Утро

Утренний город все еще погружен во мрак. Птицы только-только начинают заводить свои песни, сидя на покрывшихся зелеными листьями, широких ветках. В Питере весна. Все расцветает, буквально оживая среди ярких рассветных лучей, что пробиваются сквозь серые стены панельных домов. В апреле еще прохладно, но это уже и не послефевральный март, с перепадами температур от минусов к плюсам. Дороги лишь изредка освещаются фарами проезжающих мимо машин, по тротуарам еще реже проходят сонные люди, лица которых всем своим видом показывают явное недовольство от столь раннего пробуждения и обязанностей спешить на работу. Нет, конечно, во всем свои прелести, к примеру, на Антона с Арсением мало кто внимание сейчас обращает, они будто одни в городе, все кажется таким простым и родным, но от этого не менее прекрасным. Очередной вчерашний дождь оставил после себя лужи и грязь, заполнившие все вокруг. Он стучал всю ночь по окнам, заставляя их закрывать, чтобы лишний раз не переспрашивать друг друга о неуслышанных словах и не вытирать вечно намокающий подоконник. Гроза была, но лишь какими-то далекими отголосками, иногда больше похожая на тихий бытовой шум на кухне при заваривании чая, когда неосторожно ставишь чашку на стол или слишком громко наливаешь воду. Этот дождь, который по прогнозам должен был закончиться к вечеру, наломал все планы на совместную встречу рассвета на крыше, поэтому пришлось есть все заранее заготовленные сладости дома, параллельно включив фоном какой-то сериал. Неудивительно, что даже названия не запомнили, так как почти с первых секунд он был остановлен, а ноутбук отставлен на полку — наивно было думать, что они и правда будут наблюдать за действиями на экране, вникая в сюжет. Тем более, что уже с утра приезжает мама Антона, из-за которой придется покидать квартиру, где парни провели вместе целых четыре дня. Это решение было обоюдным, глупо не пользоваться таким шансом особенно в период непрекращающихся дождей. Вчера вот они, пытаясь поместиться под одним зонтом, шли в ближайший магазин за рассыпным чаем, который закончился тем утром, так как пакетированный Арсений пить отказался. Вечер зажигал фонари и усыпал небо звездами, лишь изредка проглядывающими среди плотных, серых дождевых туч; капли разбивались об асфальт, стекая ручейками по неровным дорогам к остальным скоплениям, что в первый же день рассредоточились по всем улицам; туман накрывал собой город, размывая все, что было перед глазами, в особенности свет фар проезжающих машин. Но и в этом вечернем городе было тепло и уютно, ведь каждый день приближал календари к лету, все больше отдаляясь от трех снежных и морозных месяцев. Квартира Антона всегда нравилась Арсению: в ней он чувствовал себя как дома. И нет, это не преувеличение или романтизация в честь его любви, это именно комфорт, что чувствуется сразу с порога, максимальная концентрация которого все равно находилась в небольшой комнате Шастуна. Там напротив двери было большое светлое окно, которое выходило прямо в ту сторону, с которой встает солнце, на подоконнике стоял маленький горшочек с кактусом, возле которого лежали несколько разноцветных блокнотов. Около того же окна справа вдоль стены находился письменный стол, вечно заваленный тетрадями и учебниками, которые Попов любит в порядок приводить, когда в гости приходит, а над этим столом на нитке, которая была закреплена двумя еле заметными кусками скотча, крепились вырезанные из бледно-желтой цветной бумаги звезды. Напротив стола — кровать, тоже в светлых тонах. Над ней несколько фотографий Антона с друзьями, в том числе и с Арсением. Рядом книжная полка, на которой было место для ноутбука и еще одного лежащего там блокнота. А также было вечно кочующее из одного угла в другой темное кресло-мешок. Кстати о нем. Именно в него Антон вчера и плюхнулся, как только пришел домой весь мокрый, потому что Арсений всю дорогу с единственным зонтом в руках прыгал через лужи, пока первый мучился с не то чтобы маленьким пакетом. Все как и обычно, вышли, в их случае, за чаем, а скупили полмагазина. Они будто на неделю вперед набрали, ну правда: огромное количество разных видов печенья, парочку плиток шоколада, несколько пачек чипсов и прочей подобной гадости. Еще на кассе Попову приспичило взять большую упаковку Скиттлза, которая отправилась вперед по конвейерной ленте до того, как Шастун успел это заметить. Ну и за самим чаем Арсений бегал уже тогда, когда молодая девушка, сидящая за кассовым аппаратом, начала сканировать товары, пока Антон, в состоянии оставшегося без мамы ребенка в очереди, нервно метался взглядом по всем людям, ища свою любимую темную макушку. Он прибежал, кстати, почти вовремя, успев споткнуться об бабушку, которая стояла, заняв половину прохода, за что оказался проклят чем-то схожим с «порчей на понос». Ирина, как было написано на бейджике, лишь тихонько посмеялась, продолжив заниматься своим делом. Одежда была насквозь влажной, неприятно прилипая к телу; уличный фонарь заглядывал в окно, тонкой полоской освещая комнату и заставляя кактус отбрасывать тень, потому что включать свет не было ни сил, ни желания; аккуратно сложенные тетради на столе создавали ощущение общей прибранности, а из ванной еле слышны были звуки стекающей воды. Как иронично, везде что-то капает: что за окном, что в квартире. Совсем непонятно по какому принципу они определяли, кто первым пойдет в душ: мокрый до нитки Антон или всю дорогу шедший под зонтом Арсений, но ждать сейчас приходилось именно второго. Вероятно, из-за того, что тот все-таки умудрился испачкаться болотом, от которого его короткие джинсы, абсолютно не скрывающие щиколотки, не спасли никак, а обувь вообще вряд ли подлежала очищению. Внезапная мысль «А почему бы не пойти к нему?» возникает спустя минут семь, когда, после длительного изучения несуществующей точки на потолке, у соседей сверху что-то падает, заставляя отвлечься. Приблизительно так же, отдавая звоном в ушах, на Антона падает осознание, что это их последний такой вечер вместе, а когда ждать следующего — неизвестно. Нет, им никто не запрещает видеться или что-то подобное, совершенно нет, просто находиться одним в квартире куда более приятно, чем с той же мамой за стенкой. Усталость вмиг исчезает, а вместо нее в голове рисуются яркие картинки. И хочется бежать как можно быстрее, на ходу снимая одежду, зайти в ванную и сразу к Арсению под горячие струи, ведь он всегда моется в чуть ли не обжигающей воде. Таким красивым все остается там же, где и картинки, потому что на деле Антон, пока идет по коридору, ударяется плечом об угол, еле слышно стучит пальцами, пытаясь предупредить, что он за дверью, и заходит, непонятно почему дрожащим голосом спрашивая: — Можно? А вот Арсений красивый всегда. И, ладно, это уже может быть романтизация со стороны Шастуна, но видел бы кто-то это чудо его глазами! Попов поворачивается, смотря на Антона, который неожиданно там появился, и краснеет еще сильнее, хотя кожа и без того покрылась пятнами от температуры. Он смущается, опускает взгляд вниз, но, собравшись, пытается казаться уверенным, будто все происходит так, как и должно быть. — Если я скажу, что не ждал тебя, то я совру, — отзывается Арсений, слегка улыбаясь. А Антон тем временем окончательно теряет дар речи, в глазах мутнеет совсем не от клубов пара, разлетевшегося по всей комнате и осевшего конденсатом на зеркале и стенах. Капли воды сначала теряются в мокрых темных волосах, а после стекают по светлой, усыпанной родинками коже: лицу, шее, плечам; а еще позже и вовсе теряются из виду, ведь ниже опускать глаза опасно для него же самого. Он дышит через раз и пытается не упасть на пол, растекаясь подобно луже, как говорит Оксана, их одногруппница. Хотя сейчас себя Антон ощущает именно так. — Ты так и будешь стоять? — спрашивает Арс, кусая губу и делая воду чуть прохладнее — Антон следит за его рукой. В глазах столько просьбы о том, чтобы быть рядом. В мыслях ураган, разносящий остатки здравого понимания ситуации и оставляющий пустоту. Сердце бьется странно: то медленно, пугая полной остановкой, то бешено, отдавая в голову, как биты какой-то песни. У Антона непонятная зависимость приходить в себя от резких звуков, а падающий шампунь — самое то. Он срывает все предохранители: заставляет наконец избавляться от одежды и белья, что дается достаточно сложно, стоя на скользком полу, переступать бортик душевой кабинки и прижимать Арсения к себе. Вот так вот, чтобы никогда его не отпускать, быть рядом, чувствовать грудью его сердцебиение и вдыхать запах. На самом деле хочется намного больше: просыпаться с утра в одной кровати, готовить завтраки или просто подолгу обниматься, вместе выгуливать собаку, которую они и заведут, и долгими вечерами смотреть сериалы, попивая подостывший чай. Да, несколько пунктов они могли себе позволить эти дни, но этого мало. Хочется постоянно, всегда. И сегодня, и через неделю, и через десять лет. Они смотрят друг другу в глаза и снова молчат. Изучают, будто впервые видят, ресницы, на которых остались капельки воды, радужки, стремительно уменьшающиеся за счет зрачков, и свое же отражение в них. Антон срывается первый, сперва притираясь носом, а после льнет губами к таким желанным, целуя жадно, настойчиво, когда Арсений только и может цепляться руками за его плечи и отдаваться полностью, не смея не повиноваться. Струи продолжают разбиваться о кафель, убегая в сток, перед этим омывая два нагих тела. Шастун опускается ниже, кусая, посасывая кожу на шее, оставляя свои метки, которые через некоторое время точно нальются кровью, а Попов лишь открывает рот, в немых стонах, что все же вырываются время от времени, приятно обволакивая слух Антона. Руки беспорядочно скользят по телу, будто проживая собственную жизнь, причём ту, которая без Арсения рядом будет казаться бессмысленной. Да и мозгом Антон осознает это же. Одних засосов кажется мало, хотя наставлено их уже достаточно — из-за красной от горячей воды кожи различить их чёткие очертания пока сложно, но завтра с утра они точно проявятся. Арсений слишком чувствительный — хотя и Антон не лучше, и тут кто знает что винить: особенности физиологии или подростковый возраст — он плавится (несмотря на то, что даже не сахар в чае), тяжело дышит (и в этом виноват не только поднимающийся пар от горячей воды) и пытается найти опору (хотя стена прямо у него за спиной, но находит ее лишь в одном человеке). Но когда чужая рука опускается на член, Попов стонет уже в открытую, сильнее хватаясь за плечи Антона, а Шастун в свою очередь невесомо целует его в губы, после отодвигаясь и начиная медленно двигать кулаком вверх-вниз по всей длине. Кажется, кончить Арсений готов уже сейчас, но в этом случае точно виноват пубертат. Или все же Антон. В возбуждении как-то нет желания винить себя, тем более обстановка действительно интимная: под включённым душем полностью без одежды в слишком горячей воде, потому что её температура в один момент потеряла полностью свое значение. Антон большим пальцем касается головки, обводит ее по кругу и снова ведёт рукой до основания, второй в это время блуждая по торсу, периодически мимоходом затрагивая соски, но пока не акцентируя на них внимание. Арсений же тихонько постанывает, когда Шастун вновь припадает губами к коже, на этот раз ключиц, проводя по ним языком, а после едва ощутимо кусая. От ощущений хочется выть и захлебываться ими же, хочется большего, но никто из них пока не готов — и это факт. — Антон Андреевич, Вам не горячо? — вдруг выдавливает Арс, поднимая глаза и резко опуская взгляд на руку, которая аккуратно, будто издеваясь и боясь прикасаться, кольцом из трех пальцев еле обхватывает его член. Арсений снова судорожно вздыхает, пытаясь поймать больше воздуха. — Если ты про воду, то да, немного; а если про… — рука перемещается на яички, слегка сжимая их. — Про это… То могло бы быть горячее, — тот самодовольно ухмыляется, выходя из-под почти обжигающей воды, и прислоняется к стене, утянув Арсения за плечи с собой так, что он буквально вжался в Шастуна, пока Антон снова присосался к губам. Причём буквально, как пиявка, будто через чужие хочет выпить всю кровь оттуда же, где сам и прокусил случайно. Тогда уж скорее вампир, ладно. — Это что за фраза из дешёвых подкатов? — пытается спросить насмешливо, но выходит скорее жалостно, потому что длинные пальцы обхватывают разом два органа, заставляя терять мнимое равновесие. Старость — не радость, даже ноги перестают держать, незадача. — Ты первый начал! И почему-то в этом моменте интимности больше, чем в том же минете, потому что кожа к коже, головка к головке и рука Антона в придачу, так нежно, со всей возможной любовью скользящая то вверх, накрывая полностью, то вниз настолько, насколько получается, пока не упирается в лобок. Арсений, конечно, знал, что Шастун тот ещё мазохист, когда дело касается любой близости, но это уже переходило в немыслимое издевательство и садизм, потому что из-за этих нарочито неспешных движений страдал уже не он один. Потому Попов кладёт и свою руку поверх антоновой, ускоряя хотя бы немного темп, чтобы потом не было вот этого «возбудим и не дадим» — а он может, проходили; Арсений самостоятельный, ещё и Антону поможет, раз этот козёл сам себе помочь пока не спешит. Прикосновение членов — это одно. Прикосновения рук на них же — что-то большее, чем доверие и максимальная открытость. Шастун опять льнет к ключице, на этот раз точно оставляя ещё один засос, а после — к губам. Посасывает их поочередно, проникая в чужой рот языком, и постанывает в поцелуй, потому что Арсений ускоряет движения и сам скулит, подрагивает, как от холода, хотя вода все ещё включена и льёт совсем рядом, обдавая паром. Все ещё интересно, в какой момент он перехватил инициативу, хотя у них такое бывает часто: Антон хоть и кажется самоуверенным, но то лишь до поры до времени, пока вся эта наигранность не проигрывает отключающемуся из-за возбуждения мозгу. — Анто-он… — выдыхает тот, полностью расслабляя ладонь, так что Шастун доводит до конца и себя чуть более резкими рывками, попадая каплями спермы Арсению на живот. Вот бы ещё дыхание наконец в норму привести. Совместное принятие душа заканчивается отмыванием следов от стены, которые неизвестно как туда вообще попали, и объятиями на еще теплом полу под выключенной водой. Вещи так и лежат, брошенные на плитку — надо бы их в стиральную машину положить, да в порядок привести, но сейчас абсолютно не до этого. Силы еле находятся для того, чтобы заварить чай и переползти в кровать, где зачем-то включенный сериал надоедает сразу же. Парням, правда, намного интереснее обсуждать их планы на будущее, заедая печеньем, вспоминать смешные ситуации из школы, переходя к чипсам, а после и вообще под бутылку вина, подаренную Антону его мамой, делиться друг с другом разными плитками шоколада и вспоминать сегодняшний совместный поход в ванную. — На моем плече засыпает мое счастье, — смеется Антон, когда Попов опирается своей головой на него, сидя вместе на кровати в свете лучей, что едва показываются из-за горизонта. — Счастье мое быть с тобой вдвоем! — продолжает Арсений, мимолетно касаясь носом щеки. В это пятничное утро только и хочется продолжать смотреть в окно, где солнце лишь начинает окрашивать небо яркими цветами, укрывшись пледом, да запасшись чаем с печеньем. На крыше, конечно, было бы красивее, но приходится довольствоваться тем, что есть. А у Антона с Арсением есть они, а больше им ничего не нужно. Дождь прекратился относительно недавно, позволяя провести Попова, такого же уставшего, домой, ведь Майя скоро должна вернуться, и у нее явно возникнут вопросы, если она застанет своего сына спящего в обнимку с другом, который так хорошо, по ее мнению, влияет на Антона и ей по сути нравится. Наверное, только из-за того, что много работает, она не замечает очевидных вещей, а это им пока только на руку. Дорога до дома Арсения занимает около пятнадцати минут. Мимо проходят люди, что вечно куда-то спешат и только раздражают своей серостью и однообразностью. За это время парни, даже позволив себе идти за руки, но постоянно зевая, вспоминают все четыре дня: их первую ночь вместе в квартире Антона, то, как они смотрели фильм, как пили чай и вылавливали ложкой листья, которые попали в чашку из-за неаккуратности Шастуна, и многое другое. К хорошему привыкаешь быстро, и поэтому не хочется разрывать такие моменты. Засыпать рядом — то ещё удовольствие, но когда знаешь, что ты проснёшься, и у вас будет целый день впереди, а то, что с утра нужно будет расставаться, является лишь причиной их бессонницы этой ночью. Двор Арса был уютным: среди нескольких высоких домов, палисадники которых были засажены разными видами цветов, находилась детская площадка с двумя качелями, где они несколько раз прогуливали первые уроки, каруселью и горкой. Ничего сверхъестественного, но именно это и создавало комфорт между старых панелек. Тут витала атмосфера забытого детства, буквально вынуждая окунаться в нее с головой. Подойдя к парадной, Арсений достает свои ключи и открывает домофонную дверь, куда они вместе и проходят. Да и внутри дом выглядит так, что хоть сейчас фотографируй и в Пинтерест заливай с меткой эстетики. Все стены аккуратно подкрашены, а на подоконниках стоят цветы в горшках, которые повыносили сюда те, кто не умеет за ними ухаживать. Прямо по лестнице лифт, над которым подростки все же поиздевались: на стенах несколько стикеров не сильно цензурного содержания и пару жвачек, приклеенных возле панели выбора этажа. Когда Арс нажимает на кнопку вызова, Антон обнимает его, прижимая к себе ближе. — Я твоей матери не нравлюсь, по-моему, — говорит Шастун, поглаживая того по спине. — Чего ты так думаешь? — отстраняясь, спрашивает, смотря прямо в глаза и выгибая одну бровь, показывая недоумение. — Мне кажется, что легко сложить два и два. Прости меня, кстати, за… — Антон взглядом обводит его шею, параллельно краснея: как оставлять, так первый, ему буквально крышу сносит, а как отвечать, то сразу вид пристыженного котенка — такой милый. — У тебя получится замаскировать? — Я уже привык, да и тональник у меня есть, спасибо Оксане. Не волнуйся, я тебя не сдам, — улыбается и подмигивает, мельком смотря на дверь лифта, которая уже открылась, будто приглашая. — Все равно я уверен, что нам попадет поровну, если нас увидят, особенно зная твоих родителей, — стоит и волнуется: теребит край рукава своей толстовки. — Хорошо, что окна в другую сторону, — все так же радостно отвечает, дальше продолжая чуть поникнув: — Плохо, что наше с тобой время истекло… Дверь рядом снова закрывается, а в тишине, повисшей после слов Арсения, этот звук проникает в голову тем самым скрипом, с которым она и работает. И пусть кажется, что между ними не должно быть каких-то неловкостей, но прощания их слабая сторона: зачастую они выходят скомканными и максимально непонятными. Вероятно, это из-за того, что это самое последнее, что Антон с Арсением в самом деле хотят. — Ну, я пойду? — спрашивает Попов, вновь нажимая на кнопку около него, после чего вновь раздается этот противный шум. — Думаю, да. До встречи, — говорит, быстро чмокая того в нос, пока Арс еще не успел зайти в кабинку, которая унесет его вверх по этажам. — До встречи. Люблю! — лишь успевает сказать он, перед тем, как дверь скрывает Арсения за собой. — Я тебя тоже! Эти слова остаются в пустой парадной наедине с Антоном. И хочется упасть на пол, как маленький ребенок в магазине, чтобы требовать вернуть его Арсения обратно, но необходимо бежать домой, ведь мама, которая должна вот-вот вернуться, может его потерять, что сейчас абсолютно не нужно. Сейчас бы поспать… Шастун выходит во двор, попутно доставая телефон из кармана и набирая сообщения.

Антон:

это не первое и не последнее утро,

что я тебе подарю

(6:02)

мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро.

я знаю, что говорю…

(6:03)

Арсений: это не первое и не последнее утро, никто не отнимет их. (6:03) мы подозрительно мудрые для молодых! (6:03) То, что Попов сразу отписывает, всегда грело душу. Иногда складывается впечатление, что он круглосуточно, день-ночь напролет держит в руках телефон и поджидает момента, чтобы набрать ответное сообщение на то, которое еще даже не успело прийти. Антон идет по улице, улыбаясь так ярко, что может соревноваться с рассветным солнцем в способности ослеплять. Горизонт розовеет, а ветер заставляет мерзнуть. Кажется, он даже протрезвел. Все люди, что ходили до этого, пропали. Вероятно, это связано с тем, что все, кому надо, уже на работе, ведь время перевалило за шесть часов. Сейчас тихо. Холодное весеннее питерское утро. Антон точно может сказать, что он доволен, ведь провел все четыре дня с Арсением рядом. Это был как пробный период в совместную жизнь, где он на сто процентов убедился в том, что хочет, чтобы она была именно такой. Кого-то другого ему под боком не надо совершенно. Быть с Арсом — это необходимость. Засыпать, слыша его тихое сопение на собственной груди, просыпаться от того, что на тебя смотрят так пристально, что только и остается позволять это делать, чувствуя, что это необходимо уже Попову. Дорога проходит мимо сейчас пустых аллей и гаражей, которые в обед буквально заполнены людьми разных возрастов и статусов: здесь можно встретить влюбленные пары, что совсем не стесняются показывать свои чувства на публику, женщин с маленькими детьми, любящими громко плакать, студентов, прогуливающих пары, а среди железных коробок часто бегают школьники, играя в прятки. Но сейчас тихо. Антон в очередной раз задумывается над тем, чтобы поговорить с Арсением по поводу огласки их отношений как минимум родителям. Эти мысли часто находятся где-то рядом с теми, которые про «вместе навсегда». Но позже он понимает, что утро после бессонной ночи не лучшее время для таких размышлений. Заходит в квартиру он зевая и с одной лишь целью и желанием: выспаться. С кухни доносятся какие-то шорохи, а в коридоре стоят новые туфли: мама все же вернулась. — Тош, привет. Все хорошо? — спрашивает она — волнуется. — Да, мам, извини, я спать. Побеседуем потом, — улыбнувшись женщине, он проходит в свою комнату, закрыв дверь, и падает на кровать, буквально сразу засыпая, подумав о том, что уже на завтра у них с Арсением назначена встреча в кафе.