, трепетный поцелуй, самый спокойный и романтичный из всего, что произошло за вечер. Намджуну даже кажется на секунду, что целует сейчас не его детка, малыш и сладкий мальчик, как он любит называть парня. А дарит поцелуй ему его Чимин, его мужчина, человек, которого он всем своим большим и на самом деле очень добрым сердцем любит. Целует так, словно благодарит, словно признается в любви, обращаясь с губами Кима как с чем-то драгоценным. Он отрывается от чужого рта, выпрямляется, а взгляд его меняется на какой-то надменный, словно поймавший чувство превосходства. Чимин совершенно не учится на своих ошибках, снова насмехается над обездвиженным мужчиной, кажется, не понимая, что в следующий раз опять получит наказание. Да, он не учится на своих ошибках и делает это намеренно, потому что злой папочка равно горячий секс и бурный оргазм, по такой схеме и живет. Чимин упирается коленями в постель, слегка приподнимаясь, заводит руку за спину, беря мокрый от смешения естественной и искусственной смазки член Намджуна, упирая головку в свой анус. Парень закусывает губу, прикрывает глаза, начиная очень плавно и осторожно опускаться на орган, облегченно выдыхая, когда полностью оказывается внутри. Он не глядя начинает водить ладонями по своему торсу, очерчивая пальцами пупок, задевая дернувшийся пирсинг, и поднимается к груди, сжимая правую с такой силой, что на коже появляются белые пятна вокруг. Он неспешно открывает веки, с издевательской ухмылкой довольствуется этим взглядом лежащего под ним мужчины. Чимин намеренно испытывает терпение возлюбленного, облизывает свои губы и заламывает брови, совершая круговые движения на бедрах Кима, ноготком цепляя свой пирсинг на соске, постанывая от дергающих ощущений. — Папочке понравился его сюрприз? — сладко тянет полусорванным голосом, намекая на свой внешний вид. — Вот за это ты меня обещал трахать всю ночь, — он подцепляет пальцами чокер, дергая его, заставляя пристегнутый поводок зазвенеть. — Сохрани его до следующего раза, когда я буду душить тебя им, — усмехается Намджун и хватается за свисающий с шеи поводок своими скованными руками, резко дергая, срывая с губ Чимина испуганный вскрик. — Начинай двигаться, — приказывает Ким, отпуская парня, расслабленно кладя руки обратно над головой. Чимин больше и сам тянуть время не хочет. Он порядком устал, а еще дико желает кончить на рельефную грудь своего любимого, в надежде, что хотя бы одна капля долетит до рта его папочки и он попробует вкус своей детки. Пак снова приподнимается медленно, а вот падает слишком резко и болезненно. Снова повторяет то же самое, самостоятельно вырывая из своей груди громкие стоны, разлетающиеся по всей комнате, добираясь ими до самого пляжа, приглушая шум ночного моря. Он старается ускоряться с каждым прыжком, но сил совсем нет, ноги, на которых он простоял долгие минуты, уже совсем не слушаются, не хотят больше работать, потому парню приходится находить последние остатки сил в своих мышцах и отчаянно скакать на любимом члене, чувствуя, как внутри он туго проскальзывает по стеночкам, толкаясь в простату. Чимин похныкивать начинает, когда самостоятельно ускоряет темп, от которого накидка с плеч соскальзывает до локтей, а бретелька от верха комплекта соскальзывает вслед за ней, оставляя один сосок без этой треугольной рамки, сползшей ближе к животу. Его поводок бесконечно ударяется о низ живота Намджуна, разнося по комнате звякающие звуки. — Быстрее, — приказывает Ким, вырывая из парня скулеж. Он и так отчаянно скачет на горячем члене любимого, быстрее просто не может, как бы ни старался. — Я сказал быстрее, Чимин! — Я не могу, — всхлипнув, он тянет это так обиженно, словно плаксивый ребенок. — Это мои проблемы? Я сказал быстрее, — давит он на парня, делая один особенно грубый толчок собственными бедрами, добиваясь жалкого вскрикивания. — Пожалуйста, папочка, помоги мне. Я не справлюсь сам, — умоляюще просит Чимин, смотря на своего мужчину таким виноватым взглядом, что тот не удерживает доброй улыбки, сразу смягчаясь. — Бесполезная детка, — вздыхает Ким. — Иди ко мне, — он пальцами подзывает Пака. — Ложись, котенок, — повторяет, когда Чимин не спешит выполнять приказ. Парень шмыгает носом, вновь всхлипывает и все же аккуратно опускается на грудь своего мужчины, чувствуя, как сзади он сгибает ноги, не позволяя члену выскользнуть из задницы. Ким закидывает скованные руки, между которых проскальзывает тело Чимина, на спину своего мальчика, ладонями хватаясь за его ягодицы. Он чувствует, как Пак крепко-крепко обнимает его за шею, упирается холодным носом в нее, тихонько вздыхая, ожидает, когда Намджун поможет им обоим. — Я люблю тебя, — вдруг неожиданно шепчет Чимин, выбивая из мужчины воздух. Ким совсем не ожидал таких признаний себе на ухо, совсем не ожидал, что его мальчик будет потираться о него прямо как котенок, ища ласки и тепла. И совсем не ожидал услышать этих слов именно сейчас, будто сказанных как бы вскользь, но звучащих настолько искренне, что Намджуну кажется, будто он никогда и ни от кого подобных признаний не слышал. Тут важно не что именно сказали ему, а как это сказали, при каких обстоятельствах, что в этот момент делает сам Чимин. А он в этот момент прижимается к любимому отчаянно, как за что-то невероятно ценное и особенное хватается. Намджуну даже на секунду приходится отстранить свой подбородок от плеча, через которое он смотрел на то, что происходит с их телами ниже, поворачивает голову к Чимину и целует его с такой вселенской теплотой, что тот тает прямо в руках мужчины, становясь на все согласным. — Я постараюсь сделать все как можно скорее. Но если будет больно, ты должен будешь сразу сказать мне об этом, договорились? — Чимин лишь тихонько мычит на ухо мужчины и прикрывает глаза, уже зная, что будет происходить, мысленно себя настраивая. Намджун на пробу ударяет бедрами один раз, заставляя любимого вскрикнуть куда-то в крепкую шею. Он удобнее перехватывает половинки ладонями и начинает срываться на такие быстрые толчки, что складывается ощущение, будто у него не человеческие ноги, а механические, которые способны работать как отбойный молоток. И Чимину в этом случае остается только вопить от невыносимости, от этого члена, вновь его разрывающего, который не просто бьет, он избивает бедную нервную точку внутри парня. Он кричит оттого, что его собственный орган трется о пресс Намджуна, сочась смазкой и первыми каплями подступившего семени. Он срывает последние голосовые связки из-за того, что все его тело начинает не просто трястись, а буквально сходить с ума в этой страстной агонии, парень перестает чувствовать ноги, мышцы в бедрах забились, и все, что его теперь удерживает, это сильные руки мужчины. Все, что ему теперь остается, это умолять Кима скорее кончить, умолять себя скорее кончить, потому что эти толчки выбивают из них обоих не просто оргазм, а последние силы, последние капли здравого ума. И когда Чимин особенно громко, в самое ухо его бедного мужчины кричит с таким отчаянием, с рыданиями и неразборчивыми мольбами, он чувствует, как его член взрывается, как горячее семя брызгает под ним, пачкая их животы. Он чувствует, как все его тело заходится волнами оргазма, как каждая конечность, каждая мышца в нем подергивается, создавая импульсы, расходящиеся по всему организму. Он слышит этот звериный рык у уха, ощущает последние, самые болезненные и нестерпимые толчки, после которых его нутро заливается обжигающе приятной чужой спермой, стекающей по чувствительным стеночкам, обволакивая их и успокаивая. Весь Чимин подрагивает в сильных руках, рыдая от наконец-то полученного оргазма, весь он будто кукла теперь, из которой выбили все силы, весь разум и желание дальше двигаться. Он просто хочет лежать вот так, позволять сперме внутри себя вытекать через воспаленное отверстие, из которого выскальзывает член Намджуна. Он просто хочет обнимать своего мужчину и шептать ему на ухо слова благодарности, просто хочет чувствовать, как по спине, забравшись под влажную накидку, гуляют теплые ладони родного человека, который успокаивает его. Он просто хочет вместе с любимым вздрагивать из-за разницы температур, когда с улицы тянется прохлада, которая облизывает их разгоряченные тела, проходится по чувствительной коже.

aaryan shah — renegade

Сколько они так пролежали, одной луне, подглядывающей с улицы за ними, известно. Ей стыдно быть свидетелем этой одновременно похотливой, страстной и немного животной любви. Но в то же время она рада быть свидетелем любви, которая благословлена Вселенной, видеть настоящие, безусловные, самые нежные чувства. Люди увидят лишь первое, лишь секс и инстинкты, но луна знает то, что внутри них. Там искренности больше, чем у многих, кого она встречала. — Нужно в душ, — первое, что говорит Намджун, когда выпускает соскользнувшего с его тела Чимина из объятий и помогает ему лечь рядом. — Не хочу, — отмахивается от него парень. — Хочу все это с себя снять поскорее, — осматривает себя с недовольством, чувствуя, как сперма стекает по его половинке. Намджун тянется к тумбочке за ключом, передает его парню, чтобы тот помог снять наручники. Он потирает свои порозовевшие запястья и тянется к ящику, доставая пачку с влажными салфетками, вытягивая сразу несколько. Первым делом он обтирает свой измазанный смазкой и спермой живот, затем член, выкидывая использованные салфетки в сторону, доставая новые для того, чтобы позаботиться о Чимине. Тот не очень доволен, что к его измученному анусу снова прикасаются, давят на него и проникают внутрь холодной и влажной тканью, тщательно прочищая изнутри. И когда Намджун заканчивает с чисткой, он берет одну из лодыжек парня, слыша: — Боже, сними эти копыта с меня, — мужчина смеется, старается скорее расстегнуть босоножки и скинуть их с кровати. Затем тянется к верху комплекта, снимает вместе с накидкой, берет лежащие на постели трусики и отправляет к обуви. Чимин самостоятельно отцепляет от своей шеи чокер, передает его мужчине, чтобы тот положил на тумбочку. Намджун, после всех процедур, наконец позволяет себе лечь рядом со своим парнем, сгрести его в охапку и уснуть, когда тот, после того как все это время влюбленно смотрел на шепчущие морские просторы, на переливающийся в свете луны и фонариков бассейн, вдруг скидывает с себя чужие руки и подлетает с постели, словно его только что совсем не раскладывали на этой самой кровати. — Ты куда? — поднимается за ним насторожившийся Ким и едва успевает сориентироваться, когда Чимин грубо хватает его за руку и стаскивает с постели. — Хочу в бассейн, — смеется тот и бежит вместе с мужчиной словно ребенок. Они прямо так, голышом, прыгают в воду бомбочкой, частично выплескивая ее за границы бассейна. Плавать толком не получается, потому что они оба уставшие, зато целоваться и обниматься в теплой воде как-то по-особенному приятно. Приятно чувствовать мокрыми плечами облизывающий свет луны. Приятно слышать смех любимого, ощущать его тепло и безграничную любовь. Вода словно смывает всю усталость, позволяя им переродиться. Чимин даже позволяет мужчине снова его трахнуть, но уже не в воде, а у кромки бассейна. Позволяет лениво входить в него, не выпускать его пухлые губы, целовать каждый миллиметр мокрой кожи. Намджун неспешно толкается в лежащего под ним, такого раскрытого, но до умиления спокойного любимого. Их секс не длится слишком долго, больше они не контролируют друг друга, ничего не запрещают, никаких больше игр, лишь простой, короткий секс, наполненный настоящим смыслом, правдивыми чувствами, близкими к тем, что исходят от сердца. Чимин все посмеивается на ухо Намджуна, а тот шутит как-то очень глупо, совершенно не смешно, но им обоим в эти минуты так хорошо становится. Пак больше не боится, что его раздавят этим телом, заставляет мужчину лечь на него, прижаться, пока сам обнимает его всеми конечностями с такой нескрываемой заботой. Теперь его очередь водить маленькими ладонями по широкой спине, стирать капли воды и смотреть на переливающийся у головы бассейн.

***

Намджун опирается плечом об арку в их комнате, наслаждаясь тем, как полуденный ветер скользит между прядей его волос, взъерошивая их. В руке у него небольшая чашка крепкого кофе, он уже успел принять душ, накинуть на себя домашние брюки и тонкий халат. Завтракать совсем не хочется, все мысли и переживания лишь об одном. Он проснулся сильно раньше Чимина, который все еще тихонько посапывает в ворохе одеял на их постели. Около часа смотрел на своего любимого, перебирал его волосы, заботливо расчесывая пальцами, все не мог насмотреться им, пока в голове зрели все диалоги, которые совсем скоро могут быть озвучены. Думал о том, что ему могут отказать. Казалось бы, Намджуну сорок лет, но ему впервые страшно за свою жизнь настолько, что спать даже не может. Потому что жить без Чимина невозможно, потому что без Чимина можно сразу спуститься к тому голубому, бескрайнему морю и утопиться в нем. Он успел даже встретить Ирину с Амоном. Женщина все пыталась впихнуть в него завтрак, расспрашивала о том, все ли хорошо. Интересовалась, чего это Намджун таким загруженным мыслями сидит и толком не разговаривает. Тот все отмахивался, успокаивал мать, даже в свои объятия заключал, чтобы женщина не волновалась и отвлекалась от своих вопросов. Попросил приготовить для Чимина отдельный завтрак, добавить побольше сладостей и фруктов, которые так обожает парень. Домработница завтрак на переносном столике принесла прямо в спальню, отдав Намджуну. Он ее тихонько поблагодарил и попросил оставить их. И теперь вот стоит, думает, как бы сделать то, чего никогда в жизни не делал. Он достает из кармана халата бархатную коробочку, которую крутит в руках все утро, смотря то на Чимина, то на море, и видит в обоих случаях одно — свое счастье, свое будущее, свой смысл жизни. Глядя на море, он все равно видит отражение лица Чимина, вместо шума прибоя слышит смех любимого, потому что Чимин для него такой же бескрайний, свободный и загадочный. Он такой же опасный, завораживающий и похож на первую и бесповоротную любовь. Намджун боится сделать предложение парню, боится, что тот его отвергнет. Пак не раз как бы вскользь шутил о том, что брак — это не для него, он не создан быть чьим-то мужем, оправдывался тем, что нужно нести ответственность за другого человека, чего делать ему совершенно не хочется. Намджун на это лишь молчал, но в голове откладывались все эти грустные для него слова. Ким вот, например, наоборот, очень хочет взять одного невероятного, самого красивого и особенного человека в свои мужья. И хочет уже примерно полгода, когда и начал наседать на Чимина, чтобы он ушел в отпуск, провести пару недель вместе. Все было из-за кольца, которое спрятано в коробочке. Просто украшение, просто весьма дорогой подарок, но это то, во что Ким вкладывает всю свою душу, сердце и волнительные чувства, когда кладет коробку на столик с едой, как бы невзначай между тарелками с едой, стаканом сока и кружкой с кофе, как будто надеется, что Чимин не заметит или без слов все поймет. Ну не хочет Намджун говорить об этом, он стесняется и очень боится. Даже в сорок лет человек имеет на это право. Чимин просыпается от ударивших в еще слипшиеся сном глаза лучей теплого греческого солнца, приоткрывая один глаз, замечая его — самого лучшего мужчину, такого высокого, с крепким телом. Намджун в глазах парня выглядит сейчас таким хмурым, задумчивым и, как всегда, сексуальным. Приятно начинать утро с подобного: с моря, поющего одну песню с птицами, с запаха выпечки Ирины, который разносится на весь район, с щекочущего ноздри солнышка за окном, но, самое главное, с любимого человека. — Привет, — сонно, совсем тихо, будто котенок промурлыкал, хрипит Чимин, улыбаясь взглянувшему на него Намджуну. — Доброе утро, — мягко приветствует своего мальчика, ответно улыбаясь уголками губ. Чимин начинает потягиваться на постели и в ту же секунду болезненно стонет. Ему с трудом удается пошевелить ногами и расправить спину, потому что он чувствует ноющие боли в области поясницы, ощущает забившиеся мышцы на ногах, которые вчера нагрузили хуже, чем на тренировках. Он жмурится, слыша смех мужчины. — Вся задница из-за тебя болит. Ног не чувствую, — возмущается Пак, делая попытки сесть на постели и подтянуться к изголовью кровати. — Будешь весь отпуск мне ее целовать, чтобы поскорее прошла. — Мое любимое занятие, — улыбается Ким, ставит чашечку с кофе на столик у стены, забирает с него завтрак Чимина и несет его к кровати. — Ох, Ирина и сегодня не отдает пост лучшей женщины никому, — восхищенно осматривает столик с едой, уже прицеливаясь, что бы съесть первым делом: оладьи с фруктами или пудинг. Намджун вновь смеется с него и оставляет нежный поцелуй на лбу парня, отходя от кровати обратно к открытой стене. — Побыл бы рядом со мной, чего отходишь? — хмурится Чимин, не замечая того, как Ким треснуто ему улыбается и с опаской смотрит на столик. Чимин отвлекается на еду, не желая разбираться в тараканах Намджуна сейчас. Все же он выбирает пудинг, скорее отклеивает этикетку и, словно ребенок-сладкоежка, слизывает остатки с бумажки длинным языком, откидывая ее в сторону. Когда его взгляд начинает искать ложку для десерта, он натыкается на черную бархатную коробочку, которую по какой-то причине сразу не заметил. Пудинг возвращается обратно на столик, а тот, кого этим утром интересовала больше всего еда и желание вернуть свое тело в порядок, теперь тупо глядит на коробку. — Намджун, — зовет он мычащего в ответ мужчину. — Это что? — и поднимает ее в воздухе, с трудом отрывает взгляд, переводя его на хмурого возлюбленного. — Открой и посмотри, — пожимает плечами Намджун, все так же стоящий у арки, просунув руки в карманы домашних брюк. Когда Чимин следует совету, то его вниманию представляется сверкающее в солнечных лучах кольцо из белого золота, у которого по окантовке вбиты маленькие бриллианты. Они от себя так дивно отражают свет, что лицо парня и стена позади него вместе с изголовьем превращаются в полотна для мириад солнечных зайчиков, так сказочно переливающихся в светло-радужных тонах. Он осторожно вытягивает кольцо из подушечки, осматривая его с каким-то недоверием и опаской, замечая на внутренней стороне украшения надпись «навечно мой», выведенная курсивом, добавляющим эстетики и нежности драгоценности. — Это плата за секс? — усмехается Чимин, снова смотря на Намджуна. А тот вдруг не отвечает, поджимает губы и опускает голову. Пак от такой реакции сразу же настораживается, а вся его сонливость улетучивается в то же мгновение. Он аккуратно снимает с себя столик, оставляя его рядом на постели, пытается встать и совершенно голым идет к любимому, чтобы заглянуть в его глаза. Намджун неуверенно поднимает на него взгляд, будто что-то хочет сказать, но получается лишь взять из руки Чимина кольцо, повертеть его перед лицом и опуститься на колени. — Чимин, — хрипит мужчина, прочищая горло, — я делаю, пожалуй, самый ответственный и продуманный шаг в своей жизни. За свои сорок лет я ни разу не боялся что-то или кого-то потерять, как боюсь этого сейчас. — Намджун… — пытается перебить его Чимин, у которого глаза стали похожи на два блестящих в удивлении блюдца. — Выходи за меня, — вот так просто выпаливает, пока не стало поздно, пока страх окончательно не одолел. — Куда выйти? — хлопает глазами Пак, кажется, все еще не понимая, что происходит, а может, сон все же не до конца его покинул. — На работу? Но у меня же отпуск. — Я полюбил дурака, — вздыхает Намджун, хватается за бедра любимого и упирается лбом в его живот, тихонько посмеиваясь. — Будь моим мужем, — повторяет для особо глупых. — Это как? — хмурит брови Пак, получая на себе уже менее веселый взгляд мужчины. — Ты сейчас издеваешься? — и кажется, Чимин начинает понимать, что ему только что предложили. Это становится ясно, когда его глаза меняются с каких-то туповатых на изумленные, в которых появляются первые скопления влаги. — Подожди, мужем? Твоим? В смысле, я твой муж и ты мой муж? А вместе мы семья? — задает сразу миллион уточняющих вопросов, потому что все еще не верит, пока Намджун заходится от смеха и поднимается на ноги, беря в свои руки ладонь начинающего плакать Чимина. — Семья, — уверенно подтверждает Ким и надевает кольцо, после того как Пак вдруг заходится в всхлипах и завываниях. — Я полюбил жестокого человека, который сначала… — давится слезами Чимин, глядя на переливающееся на солнце кольцо, — ночью меня мучает, что у меня отнимаются ноги, — очередной всхлип, пока Намджун терпеливо, но с тихими смешками ждет, когда его расчувствовавшийся мальчик выговорится, — а потом разбивает мне сердце в такое прекрасное утро. — Я разбил тебе сердце этим предложением? — Конечно! Разбил и собрал обратно! Так нельзя, это же больно! — воет Чимин и кидается в руки своего мужчины, повисая на его шее, запрыгивая обезьянкой. — Я бы мог сделать предложение еще вчера, — начинает объясняться Ким, усаживаясь в кресло в углу их спальни, держа Чимина словно ребенка под ягодицами, успокаивающе поглаживая трясущуюся от рыданий спину. — Но как-то времени на это не было, — смеется, вспоминая то, как они часов до трех скитались после их жаркого секса: то у бассейна резвились, то потом Паку вздумалось с голой задницей побегать по пляжу. — А мы не торопимся? — вдруг интересуется юноша. — Мы всего пару лет вместе. — Чимин, мне сорок лет, в этом возрасте я могу с первой секунды определить, хочу ли я провести с человеком всю свою жизнь или нет. Тебя я приметил в то же мгновение, когда ты обслуживал меня на том рейсе, — вспоминает Намджун их первую встречу, которая была наполнена только одной приятной деталью. Или вернее сказать — одним приятным человеком. Тогда Киму нужно было срочно лететь в Японию, а джет был не подготовлен ко времени. Вот ему и пришлось добираться на какой-то развалюхе, которая совершенно незаслуженно удерживала на своем борту такой бриллиант. — Эти два года были для тебя. Я понимаю, ты молод и не мог тогда с уверенностью согласиться. Да и безумие это — сразу же обручаться с тем, кого едва знаешь. — Ты сразу знал, что возьмешь меня в мужья? — шмыгнув, он на мгновение отлипает от чужой шеи. — Сначала я знал, что просто возьму тебя, — играет бровями Намджун. — Но, да, уже через неделю понял, что ты нацепил на меня невидимый поводок, а ключ выбросил с высоты десяти тысяч метров, — смеется, восхищенно глядя на своего мальчика, пусть и заплаканного, пусть покрасневшего, но самого прекрасного на всем белом свете. — Ты мое счастье, мой покой, — ласково тянет мужчина, укладывая обратно к себе на плечо голову Чимина, слыша эти очаровательные хлюпанья носом у себя под ухом, чувствуя шеей влажное лицо. — Ты моя Вселенная и смысл жизни. — Перестань, прошу тебя, — смущенно бурчит Чимин, почти мурлыча от таких слов и заботливых поглаживаний обнаженного, теплого ото сна тела. — Моя жизнь кардинально изменилась благодаря тебе, ты знал? — Конечно знал, — снова отрывается на секунду от шеи Намджуна, скрещивая на ней свои руки, глядя на него с каким-то вызовом. — Кто тебе еще будет устраивать такое веселье в самолете, когда за стеной сотни пассажиров? — Только ты, — соглашается Ким. — А кто будет ради тебя надевать женское белье и превращаться в глупую куклу? — Опять ты. — А кто будет любить тебя за то, что ты самый прекрасный мужчина на целой планете? Кто будет любить вот это? — он дотрагивается до груди Кима, смотря с таким восхищением, будто он видит спрятанное под кожей и ребрами сердце, распускающееся райскими цветами, водопадами и птицами. — Только тот, кому я сделал предложение секундами ранее, — усмехается Намджун, вовлекая юношу в короткий поцелуй, сминая его губы, плывущие от улыбки. — Меня можешь любить только ты. С тобой я чувствую себя моложе, с тобой мир в моих глазах раскрывается иначе. Твоя любовь особенная, она будто из другого пространства, сквозь века и вселенные пролетела, трансформировалась под нас с тобой. Весь отпуск они проводят только на вилле. Это похоже на отдых двух заработавшихся трудоголиков, которым дай поспать, поесть, под солнышком понежиться, и они превратятся в самых счастливых людей. Еще, конечно, секс не помешает, все эти многочасовые объятия да разговоры обо всем и ни о чем. Как Чимин и предполагал, его теперь уже будущий муж к концу отпуска начал все чаще ныть о том, что хочет проводить с любимым все свое время вот так, опять умолял его не выходить на работу, потом угрожал увольнением, пока парень на него не рявкнул. Потом просто ползал на коленях за ним и хныкал как большой ребенок, от чего юноша постоянно закатывал глаза и, чтобы успокоить своего малыша-переростка, обещал, что они будут видеться часто, что больше не будет никаких длительных пауз. Вторым человеком, который не хотел их никуда отпускать, стала Ирина. Она долго убеждала их в том, что им не нужно работать, проводила лекцию о том, что любовь и семья важнее каких-то материальных благ, Намджуну даже пришлось напомнить, что, вообще-то, одна из возможностей его заработка — оплата работы женщины. На что та все ругалась на него за такое хамство и говорила, что работала бы, даже если они ей не платили, на что мужчины сразу же разозлились, заявив, что их мать не должна горбатиться за просто так. Возвращались они в Сеул уже на джете Намджуна. Это была его личная прихоть. В самолете не было никаких бортпроводников, потому что Чимин сразу предупредил о том, что будет ревновать и шипеть весь полет. Но и сам не стал прислуживать своему мужчине. Впервые Ким почувствовал себя в роли какого-то неправильного стюарда, которому приходилось разминать затекающие ноги своего любимого, наливать бокал за бокалом шампанского и носить еду. Приятным бонусом за его прилежную работу стал очередной секс по инициативе Чимина, который решил отблагодарить своего будущего супруга любимым родео, прыгая на его члене. Южная Корея не предусматривает официальное оформление однополого брака, поэтому мужчины договорились во время следующего своего отпуска выйти в открытое море Греции на одной из яхт Намджуна, на которой им проведут церемонию, и они смогут пригласить всех своих близких друзей. И только Вселенная знает, что все эти пиршества, все эти дорогие кольца — лишь мишура, которая почему-то так важна людям. Лишь она одна знает, что Чимин и Намджун давно обручены, давно благословлены ею же. Лишь она одна знает, что именно эти люди точно знают, что такое настоящая любовь.