Если кругом пожар Том 2: Цветок из Назаира

«Здесь будет цирк, — промолвил Ромул, — Здесь будет дом наш, открытый всем». «И надо поставить поближе к дому Могильные склепы», — ответил Рем. («Основатели», Н.С. Гумилев)

7 мая 1303 года, Боклер Меч у нее был, и не тот, ведьмачий, что лежал на дне коляски, приближавшейся к банку Чианфанелли — другой. Пусть ненадолго, пусть ненадежный — но он был, покуда де ла Брии предполагал, что она на их — черной! — стороне. Помощью нильфгаардской военной разведки не пренебрегают. И плоды срывают, покуда не сгнили, думала Марэт, с ожесточением заталкивая клинок в банковскую ячейку. Никто за нею не наблюдал, по крайней мере, в подвальном помещении, усеянном ячейками разного размера — управляющий с грустным лицом и хорошей памятью предоставил ей полную конфиденциальность. Кроме нее, он предоставил ей кредит, о котором она попросила, сославшись на цены, непомерно возросшие перед именинами юной княжны. Чековая книжка на три тысячи флоренов… Гораздо лучше, чем ничего, если собираешься грабить герцога. Отыскав статуэтку, спрятанную среди прочих вещей — тяжелую, искусную вещь из белого камня, она вздрогнула, мучительно искривив лицо. Следовало пристроить ее рядом с мечом, рядом с измятой картиной, закрыть крепкую сейфовую дверцу и уйти, но она не могла. Не могла вручить черным такую исключительную вещь, хоть ей самой она была не нужна. Не нужна! Да если бы у каждого мага была такая вещица, подумать только, сколько б они могли! Рушить дворцы и возводить города… исцелять смертельные болезни… или сжигать людей в пламени, что рушится с небес. Марэт тяжело вздохнула, пряча статуэтку на прежнее место, среди вещей. Нет, черные ее не получат, подарит Кассии, как только удастся встретиться. Ее желтый бриллиант и в подметки не годился этой вещице, и если кто на свете и заслуживал безоговорочного доверия, то это была она…

***

Ссыпав в руку возницы еще малую горсть монет, она соскочила у академии, велев ему возвращаться в посольство, да отыскать Каэла Тренхольда. Ему в этом городе работать еще и работать — не станет рыться в вещах; а о том, где находится дом госпожи вар Лоин, сама она предпочла бы узнать как можно позже; возможно, предпочла бы канаву. Был бы в Боклере отец, или хотя бы Рикард — они бы сумели лучше… Отмахнувшись от этих досадных мыслей, стиснув в кулаке банковский ключ, она поднялась по крыльцу академии, звеневшей тишиной в этот час, звеневшей жестяным ведром уборщицы о каменный пол. Тени удлинились, клонился к вечеру день, и шуршали на сквозняке плотные, кожистые листья растений в аккуратных глиняных кадках. Некоторые из них цвели, распуская вокруг удушливый, раздражающий аромат. Студентов было не видать — нет, студенты в этот час оккупировали городские площади, пели песни, пили вино, катались в лодочках по Сид Ллигад — или возвращались к труду на благо отцовских лавок, к поденной работе. — Только этаж помыла! — возмутилась уборщица, воинственно перегородив ей дорогу шваброй, — ходят тут, топчут. Да нет уж никого! — К профессору де ла Брии, — повинилась она, — на пересдачу. — Всегда тянете до последнего дня, — проворчала уборщица, убирая волосы со лба, — а потом топчете по помытому! — Затянули, — охотно согласилась Марэт, — правда ваша. Когда она постучала, когда заглянула, де ла Брии действительно корпел над свитками студенческих работ, вид имея и сосредоточенный, и веселый. Увидев, кто пожаловал, он улыбаться перестал, сдвигая в сторону свитки. — Можете пересдавать, сколько благоугодно, — ответил он на вопрос, потянувшись за чайником, — но будьте благоразумны: Краурт еще не ослеп. Она опустила на его стол ключ от банковской ячейки. — Я сочла, что в сферу наших общих интересов вариант, в котором люди Его Светлости перехватывают капитана Тренхольда, не входит ни в каком приближении, — объяснилась она, принявшись нервно прищелкивать пальцами, — и потому вмешалась. Но без вашей помощи я не справлюсь. — Что же вы сделали? — невозмутимо спросил профессор, — я вижу ключ от банковской ячейки Чианфанелли. Что мне с ним сделать? — Краснолюд, что путешествовал с нами, Ульфгар Дальберг… в основном, он справлялся сам. Мне пришлось приложить совсем немного усилий: полагаю, темерцы уже устранили его, — ответила Марэт, испустив тяжелый, полный сожаления вздох, — хотелось бы верить, что виконт Они Херзет закроет дело об аукционе, если его об этом тщательно попросить. Профессор кафедры новейшей истории пригубил чай, подняв к лицу чашку вместе с блюдцем, помолчал, цепким взглядом окинул агента. — Там все, что было украдено? Марэт показалось, будто студеный зимний ветер пощекотал ей внутренности. Она неуверенно повела плечами. — Он не был бережлив к предметам искусства, — отвечала она, — увидите картину, и сами все поймете. Фабиан, так вы поможете мне? — Разве я еще не ответил? В этом мой долг перед страною — учить молодых, помогать начинающим, — постановил профессор, улыбнувшись, как добрый дядюшка; ключ отправился в верхний ящик стола, — удалось ли вам что-нибудь выяснить? Гроза, кажется, миновала. Она предпочла бы не врать Фабиану в лицо. — Я была занята: упала с лестницы… — смиренно повинилась она, — хотелось бы устроить обыск в комнате Тренхольда. Но я не знаю, где взять отмычки. Город незнакомый, а товар деликатный… Фабиан, сочувственно хмыкнув, снова принялся, морща лоб, изучать содержимое верхнего ящика. Ульфгар вряд ли попадет на прием, а значит, Кеаллаху придется научиться вскрывать замки, поменяв на ходу весь план, придется совершить чудо — раненому в бок предательским ножом… она поможет, наполнит его руки, расчистит место для шага вперед — а совершит он сам. Ни в одной сказке принцесса не спасала рыцаря от дракона, предназначенного его мечу. Профессор опустил на стол скупо звякнувший мешочек, обтянутую бархатом коробку из тех, в каковых, по обыкновению, бережно хранились украшения, не отмычки. — Что, даже не заглянете? — поинтересовался профессор. Она заглянула — и там оказались флорены, нильфгаардские монеты со знамением Великого Солнца на одной стороне, и горделивым профилем императора — на другой. Предположение, что Фабиан дал ей десять простых монет граничило с глупостью, если брать в расчет обстоятельства. Она озадаченно хмыкнула, достав монету из своего кошелька. Сравнила. Вес был почти одинаковый, но на гурте ее монет — ни на одной! — не было равномерно нанесенных, неглубоких насечек. — Куда я должна их отнести? — В доки, только не задерживайтесь там до темноты. Спросите Сухого Стэна, покажите ему эти монеты — и он снабдит вас всем необходимым. Марэт кивнула. — Уверены, что сумеете управиться с отмычками? Если не сумеете, можете угодить в нехороший переплет. — Я из Новиграда, профессор. Это была правда. Это была ложь. Не каждый житель Новиграда умел управляться с отмычками. Она не умела, но Фабиан счел ответ достаточно убедительным. В шкатулке лежало кольцо — белого золота, с мудреным орнаментом, с чернением, украшенное крупным сапфиром. Она никогда не носила таких колец. Она вообще колец не носила. Марэт вопросительно изогнула бровь, не притрагиваясь к украшению, и Фабиан сам вынул его из подложки — вынул так бережно, будто боялся повредить, указал ей на два крохотных рычажка, замаскированных под орнамент, и на два отверстия на внешней стороне обода. Объяснил — справа капсула с ядом, что способен за минуту отправить к праотцам кого угодно, слева успокоительное, которое льва сделает кротким подобно агнцу. Камень, сказал, снимается, содержимого хватает на один раз, но заменить можно. — Желаю вам скорейшего выздоровления, агент вар Дыффин, — напутствовал профессор на прощание, — нашему сотрудничеству пора приносить плоды. — Я боюсь, Фабиан, — призналась женщина, ничуть не покривив душой, — но мне есть, ради кого стараться. Я сделаю все, что смогу.

***

В посольстве Каэла она не застала — ушел, куда глаза глядят, бросив коляску с вещами и обильно пропотевшего, недоумевающего возницу. Вознице велела возвращаться к Фазанерии, повернуть направо в переулок и, два квартала проехав вверх; вещи оставить в доме, крытом темно-коричневым мрамором, с двумя башенками на крыше — дверь, сказала, открыта. Она не держала свору служанок, способных открыть дверь в ее дом в любое время дня и ночи — у нее просто нечего было красть. В гостиной еще была какая-то обстановка — большой стул и несколько стульев, буфет с двумя дверцами, в котором находилось самое необходимое — несколько тарелок, пара бокалов, умывальник и собственные картины на стенах… Но в остальных семи комнатах двухэтажного, роскошно облицованного особняка не было и того. Жесткая узкая кровать в ее собственной комнате, большой шкаф с шелками на любой случай, стол с зеркалом и всяческими дамскими пуховками… В гостевых, правда, кровати были пошире. Шерстяные ковры, фарфоровые статуэтки и позолоченные канделябры — это была не ее жизнь. Ее жизнь — служение Темерии и мольберт, одиноко стоящий у окна. А теперь она, Эвелин из Горс-Велена, должна утешать мужчину, который что-то, наконец, сделал правильно. Она ненавидела это. К ней подбежал мальчишка-посыльный, уперся руками в колени, выдохнул, утирая рукавом пот со лба, и затараторил. Капитан Тренхольд сидел в «Змее и Рубине» за крайним столиком, пил и не закусывал. — А, леди Делайла, — он крепче обхватил стакан, точно боялся, что она отнимет его; бутылка с солнечно-бурой жидкостью, стоявшая на столе, на треть опустела, — пришли позлорадствовать надо мною? Сказать, что предупреждали? Она грациозно опустилась на скамейку напротив, спросила для себя не вина — эля. Бутылку вернула девице, что резвой козочкой бегала меж столов. — Это была моя бутылка! — заметил Тренхольд, — я заплатил за нее, за всю целиком. — Нет, я пришла напомнить, что темерскому офицеру не пристало походить на свинью, — холодно откликнулась Делайла вар Лоин, одним махом осушив половину кружки. — Это я знаю. Это не новость. — Сегодня вы совершили правильный поступок, Тренхольд. Правильный, пусть и запоздалый. Но Темерия гордится, и я горжусь, — сказала она негромко. Своеобразное место, ей никогда не нравилось, когда над головой кто-то ходит. — Знаю, что правильный… — огрызнулся рыцарь, — но сегодня я пью. — Нет, капитан Тренхольд, не пьете. Ни сегодня, ни завтра, — возразила Делайла, блеснув опасной зеленью глаз, — третьего дня знаменательная дата, великий день. Время делать дела. Он осушил, не поморщившись, свой стакан и скрестил на груди руки. Пьяной свиньей он не выглядел, отнюдь, но ее дело — взбодрить. — Одеяла? Шатер? Пища? Она покачала головой. — Ничего из этого. Не привлекайте внимания, отыщите какие-нибудь другие дела. Теперь он выглядел разочарованным. Паршивый эль варили в Боклере, подумала Эвелин: совсем не то, что где-нибудь в Дориане. По крайней мере, ей показалось, что она помнит. Выслушав дважды адрес, Тренхольд кивнул и обещался не задерживаться допоздна. Ей было безразлично, но она улыбнулась.

***

Она была права. Сияющая, прекрасная, невозмутимая Делайла вар Лоин умела залпом пить эль и была, черт ее подери, права, хоть могла бы и поделикатнее выражаться. Он не должен себя распускать, права у него нет на это. Но мысль о том, что Ульфгар был первым, стучала изнутри в череп. Первым — а за ним последует и Кеаллах, любимец юных дев и почтенных матрон, и хитроумная Малгожата, и сама леди вар Лоин, ни разу, должно быть, в руках не державшая меча. Нет уж. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, а ему есть, о ком позаботиться. О глотках, которых не должны коснуться острые зубы… Он спросил у хозяина рассолу, выхлебал залпом кружку и двинулся, почти не спотыкаясь, на поиски частной лечебницы.

***

Лекарь открыл сам, поправив круглые очки, туго сидевшие на носу. Копна седых кудрей на его голове больше не пряталась под тугую шапку, а значит, операция уже кончилась. Недовольно принюхавшись, он махнул рукою, приглашая внутрь. Правое крыло жилого дома, отведенное под палаты — чистый коридор, светлые, просторные помещения… Лечиться здесь, не будучи делегатом, было недешево, но из половины палат доносился шум — откуда могучий храп, откуда тихие голоса. — Как он ест, папа! — от одной двери, чуть приоткрытой, отвалилась молоденькая, улыбчивая, румяная девица, — как он ест! Хирург на нее шикнул, и девица, смеясь, убежала. — Пришлось применить целебные чары, — деликатным тоном объяснил лекарь, — без помощи Альмерика ваш коллега недели три пролежал. А так… — он задумался, — а так, пожалуй, третьего дня можно выписывать. Хотя я порекомендовал бы неделю! — Голос у вас подозрительный… — тревожно заметил Каэл. Хирург насмешливо фыркнул. — Аппетит у него хороший, говорю. И правда — на низком столике у кровати раненого стоял большой поднос с несколькими глубокими мисками, в одной из которых Каэл заметил остатки тушеных с мясом бобов. Он предположил, что готовила та же девушка, что и подсматривала за Кеаллахом. Кеаллах был бледен, разом, казалось, сбросил несколько килограмм — но взгляд его был ясен, и он улыбнулся, увидев гостя. Каэл сел рядом, на край кровати. — Выглядишь неплохо, — подбодрил он раненого, — хорошо, видать, тебя подлатали. Кеаллах махнул рукой и поморщился, устраиваясь на постели повыше; как будто ненароком, прикрыл простынею и пухлый том, и от руки сделанный чертеж, лежавший сверху на ней. — Если бы, — проворчал он, поддерживая рукой перевязку, — чародей мог бы и постараться, сразу весь вылечить, а не так, как этот, чтоб быстрей зажило… как будто у меня есть время лежать… Взгляд Каэла преисполнился строгостью. — Придется лежать. Ульфгар больше не придет. Кеаллах откинулся на подушку с тяжелым вздохом. — Этот был неизбежный. Каэл встал, отодвинув стул, шагнул, запирая дверь. — Что между вами было? Взгляд Кеаллаха стал прямым, как древко, и острым, как наконечник стрелы. — Три сотни оренов. Рыцарь выругался и сел обратно. — Сговариваетесь за моей спиною. Ну ничего, ничего, он мне кое-что рассказал, — заметил он угрожающе, — и на какую же организацию ты работаешь, позволь узнать?! Кеаллах устало прикрыл глаза. — Что ты сделаешь, если я откажусь? — поинтересовался нильфгаардец, — ты можешь убить меня. Всегда мог. Проклятье! За кого его принимают, за безмозглого мясника без чести и совести?! — Разумеется, не убью, — холодно ответствовал темерец, — ты просто не попадешь на бал, добрый друг. Будешь лечиться, глотать настои. Кеаллах вздрогнул, как от удара, и в свой черед воровато оглянулся на дверь. — Двурогий Луна, так она называется. Мы ищем способ сокрушить империю, если тебе интересно. Ибо если не мы — то кто же? — Продолжай. Кеаллах помянул неизбывный свой «жар с равнин» и продолжил. — Во время празднества я должен буду выкрасть секретные документы из сейфа вар Ллойда. Численность войск, планы тактические, стратегические… ценный информация! Я мог бы передать весь этот Темерии, мне они сами не надо, слышишь? Генерал вар Ллойд продался за тридцать оренов, ты только подумай над этот идея! Но без Ульфгара шансов мало… мне нужен чудо! Каэл помолчал. Он опасался худшего… если Кеаллах так же сильно ненавидит черных, как и он сам — друг другу они не враги. И это — даже не принимая в расчет щедрого предложения… — Ты говоришь правду? — Да. — Ты хочешь доверить мне что-то еще? — Нет. — Упертый сукин сын, — бросил Каэл в сердцах, — так вот почему ты так трясся над этим паршивым карлой! — Не отрицаю. — В следующий раз не играй у меня за спиною! — Я постараюсь. — А я помогу, — глухо пообещал рыцарь, — чем уж сумею. — Благодарю тебя, Каэл Тренхольд, — глаза нильфгаардца удивленно расширились, — я твой должник. Он показал Каэлу план здания — по соображениям Малгожаты, сунувшей план ему в тот карман, в котором он бы точно его нашел, во дворце было никак не меньше десяти кабинетов — направо от малого пиршественного зала, с окнами в сад; на втором этаже, с отличным обзором на Сид Ллигад и окрестные горы; с особым видом на Горгону и еще несколько, разбросанных по всему замку. — Беда, — согласился рыцарь, — придется работать в поле. — Жаль, что так вышло, — задумчиво ответил Кеаллах, — он был не плохой. Только жадный слишком, и наглости на троих… У Каэла глаза полезли на лоб. — Он хотел убить Малгожату, — возразил рыцарь, — после этого даже я охолонул терзаться. Это была почти правда. Почти, да не вся! Кеаллах рывком сел, но тут же жалобно взвыл. — Ладный. Беру слова обратно, — простонал он, держась за бок, — она в порядок? — Опять укатила заигрывать с черным солнцем, черт бы ее подрал… Мы могли, могли сделать гораздо лучше! Кеаллах нервно пощелкал длинными пальцами, придвинув поближе книгу. «Ars Heraldica Nilfgaardiana» — выхватили название усталые глаза Каэла. — Я хотел бы просить тебя, — неуверенно заговорил нильфгаардец, — больше мне не к кому обратиться, а ты, как-никак, делегат, особа, облеченная властью… Каэл рассмеялся. Смешно ему было слышать о власти. — Говори уж, раз начал. — Неизвестный, наступит ли завтра. Мы не знаем, наступит ли лето. Я так не хочу, понимаешь? Я нужен ей, а она нужна мне. Обвенчай нас, Каэл Герион Тренхольд! Каэл мало не поперхнулся. — Я тебе не жрец! — Не жрец, но посланник короля! Каэл расхохотался. — Не слишком ли скоропалительно все развивается? — он не сумел удержаться, не припомнив Кеаллаху его же собственные слова, — «вот тебе мой совет: пока жив, не женись!» Кеаллах согласно кивнул. — Так я думал, и был неправ. — Мне нужно подготовиться, — отступать было некуда, решил Каэл, — там же слова говорить надо. Неплохо бы знать, какие. — Я, как видишь, никуда сегодня не денусь, — благодарно улыбнулся нильфгаардец. — И завтра лежи, — пригрозил Каэл, — я ж на память стану учить. Кеаллах отсалютовал, уже поклевывая носом, и Каэл откланялся и с ним, не забыв растолковать, по какому адресу являться и ему, и шатавшейся невесть где Малгожате, и с сонным, недовольным хирургом. Сомнения, признаться, одолевали: дело ли задумал Кеаллах? Свадьба — это родичи целым гуртом, это друзья, это подарки и радость, открытая миру. По крайней мере, так было должно, и чтобы молодой муж внес жену в собственный дом… Хотелось в свете этого помечтать о белых цветах в блестящих волосах Эттриэль, но запах лилий, рассеянный в воздухе, как назло, щекотал ему нос. Девица давно не девица, чего ж ему вмешиваться? Сами решат.

***

Ей казалось, будто за нею следят; это чувство возникло сразу, едва стоило ей покинуть академию. Она нашла место, где прямо на улице ловкими руками жарили мясо — и свободных мест за столиками вокруг почти не осталось. Примостившись рядом с коренными боклерцами, она спросила себе вина — сквозь полупрозрачный бокал можно было наблюдать за округой. Ни золотистое, сладковатое, прекрасно прожаренное мясо, ни вино из погребов Кастель Ровелло, ни приятная, пусть и вынужденная беседа никак не могли унять ее беспокойства. Она наблюдала за прохожими, за сидящими у фонтанов людьми, за праздными зеваками, столпившимися близ уличного фокусника — и тщетно. Кто бы это ни был, он умел прятаться. Темерцы ли, люди герцога? Бандиты? Военная разведка? Она не знала. Солнце незаметно скатилось за горы — только его пламенный ореол озарял еще их вершины. Она ахнула, вспомнив совет де ла Брии не ходить в доки в ночи, и спешно раскланялась с собеседниками, так и не обнаружив слежки. Стражники предупредили ее — в полночь врата в Верхний Город закроются. Марэт окинула взглядом тянущиеся по обе стороны стены и невольно хмыкнула — какого-нибудь студиозуса, что спешит на встречу с возлюбленной, они не остановили бы никогда. Или преступника вроде Дальберга… совесть еще впивалась единственным острым зубом — перед Каэлом придется повиниться, и повиниться, глядя ему в глаза. Пенные волны выкатывались на берег — в боклерских доках Сид Ллигад больше не казался тихим озером с дорогой открытки, тисненой золотом; впрочем, даже тут вода была чище, чем в порту Новиграда, куда чище была вода… Расплывчатые пятна света от масляных фонарей липким облаком окутывали главную улицу — но темнота между складов делалась необъятной. Она спросила дорогу, получив взамен липкую ухмылку и смутное направление вдоль складов, спросила еще раз, уже у других — пальцем ткнули туда же. Дорога меж складов постепенно сужалась, строения в старой побелке лепились к друг другу плотнее, а ее провожали взглядами. Кто-то протяжно свистнул. Она, было, забеспокоилась, но чем больше взглядов, чем больше лиц — тем только лучше. Вздумай кто перейти черту созерцания — и кто-то другой живо вступится, лелея призрачную надежду на благосклонность, заодно и кулаки почешет — не стоило думать об этой простой братии хуже, чем они того заслуживали. Куда хуже наткнуться на одиночек… В глубине узкой улицы из двух окон свет еще лился, плотным мерцающим одеялом укрывая глубокие лужи, которые, должно быть, полностью никогда не пересыхали. Должно быть, там и была лавка Сухого Стэна… Она не успела ни понять ничего, ни испугаться — ее с силой рванули за руку, едва не вырвав кисть из запястья, грубая шершавая ладонь залепила рот, спины коснулись плохо тесаные, занозистые доски складской стены. — Только пикни мне тут! — посулил низкий голос. Она проморгалась, едва обвыкнувшись с темнотой — их было трое. Жирный подонок, в жилете на босу грудь, держал ее крепко и знай себе щерился. Да все они ухмылялись, скоты — один мог бы даже быть недурён, если б не зубы, торчавшие вразнобой. — Руки убери… — сдавленно запротестовала она, — пусти! Ладонь, пропахшая табаком, оторвалась от ее лица и облапала грудь. От всех от них пахло скверно: дрянным пивом, соленой рыбой, недельным потом. — Да пустите уже, — скрипнула женщина, — у меня нет времени! — Отпустим, — пообещал криворотый, — уделишь нам часок-другой, и отпустим на все четы-ре! Свалишь, куда хочешь, мазелечка, — закончил он, паскудно осклабившись. Тонкое острие кинжала уперлось борову в пах. — Пусти меня, говорю, — повторила Марэт, — не то кровь пущу, вмиг подохнешь! — Да что ее слушать… Кинжал полетел на землю. — Да стойте, сукины дети! — взвизгнула женщина, чувствуя, как шелковая рубашка начинает поддаваться под жадными пальцами, — стойте и смотрите, что я вам покажу! Ее насмешливо отпустили. Бежать ей все одно было некуда.

***

В доме у Делайлы еды не было никакой, зато отыскалось хорошее вино, а ради еды пришлось изловить посыльного — он мигом обернулся с подносом из «Фазанерии», на котором исходили паром два горшочка жаркого. Делайла натянуто смеялась над его незатейливыми шутками, но вполне искренне ловила истории из полевых, давно минувших дней — слушала цепко, выхватывала детали, будто б это могло быть чем-то для нее личным. И Каэл старался, вспоминая разные случаи, старался, чтоб спросить снова, когда ее щеки порозовели — каков же, черт возьми, у них план? Но снова он остался без ответа — атташе в красках расписала ему, какими способами пытают в застенках у НВР… За два часа до полуночи широко распахнулись ворота, ведущие во двор посольства Темерии, и из них выехала повозка, груженая тяжелыми дощатыми ящиками, и один был тяжелее всех прочих. Двигалась повозка ко вратам, ведущим прочь от Боклера, в сторону загородной резиденции. Акт «О выделении к уничтожению документов, не подлежащих хранению» лежал за пазухой у возницы.

***

Кинжал валялся на земле. Но кроме вещицы, надежно таившейся в недрах сумки, вещицы, которую она и не подумала бы потребить по адресу этих трех недоумков, в ее голове таилось новиградское воспитание, modus operandi тридцатилетней выдержки — и Марэт вынула из кошелька профессорский флорен, сунув под нос толстяку. — Внимательно смотри! — …да и денежки твои нам достанутся… — Охолони, дурак! Не видишь — насечки там… — кривозуб, приблизившись, окинул оценивающим взглядом сперва монету, потом ее. — Да он баб меняет чаще, чем портки! — бандит торопливо убрал липкие руки, недовольно наморщив мясистый лоб, — быстро ему Марта опостылела, как я погляжу! Нам бы отдал, жадный козлина… — Ша, медуза, море рядом, — наставительно произнес третий, подтягивая штаны на прежнее место, — а нам проблем и даром не нать, ни с Драккаром, ни с евонными сучками. — Ну-с, мазель Драккар-но-ненадолго, не извольте-с беспокоиться! Обознались мы, уж с кем не бывает? Мы вот прощеньица нижайше просим, — ощеренная пасть щериться не перестал, но даже поклонился — нестарательно, неумело, — и проводим враз, куда скажете, места-то у нас опасные! Тревожные! Гнев поднялся к самому горлу: сучка Драккара, значит. Впрочем, ради Кеаллаха еще и не с такими оборотами можно было смириться… — Извинения приняты. Милсдари не нанесли мне обид. Она назвала имя Сухого Стэна — и голос, по счастью, не задрожал. Какой только утвари не было на широком прилавке — и поношенной, видавшей виды, и новой. Серебро, олово и медь, блюда, рюмки, и даже тонкий фарфор. Внутри, на длинных полках, виднелись и другие предметы домащнего обихода — топоры, молотки, пилы… Марэт засомневалась, в правильное ли место окольным путем пришла. — Дверь у меня в дом захлопнулась, отомкнуть надобно, — заявила она длинному, жилистому, безусому старику, когда он отчаянно дохромал до прилавка; следом положила горсть особых монет, — а то ведь так кушать хочется, что аж переночевать негде! Он внимательно оглядел монеты, ее саму — и понимающе улыбнулся, бросив на прилавок тяжело звякнувший мешочек. — Не нужна тебе эта дверь, заколоти ее добрыми гвоздями, — посоветовал старый контрабандист, распутывая мешок. Она удивленно вытаращилась, но Сухой Стэн одним подбородком кивнул на гвозди — погляди, мол, уже, прежде чем вопросы свои задавать! Она поглядела — и среди длинных, с ее палец, скверно откованных гвоздей виднелись отмычки всех мастей и размеров, отмычки, которыми и краснолюдский замок, при должной удаче, вскрыть можно было. Она кивнула. — Так это… ежели вход пробивать другой, мне понадобится новый, хороший замок, чтоб почем зря не сломался, — задумалась она вслух, — а я не знаю, какие у тебя хорошие. Мечи все, что есть, а я уж сама на досуге выберу. Старик бессловесно ушел потрошить свою лавку, а вернувшись, выложил перед нею три разных замка — один совсем простенький, другой похитрее, а третий… третий был с тремя независимыми ригелями, краснолюдской работы, лучший, что у него был. — Пятьдесят монет сверху, — вкрадчиво заметил контрабандист, дождавшись, покуда она спрячет и замки, и гвозди подальше от чужих глаз. В свой черед спорить она не стала — расплатилась, как было сказано. — Показалось, приходил кто-то, — пробубнил Старый Стэн, зевнул и вернулся в свою лачугу, — вышел, а нет никого… Ее проводили до самого Сан-Себастиана, еще не раз напомнив о «просьбе нижайшей»: не трепать языком перед Драккаром.

***

Хирург отпер сонный, в колпаке, в ночной рубашке до пят, и страшно ругался, кричал, что время для посещений — с восьми до одиннадцати утра, с пяти и до восьми вечера, но ни в коем случае, ни в коем разе не в полночь без пяти. Но впустил после долгих споров, приняв от нее клятвенное обещание не шуметь. Простыни были чистыми, в палате дышалось легко, а Кеаллах был бледным, голодным и живым, куда более живым, чем она опасалась его застать. Он даже улыбался, пока она перебирала темную гриву его волос, пока плакала и смеялась. — Так почему Ульфгар хотел тебя убить? — спросил он встревоженно, поймав ее руку. Марэт вздохнула, сомнений не оставалось — Каэл побывал здесь раньше, чем она. — Он не мог поступить иначе, — призналась она, — я не оставила ему выбора, на бороду наступила, если хочешь знать. Так было надо. — Выбор есть всегда, — возразил Кеаллах, — выбор есть у каждый. — Я велела ему думать головой, а не мошной. Разве это выбор? Для него — выбор? — Даже для него. — Как Тренхольд? — Живой. — Стыжусь я, meleann. Не перед Ульфгаром, перед ним. — Поговори с ним, скажи ему. Все будет хороший. — Будет, конечно… — неуверенно проворчала Марэт. — Он согласился нам помочь, — заметил повстанец. Она, удивленно заморгав, выпростала на одеяло мешок с гвоздями, перевязанный лентой. — Наступает время чудес, — постановила она, — у нас полно времени. Все у тебя получится, meleann. Кеаллах заглянул внутрь и задумчиво, задумчиво хмыкнул. — Хороший. Где достала? — Где достала, там уже нет. Повстанец вонзил отмычку, подходящую, вроде бы, по размеру, по форме и по изгибам, в самый простой замок. Завозился… — Без него у нас больше шансов, чем с ним, — заметила Марэт, откидывая легкое одеяло; на свежей перевязке крови было не видно. — Согласен, — сосредоточенно, с долей сожаления ответил Кеаллах. — Болит? — Пока тебя не было — еще как болело! Теперь нет. Замок тихо щелкнул… Раскрылся, откинув дужку.

***

8 мая 1303 года, Боклер Квентин выглядел так, будто не спал неделю подряд. Каэл предполагал, что поверенный выглядел плохо все предыдущие пятьдесят лет, но нет, нет — всегда могло быть хуже. — Сыграем на вашей репутации, капитан, — сообщил Квентин, протягивая ему тощее письмецо, суть, простую записку на плотном листе бумаги, — Фабиан эту наживку заглотит, и попросит еще. Каэл поежился, будто за шиворот ему вылили холодной воды. По всему выходило, что лет десять назад в горы Амелл бежал один кадр, знавший слишком много лишнего; двойной агент, шпик, служивший и тем, и этим. Но победа осталась за Фольтестом, и ему, беглецу, ясно дали понять, что ни на двух, ни, тем паче, на трех стульях ему не усидеть, что руки темерской разведки, если понадобится, протянутся и через Яругу. Ничего не осталось бедняге, кроме одинокого шахтерского поселка в медвежьем углу гор Амелл. И надеясь, что он память пропил не всю, о нем вспомнили спустя годы. Вспомнили и послали за ним К.Г.Тренхольда, зная, что он умеет вытряхивать сведения. — Вы уверены, Квентин? — нахмурился Каэл, вернув письмецо на стол, — слишком много возни ради одного человека. Именины княжны, я их имею ввиду. Квентин махнул рукою. — Никакой лишней возни в этом нет, — заверил поверенный, — Темерия так или иначе должна была прислать своего представителя на торжество, и, пользуясь случаем, прислали вас. НВР немедленно начнет проверять эту версию, что даст нам, гм, некоторую фору во времени. Предупреди девочку, чтобы не торопилась. В глаза Каэла плеснуло сомнение. — За неимением лучшего, — поразмыслив, согласился рыцарь. Делайла еще с утра подхватила кисти, деревянный чехол мольберта — и была такова, пообещав возвратиться к вечеру. Находиться в ее пустом особняке, в полном одиночестве, Каэл счел удовольствием ниже среднего, и не стал. Проведал Тоскану, истосковавшуюся в общественных конюшнях по яблокам, и двинулся, не торопясь, вдоль улиц, разыскивая лавку букиниста. Как бы ни терзало его нетерпение, как бы ни глодала тревога, а слово Кеаллаху он дал. На небольшой полке, прибитой к стене у входа, лежало несколько книг — большей частью простецких, бестолковых романов о любви. «Свободный обмен» — гласила табличка над полкой. «Взял книгу — не забудь оставить взамен» — приказывал мелкий шрифт второю строкой. Взамен у него не было, да и не по нутру ему было такое чтиво…

***

Букинист был сухопарый, воздушный старичок с добрым лицом и трясущимися руками. — Брачные обряды, значит? А откуда милсдарь родом, интересуюсь я знать? Культур-то много на белом свете! — заявил он со знанием дела, — у одного, например, племени обычай таков: невесту окружает сотня ее родичей, что должна не дать жениху, с его сотней родичей, схватить невесту на плечо и унести. Все они при этом вооружены, разумеется… — Дикие нравы, — вздохнул рыцарь, — свадьба не повод проливать кровь. И нужно что-то такое, понимаете… что позволит обойтись без пары сотен родичей. — Э, милсдарь, не торопитесь с выводами! — усмехнулся букинист, — у них, к примеру, только женщина владеет землей и домом. Не стоит всех честить дикарями, не разобравшись. — Что-то, может, привычное есть? Северное? Скажем, касаемо обрядов Мелителе, храни она всех нас? Старичок тяжело вздохнул, задора в глазах поубавилось у него. — Да как не быть… Есть, конечно. Как не быть-то… — Я что-то не то сказал? — Не берите в голову, милсдарь. Просто столько всего любопытного есть на свете, а интересуется мало кто… — вздохнул букинист еще раз; его подрагивающие руки, тем не менее, ловко выхватили с полки нужную книгу в тонком кожаном переплете. Каэл перелистнул, нашел нужный раздел — вроде бы, изложено было понятно, можно и запомнить… — А кто свадебку-то гуляет? Молодые ли, как вы, старые ли. как я? — Молодые, отец. Старик снял с полки еще одну книгу, широко улыбнулся, доволен собою. — Тогда пригодится. Хороший подарок, да и вам, милсдарь, не повредит поглазеть. Каэл перелистал с десяток страниц — и поперхнулся. Текста в книге было не много, зато много было цветных, искусных гравюр, писанных от руки. Писанных от руки и изображавших, преимущественно, людей без одежды, и в таких хитрых стойках… позах — поправился рыцарь, что только диву оставалось даваться. — Кхм! — Берите-берите! Второй такой во всем Боклере не сыщете на продажу! Каэл весело хмыкнул и с любопытством оглядел полки. Вряд ли в ближайшее время у него найдется время на чтение, но отчего бы не попытаться? — Хотелось бы мне детектив… — неловко поделился рыцарь, — такое что-то, знаете, непростое. Хитроумное. В познавательных целях… Старичок разулыбался во все немногие зубы. — Их есть у меня! Ими зачитывается весь Боклер! — заявил он, срывая с полок несколько книг разом. — Вот, милсдарь, глядите: «Убийство на аукционе», «Убийство на виноградниках», «Убийство» … какое ж это убийство? А-а! «В переулке!». Самая последняя изо всей серии! В высшем обществе, не читав убийств, и показываться нечего! Моднейшее чтение! Никаких убийств на аукционе Каэл искренне не хотел, и пришлось остановиться на переулке. Сам не заметив, как, он оказался владельцем «Тени неясной» — повести о чародее, неудачно призвавшем демона, и рвущих душу, пронзительных, обладающих тонким психологизмом, по словам букиниста, мемуаров Юлиана Альфреда Панкраца, виконта де Леттенхоф, широкой общественности известного, как мэтр Лютик. Нагружен будущим знанием, рыцарь повернул к дому, облицованному темно-коричневым мрамором.

***

Застав Малгожату, сидевшую на крыльце, как ни в чем не бывало, Каэл недовольно сдвинул густые брови. Он, конечно, предполагал, что заночевала она в лечебнице, у Кеаллаха, но вот так исчезать, не доложившись ему? — Да, в лечебнице. Слыхал бы ты, как поутру возмущался хирург, — она согласилась с его негодованием, и злость понемногу начала утихать; Малгожата же неуверенно кивнула на дверь, — было открыто, но я заходить не стала. Как только они вошли, как только закрылась тяжелая дверь, он накинулся с обвинениями. Слово «самоуправство» прозвучало добрый десяток раз. — В следующий раз уж убедись, будь добра, что мы говорим на одном языке, понимаем друг друга и я согласен! — так он закончил длинную свою тираду. — Понимаю. Вам бы не помешало напакостить Редании, — выслушав его, задумчиво ответила Малгожата, — но зачем множить зло? Да и звучит все это, как бред безумца. — Согласен, — кивнул рыцарь, — но я тебе говорил, что ты доиграешься. Или ты думаешь, черным не станет любопытно, почему ты принесла им не всё? А реданский орел… — Не всё, — оборвала его Малгожата, отводя взгляд, — что-то, понимаешь, Ульфгар сломал, что-то потерял, вот и весь сказ. Кстати, об этом… — Слишком ты много на себя берешь! — вспылил Каэл. — Беру ношу по себе! — отрезала женщина, — очень скоро я их «предам», тут-то и кончатся все мои преференции. А пока я еще могу что-то сделать, понимаешь, хряк ты темерский! — Хряк, значит… — удивленно пробормотал рыцарь. Она ответила вызывающим взглядом. — Я хотела извиниться. Сказать, что у меня долг перед тобой. Теперь не уверена, что хочу. Рыцарь смолчал. Пойди, пойми этих женщин — сперва оскорбляют, потом заявляют, что так хотели извиниться, но теперь уже не хотят. Как ветер в мае! — Да, долг. По лицу твоему вижу, что стало… с тобою стало! Я так надеялась на гвардейцев, а тебе пришлось самому… — Твоя правда, пришлось. У меня были свои резоны этого не хотеть, но так было надо. Нет у тебя передо мной никакого долга. Малгожата подошла к окну и отдернула плотную темную штору, впустив солнечные лучи, тут же заметавшиеся по светлым стенам. Обернулась к нему с самым решительным видом, аж глаза горели огнем. — Научи меня, Каэл! Я хочу сражаться так, чтоб не было никакой нужды перекладывать подлецов на твои плечи. Видать, долго нам бок о бок куковать… — Не стоит. Есть я. — В этом-то все и дело! — Как хочешь. Но не сейчас и не здесь. Начнем, когда представится случай. Она кивнула, показалось ему, с облегчением и тут же спросила о Квентине, задумчиво перекидывая из руки в руку пустую бутылку из-под вина, оставленную с вечера на столе. Не разбила бы, подумал рыцарь, вряд ли Делайла благосклонно отнесется к осколкам битого стекла на полу — в ее доме и пыли-то толком не было. Решив не докучать почем зря, Каэл достал письмо, и бутылка тут же опустилась на стол. — Вздор! Трижды проклятые стереотипы! — пробурчала Малгожата, недобрым взглядом уставившись в стену, — поджигай камин, Тренхольд. Каэл аж подскочил: трудно было с нею не согласиться, но не ради того он посещал Краурта, чтоб письмо бесславно спалить в огне. — Этой версии хватит, — возразил он, с опаской забрав бумагу, — на некоторое время. — Мне знаешь, что нужно… мне нужен отвлекающий фактор! Что-то такое, что отвлекло бы внимание де ла Брии от… гм… приведенного текста… — Хм! Квентин передавал, что у де ла Брии есть дочь. Уж не знаю, чем это тебе поможет… Лицо Малгожаты просияло. — Готовь камин, — повторила она. — Да в чем дело? Помнишь, да? — уточнил рыцарь, — говорим на одном языке, понимаем друг друга… — Мне тебе теперь все объяснять? Каждый мой шаг? — возмутилась женщина, — уйма времени на это уйдет. — А ты попробуй, — рыцарь демонстративно уселся за стол. — А изволь. Ты мерзнешь, плохо спишь и у тебя ноют старые раны. Лекарь твой сам загремел на больничную койку, вот и топишь камин, греешь старые косточки — так полегче становится, можно еще вынести… — Я не старый! И не больной! — Сколько лет ты служишь Темерии? — Тринадцать… — Значит, старый и больной. На чем мы остановились? А! Получив целевые указания, ты швырнул записку в огонь и вышел по большой нужде, не озаботившись, чтоб бумага сгорела полностью. А мне удалось вовремя вынуть ее из огня — что спасла, то спасла, называется… — Не нравится мне эта затея! — Зато мне нравится. Я, понимаешь, неоперившийся птенец, двухдневный агент, которому только дай прыгнуть повыше, да как-нибудь преглупо отличиться. Тут гнилая драма уместна, как никогда! — Отвратительно, — скривился Каэл, — позволить какому-то черному себя жалеть… — Я женщина, Тренхольд, — напомнила Малгожата и, лукаво улыбаясь, стянула перчатки из тонкой кожи, — в том-то и смысл. Давай уже, моих рук ещё один ожог не испортит. Тринадцать лет ты служишь Темерии, значит, старый и больной! Он не выдержал… рассказал о Тиуне Тилли, рассказал о Жаке из Спалли, распалившись от застарелого гнева, а Малгожата слушала, не перебивала, и, едва стоило ему закончить, стоило замолчать — молча положила руку ему на плечо. — Он поступил верно. Он поступил, как король, — жёстко сказала она, — какой редкостный мудак! Каэл решил, что она говорит о Магистре.

***

Покуда он возился с большим камином, отделанным белой плиткой с голубым, с желтым узором — дрова, что странно, у Делайлы были, но ровно на один раз — Малгожата оживилась, заметив, наконец, целую стопку книг. — В первые две даже заглядывать не моги, — предупредил Каэл, не желая портить Кеаллаху событие, на которое парень с трудом решился, — а остальные бери, если хочешь. — Снизу первые, или сверху? — Снизу! «Тень неясную» Малгожата отложила, заявив, что ничего, совершенно ничего не желает читать про чародеев, особенно тех, каковые промышляют гоэтией. Пролистав через две-три страницы «Убийства в переулке», женщина расхохоталась в голос, и долго не могла остановиться, зачитывая вслух особо понравившиеся места. — Ох, Тренхольд, ох-ох! Тебе понравится, — заявила она, утирая слезы, — каков персонаж, а, каков! И благороден, и неподкупен, и принципам своим верен! Образован — аж зависть берет! И дамы мимо него не ходят, и в любой игре победит! — Смейся, смейся… — проворчал рыцарь. — Охо-хо! Боевым зерриканским искусством владеет! В седле сидит не хуже метиннца! В Офире жил! — Моднейшее чтение, — покорно согласился Каэл. — О, мэтр Лютик, — донеслось из-за стола, — как-то мимо меня прошло, что у него мемуары есть. Можно, возьму на время? — Забирай, — позволил рыцарь, глядя на яркие, веселые языки пламени, заплясавшие в камине, — ну, готово. Но знай, я против! Малгожата, закатывая на ходу рукава, приблизилась к камину, приняла у него записку… Бросила в огонь. Мгновенье, другое — и бумага начала обгорать по краям, вспыхнула в центре. Женщина прерывисто выдохнула и, не успел рыцарь каминные щипцы протянуть, уже сунула руку в огонь, уже ловко выхватила горящий лист, погасила пламя. И, отчаянно ругаясь сквозь зубы, сунула руку в кувшин с питьевой водой. — Ты был прав, — признала алхимик, едва отдышавшись, — идея была преглупая… Каэл бросил на нее сочувственный взгляд. Если б только это ложилось в план — он бы сам руку сунул в огонь. Она сощурилась и отвернулась.

***

Рассмотрев, что осталось от беглых, ровных строк, рыцарь признал, что пламя, по счастью, поработало — лучше не придумаешь. Словесная скупость эту версию украшала. — Почему ты согласился помочь? — тихо спросила Малгожата, не отнимая руки от кувшина, — ты должен был решить иначе. И не решил. — Не решил, — согласился рыцарь, отвечая ей прямым и честным взглядом, — потому что вы не мои люди. Вы мои друзья, ты и он. Вот и весь сказ. — Я запомню, Каэл. Я не забуду. — Можно попытаться подкупить слуг. Я могу отвлечь герцога… — Там и без него будет хватать людей. — Сперва нужно попасть в замок, там будет видно. Согласившись, она попросила его раздобыть самогонный аппарат — сказала, смущенно улыбаясь, что темерец в поисках аппарата выглядит куда менее подозрительно, чем заведомый алхимик, ищущий накануне бала реторту. Размять ноги… ногу… ноги! — Каэл и сам был не против. Удивительное дело! — краснолюдской работы протез будто бы полюбил прогулки. Но прежде, чем покинуть дом Делайлы, спрятал он пару книг подальше от любопытных глаз — под подушку, в одной из гостевых комнат. У кого бы он не спросил — все разводили руками. Нет, говорили, не делаем. Все отсылали к одному алхимику, получившему лавку в наследство от дяди, и теперь, на досуге, мастерившего аппараты на радость людям. Делать было нечего — ничего не поделаешь, если кругом одни алхимики. Планида, видать, такая.

***

Высокие окна были засижены мухами по углам, не мыты давно. Каэл вошел в лавку алхимика — но никто ему навстречу не поспешил, и рыцарь огляделся. С потолка свисала массивная бронзовая цепь — должно быть, раньше на ней висел массивный, дорогой канделябр, но не было его и в помине. Глубоких и основательных полок вдоль стен шло немало, но многие из них пустовали, а на других покоились банки, склянки, другие алхимические приблуды, и слой пыли лежал на них. Из одной банки, самой большой, из мутной белесой жидкости пялилось прямо на него нечто, похожее на волосатый валун — валун, но с острыми зубами, с сердитыми желтыми глазами и сучковатыми лапами. Пахло внутри резко, удушливо — он вспомнил, что могло так же пахнуть: нюхательная соль. Но не только она, перегаром тоже разило, спиртовыми парами. Пропасть! Он услышал сонное кряхтенье, и, заглянув за стойку, обнаружил кушетку на низких ножках, укромно спрятанную в углу. На ней, свесившись наполовину на пол, лежал парень лет тридцати, со встрепанными светлыми волосами, в серой рубахе, задравшейся во сне до груди, и в поношенных, когда-то черных, штанах. Изо рта у него свисала ниточка слюны. — Вставай, милсдарь! Просыпайся, — позвал его Каэл, — к тебе пришли! Мужчина распахнул глаза, вскрикнул и скатился со своего ложа. — Вы кто? — на рыцаря уставились испуганные глаза. — Покупатель, — сухо ответил Каэл. — Конечно, конечно… я сейчас, — принялся приговаривать алхимик, поправил пропотевшую одежду, сгреб волосы в хвост, — чего милсдарь пожелает? — Не шибко, видать, дела у вас идут, — заметил рыцарь, еще раз оглядевшись, — но рекомендация есть рекомендация. Алхимик огляделся и тяжело вздохнул, разводя руками. — Такая жизнь, милсдарь. Такая жизнь, — ответил он голосом, в котором звучали плохо скрываемая обида, — вот оставил мне дядька дело, а толку мне от него? Каэл вопросительно приподнял бровь. — Проходит век нашего брата, милсдарь, поверьте уж на слово! Не вернуть уж былого величия… — алхимик повесил голову, — коль лекарство кому потребуется, так к аптекарю сразу идут. А если колдунство какое справить — так вот, чародеи лицензированные, чтоб их перевернуло! Только денежки вынимай! Так и живем, милсдарь, ничего не поделать. — Мне аппарат нужен, самогона наварить хочу, — рыцарь перешел к делу, не способен более выносить этих стенаний, — местные мои приятели крепче вина в жизни ничего в рот не брали. Вот скажи мне, разве ж это по-мужски? — Аппарат! Вот видите! Аппарат! — в голос вскричал алхимик, вынув из-под стойки целый ящик запчастей, и стеклянных, и металлических, живо принялся в нем копаться, — всем только аппараты и подавай, никому не нужно искусство! — Избавь меня от этого… — Но я-то иду в ногу со временем, почтеннейший! Я-то на обочине истории не останусь, человек пил, пьет и пить будет. Аппараты — вот мое призвание! Каэл понял, в чем дело — этот убыток, получив наследство, распродавал, что ему досталось, расхищал лабораторию, которой, должно быть, позавидовали бы знакомые ему алхимики, чаще всего вынужденные работать в полевых условиях, хорошо, если под крышей. Пришлось потерпеть еще, но аппарат, несмотря на все опасения, удался — легкий, небольшой, а выработка не меньше полутора пинт за час. Должно быть, этого достаточно, решил Каэл, немедленно подхватил небольшой ящик подмышку и с большой радостью вышел на свежий воздух.

***

Рука препаршиво начинала болеть, стоило только вытащить ее из кувшина. Она с радостью просидела бы так до самого вечера, да только не хотелось оправдываться за кувшин перед госпожою вар Лоин. Не хотелось иметь с нею никаких общих дел, не то, что оправдываться! И книгу читать было неудобно одной рукой. А была она слишком интересна, чтоб не пытаться этого делать: слог мэтра Лютика был легок и мягок, как перо, шутки до слез смешны, и вся эта история подтверждала неизбывную истину: противоположности притягиваются. Циничный, нелюдимый Геральт из Ривии, убийца чудовищ, о любовных похождениях которого, при этом, ходили легенды, представал на ее страницах человеком чувствительным, пусть и пытавшимся неумело это скрывать. С большим участием бард писал о своем товарище. Досталось же им от эльфов в Долине Цветов! Имя «Галарр» показалось ей смутно знакомым, где-то она его уже слыхивала, но страницу пришлось заложить. С сомнением поглядев на ряд ключей, висевших на ключнице, дверь она запирать не стала. Со своим уставом в чужой дом не приходят. Пока спросила дорогу, пока нашла лавку аптекаря — никакого терпения не осталось, никаких слов — пришлось показать ему руку и потребовать поторопиться. Густой слой пахучей мази, окутавший ожог и прикрытый бинтом, принес облегчение и некоторую неловкость — она извинилась за резкий тон, и аптекарь понимающе кивнул, протягивая ей склянку с запасом лекарства. Лавка травника ютилась по соседству, и там пришлось оставить часть и без того, не считая чековой книжки, истощившихся средств. Кузнец, к которому она отправилась следом, признал, не таясь — готово, но хмурил брови, косился, искал по всем полкам коробку, пока Марэт прямо не спросила, в чем дело. — Не нравится мне, что вы задумали, мазель. Случись чего, так доложу, куда следует, — не стал отпираться он, выпрямившись во весь исполинский рост, — для убиения тайного эта вещь предназначена, ни для чего иного! — Вам не придется, будьте покойны, — женщина улыбнулась самой мягкой из своих улыбок и перегнулась через стойку, поманив его пальцем; только он наклонился, прошептала ему в самое ухо, — Hael Caer`zaer! Кузнец ошеломленно заморгал и кивнул, как только опомнился. Коробка нашлась очень быстро. Заглянув по пути к ювелиру, женщина подивилась, что и ожерелье готово — казалось бы, перед приемом, когда во всем городе едва ли можно было отыскать в гостинице свободную комнату…еще краше оно получилось, чем на эскизе, нежным удалось — и строгим, как ошейник, вместе с тем. — Нет, благодарю вас, в примерке нет нужды, — возразила она, торопливо закрыв шкатулку, — я и без того вижу, что у вас золотые руки! Ювелир просиял радостной, гордой улыбкой, признавшись, что прежде с двимеритом никогда не работал. Зато господин Пьерр ожиданий не обманул — платье было еще не готово. Девушки слепли над вышивкой, ответил он, завтра, все завтра! Завтра, так завтра — в особняке, крытом темно-коричневым мрамором, ее поджидали мемуары.

***

Он до хрипа спорил с хирургом. То лекарство, которым старый пень его потчевал, такой имело отвратительный вкус, что, казалось, умереть было легче, чем вкушать все грани его органолептических свойств. — Потом благодарить меня будете, — медик был непреклонен и недоволен, — это новое поколение, северный вы дикарь! Как только он вышел, Кеаллах принялся за замки. Один раз удалось вскрыть его — самый большой, самый сложный, с тремя независимыми ригелями, но повстанец так и не понял, случайное ли то везение — или закономерность. Еще пару часов провозился — но замок больше не раскрылся ни разу. Он выругался под нос на незнакомом наречии и принялся за тот, что попроще, этот в половине случаев открывался… Терпение стирает и горы — бормотал Кеаллах и пытался еще. И еще немного. Хирург совершал обход дважды в день — утром, до времени посещений, и ранним вечером. Время тянулось бесконечно, замки то открывались, то нет, румяная хирургова дочка принесла обед и едва ли в рот ему не заглядывала — а вечер все не наступал. День, после которого он изменится навсегда. Станет женатым мужчиной — и думать не хотелось, что об этом заметил бы Рилан… Без многого придется обойтись — он не позовет толпу друзей в последний вольный вечер, не будет рек вина и продажных дев — на это просто нет ни времени, ни денег… но ради нее он готов пойти еще и не на такие лишения. Да, готов… — Исключено! — разъярился хирург, едва услыхав его просьбу, — у меня отнимут лицензию, если состояние ваше ухудшится. Одним днем отнимут, по миру пустят! Кеаллах лучезарно улыбнулся. — Простите, доктор. Я буду осторожный, — заверил он, складывая ладони в клятвенном жесте, — сегодня самый важный день во вся моя жизнь. Не можный оставаться. — Это какой, интересно, день? — проворчал медик, — день безответственных пациентов, синюшных и бессознательных? — Нет, доктор, — возразил Кеаллах, — день для мой свадьба. Я должен там быть, понимать? — Торопыги, — помрачнел врач, горестно кивая, — делать нечего, подпишете бумагу. Но только попробуйте не соблюсти режим! Или шалостями какими заняться! — Я обрету законный жена… — А я сказал! У вас внутренность чуть наружностью не стала! Неделя — и будет жена, все ясно? Три бумаги в двух экземплярах пришлось подписать, прежде чем отпустил. Каждый шаг приходил вместе с болью, отдававшейся во всем теле, особенно, когда дело доходило до спуска по лестнице. И все-таки он был жив… Свободен! Ночь простоять и день продержаться — и будет свободен совсем. Ссориться с темерцами совершенно не стоило, все они в одной лодке, но и терпеливо сносить все, что им только в их темерскую голову придет, тоже уж не будет нужды. Он поскреб по карманам, перерыл сумку — вышло тринадцать флоренов… все остальное он давно, еще при первой встрече, передал Дериалу — свобода требует многих жертв, и больше прочего денег. За то, что оставалось, даже серебряных колец не купить было… Но он нашел выход лучше, он нашел два гладких, широких, стальных ободка, по три флорена каждое, и снес к граверу. На том, что поменьше — ему не помещалось и на мизинец! — взошел растущий месяц, окруженный мягким сиянием, на другом — солнце о шестнадцати лучах. Он принимал ее суть — она должна это знать, должна быть уверена в этом. И теперь, и до самой смерти.

***

Две башенки придавали особняку законченный, величественный вид, стремившийся ввысь. Но этот темно-коричневый мрамор… как только можно было додуматься — в Боклере, со всем его многоцветьем, выбрать такую гамму? Возможно, в этом и состоял замысел хозяйки этого дома, подумал повстанец, входя под кров. Каэл Тренхольд оторвался от камина, который чистил, свел брови, осуждающе покачав головою, но обошелся без назиданий. — Так я и знал, — проворчал темерец и тем исчерпался. — Ты готов? — Я читал, — смутился темерец, — не знаю, я никогда… — Все будет хороший, — уверил его Кеаллах, — ты даже не представляешь, как страшно мне. — Так иди и сделай, раз страшно, — посоветовал Каэл Тренхольд, — второй этаж, крайняя дверь направо. Он поднялся по лестнице, останавливаясь на каждой третьей ступени, бесшумно, не потревожив ни одной скрипучей доски — скрипели ли они вообще в таком роскошном доме? — прокрался через весь коридор, неслышно приоткрыл незапертую дверь… Марэт сидела на кровати, откинувшись на резное деревянное изголовье и, приоткрыв рот, читала. Брови сошлись к переносице, ноздри раздулись, нетерпеливо, как лошадь, она махнула головою, жадно переворачивая страницу. Не замечая его, да и всего прочего в целом свете не замечая. Он присел рядом, кровать скрипнула, и только от этого она оторопело вскинулась и встретилась с ним взглядом. Так быстро испуг на ее лице сменился радостью, тревогой и снова радостью — так лунный свет пронзает легкое облако. — Как ты мог? — спросила она, — нет, как он мог? Ты же… ты же… — Я в порядке, — мягко возразил Кеаллах, надеясь только на то, что слова прозвучат как надо, — когда ты рядом, совсем не больно. Когда ты рядом, будущее меня не страшит. Когда… Она приоткрыла рот, но он приложил палец к ее губам. Не сейчас. — Я мечтал, чтобы Предназначение подарило мне шанс отомстить. И оно послало мне Каэла Тренхольда. Но вместе с ним послало тебя! Тебя… Она молчала и слушала. — От твоей улыбки заходится сердце, твое лицо подобно луне. Ты прекрасна, возлюбленная моя, и я должен спросить тебя… Он взял ее руки в свои. — Спрашивай, — выдохнула Марэт. Он медленно, не выпуская ее рук, затянутых в перчатки, не отводя взгляда — медленно и осторожно, чтобы не потревожить рану, опустился на одно колено. — Я знаю, что твой отец граф. Золото и самоцветы пристали тебе, серебряный блюдо, а не деревянный плошка, блистательный прием и золоченый карета, а не полный опасности жизнь, какую избрал себе я. Ничего из этот я не могу дать тебе в этот час, только свой сердце… но обещаю — клянусь тебе! — ты воссияешь по праву, когда мы отвоюем свободу. Согласна ли ты быть моей женой, Марэт вар Дыффин аеп Деран? Она тихо охнула. Замешательство заплескалось в ее глазах, и Кеаллах, затаив дыхание, слышал только гул крови в собственных ушах, и то, как жуки бьются об оконные стекла, не зная, что путь закрыт. — Прежде чем я отвечу, — прошептала Марэт, — расскажи мне о своей семье, meleann. Мне интересно. Мне хочется знать. Кеаллах тяжело вздохнул. — У мой отец не было титул. Он был промышленник и… как это говорить? Меценат. Был правой рукой Ллиира, когда Мехт восстал. Я был в чрево моей матери, когда ее изгнали в Огненную Землю… в Корат. Ее и сотни других… но выжить не все, она и еще немногий. Кто выжил, спасли кочевники. Я родился, и увидел солнце, песок и камни. Марэт слушала, затаив дыхание. — Мой мать горевала три года. На четвертый стала жена вождю клана, младший жена. Я был мал, а у меня было будто б две матери. Когда мой матушка была нездорова, или устала, или занята, я всегда мог с тем же прийти к Мунире… У меня есть три брата и пять сестер. Но родной только две… — торопливо добавил он. — Интересный обычай… — задумчиво отозвалась Марэт, подавив в себе желание спросить что-то еще, — я хочу познакомиться с каждым из них, meleann. Оттого-то и спрашивала тебя. — Хороший, — пообещал повстанец, озарив все вокруг улыбкой, — мы сделаем этот. Только ты не ответила мне! — Да, Кеаллах Сервили Акрифф аеп Ральдарн, я стану твоей женой, — тихо ответила она, — у меня даже свадебный подарок для тебя есть. — У меня только кольца… — растерялся Кеаллах. Марэт звонко рассмеялась. — Значит, ты должен мне желание, — заявила она с лукавой усмешкой. — Я не знал про такой обычай… — покосился на нее Кеаллах, присев рядом на скрипнувшую кровать, — это быть что-то страшный? Что-то такой, на что бы я в противный раз не согласился? Поплавать в открытый море? — Хороший идея, но нет, — ухмыльнулась Марэт. — Если нет, я готов, — решительно тряхнув головой, ответил повстанец. Улыбка пропала с ее лица. Она отвела взгляд. — Пообещай мне, что мы не оставим Тренхольда. Как брат он мне стал, душой прикипела… — Нам бы себя не оставить в застенках. — Себя не оставим, иначе и быть не может. Кто против нас? — Я помню твой план. Веселый будет денек, если он встанет у нас на пути… — Нет, meleann, не если! В любом случае, не о Темерии речь, только о нем. Даже против его воли, если придется. Кеаллах долго молчал. — Даже против воли… — повторил он тяжелым шепотом, — хорошо. Он и мой друг тоже. Она гладила его по щеке и улыбалась.

***

Когда они спустились, оказалось, что Каэл раздобыл какую-то мантию, издали похожую на жреческие одежды, и — это поразило больше всего! — один плотный лист гербовой бумаги, темерской. Мантия была безнадежно ему велика — широкие ее рукава пришлось закатать несколько раз, а всю остальную ткань перетянуть поясом — должно быть, предыдущий ее владелец обладал брюхом, превышающим всякое разумение. Рыцарь распалил свечи, расставил их в определенном порядке, сверившись со своею книгой, и не вполне уверенным голосом сообщил, что готов. Двое — женщина и мужчина — встали напротив него. — Итак… — прокашлялся Каэл, — Кеаллах Вер… Сер… Кеаллах и Малгожата, и всякие там ваши другие имена, вы пришли ко мне с согласием и любовью в душе своей? Они переглянулись, улыбки расцвели на лицах, освещенных зыбким светом свечей — и сами вписали свои имена на лист. — Да. — ответил Кеаллах. — Да, — подтвердила Марэт. Он накинул на их головы вышитый отрез ткани. — В этот час… под покровом матери нашей Мелителе, перед взором божеским и людским… — он снова заглянул в книгу, — прежде, чем назову я вас женою и мужем, принесите друг другу клятвы. — Я не готовилась… — прошептала Марэт, встревоженно округлив глаза. — Тогда я буду первым, — подбодрил ее Кеаллах, — я возьму тебя, Марэт аеп Деран, в жены, дабы владеть тобой и оберегать тебя, возьму на доля самый лучший и доля самый худший, днем и ночью, в болезнь и здравие, ибо люблю тебя весь свой сердце и клянусь любить вечно, до самый смерть. — Мелитэле слышит тебя, Кеаллах Сервили Акрифф аеп Ральдарн, — Каэл, подглядев в лист, откликнулся теплым, уверенным тоном. — Я хочу, чтобы у нас было завтра, — выдохнула Марэт, — и так будет, потому что ты найдешь опору в моей руке и любовь в моих глазах. Через горе и радость, через ясное небо и шквалы мы пройдем вместе. Клянусь даже, что перестану бояться твоей жуткой змеи! Я люблю тебя, Кеаллах аеп Ральдарн, всем сердцем моим и всей моею душой. — Мелитэле слышит тебя, Марэт Террвин вар Дыффин аеп Деран, — степенно прочитал Тренхольд, ничуть — почти! — не скривившись, — кольца, друзья. Обменяйтесь ими теперь. На пальце у Марэт появилась растущая луна, палец Кеаллаха обхватило Великое Солнце. Женщина просияла, распознав смысл такой гравировки. — Нарекаю вас мужем и женою, перед взглядом божеским и людским, — облегченно выдохнул Каэл и закрыл книгу, — я рад за вас, друзья мои! Я так за вас рад! Он не стал ни отворачиваться, ни кричать похабных считалок — сколько, мол, времени молодые проведут в поцелуе, столько и лет проживут. Вздор! — особенно в их общем случае, но вот они, судя по всему, собирались жить долго. Очень долго. Добрый знак, решил Каэл, а в холле скрипнула дверь. На пороге гостиной, услышав голоса, показалась госпожа вар Лоин — на ее плече висел мольберт, в руках были кисти, а на носу — маленькое, почти незаметное пятнышко краски. Непривычно было видеть на ней широкополую соломенную шляпу, перевязанную у подбородка широкой зеленой лентой — но в любых нарядах Делайла была прекрасна, как зимний, искрящийся рассвет. — Я плачу за застолье, — спохватился Каэл, уже осознавая, что тайна перестала быть тайной минуту назад — на столе лежала и книга, и сложенный вчетверо расшитый покров, а на нем самом мешком висела мантия, — не присоединитесь ли к нам в этот радостный вечер, Делайла? Марэт вороватым движением убрала со стола гербовый лист. «Полезно знать, — подумала Эвелин из Горс-Велена, — и эти двое явно друг другом дорожат…» — Змея и Рубин. Там прекрасные вина, — невозмутимо посоветовала Делайла вар Лоин, и, опустив складной мольберт на стол, щелкнула тугими застежками, — поздравляю молодоженов, желаю безбрежного счастья, у меня даже подарок по этому случаю есть… На холсте представал перед ними Боклерский замок — со всеми этажами, лестницами и башенками, густо облитый закатным солнцем. В темно-синем небе, укрытом багрянцем и чернотою, разгорались первые звезды. Тени были длинны. — Это предупреждение? — с тревогой спросил Каэл, вглядываясь в картину. — Это смысл без слов, — улыбнувшись, ответила Делайла, — это музыка света. — Оставим смыслы до завтра, — взмолилась Марэт, — благодарю вас, леди вар Лоин. — Праздник звенит в мой сердце, — подтвердил Кеаллах, — так давайте ж праздновать вместе! Делайла неожиданно согласилась и велела дождаться, покуда она соберется, пока переменит платье и, самое главное — смоет с носа пятнышко краски, за которым так взволнованно следил Каэл. Он протянул Кеаллаху короб с джамбией боклерской работы — у изогнутого кинжала рукоять оканчивалась змеиной головою с раздвоенным языком, а вместо глаз были вправлены крохотные рубины. Кеаллах просиял и даже извлек из кармана Шепот — показал ей. Шепот зашипела, показалось ему, одобрительно и громко, а Марэт, верная слову, даже не отшатнулась. — Клинок я еще давно велел сделать, — смутился рыцарь, — а для тебя подарка, прости, не припас… — Под твоим началом, капитан, мы узнали друг друга, — возразила ему Марэт, — это лучший подарок. Ну, затейники! Она обернулась к Кеаллаху, расстегивая воротник, сняла со своей шеи серебряную цепочку с одиноким аквамарином в виде слезы, протянула руки к нему — и он склонил голову, чтобы она смогла застегнуть замок. — Он приносил мне удачу. Долго, — чуть побледнев, прошептала Марэт, — пусть и тебе принесет, meleann. Змея сидела на вывеске корчмы, висящая вниз головою; змея погружала длинный язык в подогретое молоко, свернувшись кольцами на широком столе, развевалась на гордом знамени рода вар Дыффин; змея высовывала язык из нарядных ножен на поясе Кеаллаха. Змеи… Госпожа вар Лоин охотно поддерживала беседу, ко времени и к месту отпускала шутки, не отказала Каэлу в паре легких боклерских танцев, несмотря на народные, живые мелодии, и даже сыграла в гвинт. Самим новобрачным, с тяжелыми вздохами сожаления, от танцев пришлось отказаться. К ним подходили, их поздравляли, дарили какую-то приятную мелочь, мешали, целовали, вспыхивали, едва не утопили в бочке с фиорано. Вино лилось рекой. Каэл попросил у уставших музыкантов гитару, перебрал струны… Он уже порядком захмелел, и Марэт испуганно покосилась на Кеаллаха. — Прокатился век за месяц Кто тому виной Вертит, вертит крылья мельниц Ветер ледяной… Мыши задрожали в подполе, но на Делайлу он не смотрел — перебирал струны и смотрел в настежь раскрытое окно, что выходило на север. Кеаллах торопливо принялся свертывать папиросу, но пальцы уже слушались плохо. — Сделай и мне, — попросила Марэт, положив руку ему на плечо. — А когда во тьме кромешной Засияет вновь Вслед за доброю надеждой Верная любовь… Они вышли, пошатываясь, прохладный ночной ветер рванул в лицо, а Каэл все пел. — Ты видеть? Видеть, как она играет? У нее большой опыт, — торопливым шепотом поведал Кеаллах, привалившись к стене. Марэт недоуменно сдвинула брови и раскашлялась. — Не в гвинте, meleannа. Ты же видела, как она смотрит, как кладет карты, — взялся объяснять повстанец, — в тактике. — Атташе по культуре… — проворчала Марэт, сверкнув глазами, и добавила неуверенно, — ничего лишнего мы, кажется, не сболтнули… А вечер только начинался. Как оказалось, юная княжна решила, что бал-маскарад куда веселее обычного скучного приема, но решила она это в пять часов пополудни, за день до торжества. — Ее позабавит… как гости станут выкручиваться, — объяснила Делайла, — благо, у меня маска есть. Такую возможность… хм, нельзя было исключать. Даже у нее язык слегка заплетался, и неудивительно — корчму покидали одни, приходили другие, и каждый, решительно каждый гость заведения считал своим долгом разделить с ними радость. Постепенно редели даже такие. Марэт попросила гитару, подмигнув Каэлу. — Я тоже этого барда знаю, — заявила она, захмелев и развеселившись. Ее голос не охватывал и половины основного зала, но и фальшивые ноты его не касались. — Прогреми-ка, гром небесный, Я испробую свой голос, Зря ты думаешь, что песен Не услышит больше мир… Она почти не поднимала головы, опущенной над инструментом — недостаток практики сказывался неумолимо. Замолчав, она прикоснулась к струнам, обрывая последний аккорд, подняла голову –и оцепенела от ужаса: леди вар Лоин лежала на столе, подложив руки под голову, Каэл откинулся на высокую спинку скамьи, а Кеаллах… Кеаллах тоже был без сознания. Оглядевшись по сторонам, Марэт поняла — никто не заметил. Пока не заметил. Она вцепилась в бутылку вина — последнюю бутылку вина, стоявшую на столе, понюхала, попробовала на вкус. Ничего! Ничего, по крайней мере, что она могла бы опознать. Это напугало ее только сильнее, но на шее Кеаллаха было, было биение жизни… Не угасало. Она с трудом поднялась на ноги, расплатилась по счетам с хозяином заведения — три сотни флоренов, подумать только, когда пригодилась чековая книжка! — и велела достать карету и двух вышибал. — Мои друзья… — заплетающимся языком выговорила она, — слегка перебрали… В особняк! Только там она сможет спасти их, если они отравлены… Пока двое ражих детин вносили тела в дом Делайлы, в голове у нее загорелась простая, ласковая, утешающая мысль: мертвецки пьяны. Не раз и не два она оставалась на ногах тогда, когда все прочие валились под стол. Но чтобы так, чтобы все одновременно?! — Оставьте их… в одной комнате, — махнула она рукою в сторону Каэла, — обоих. Просто положите… на кровать. Да, да, вот на эту. Так… да, хорошо. Как только невольные грузчики вышли, заработав немного сверху, а карета укатила, она заперла двери на все засовы, на все, какие нашла. Отравлены они, или пьяны — она одна в доме, одна… с тремя бессознательными телами. Они были живы, никто не был близок к смерти, но свою переносную лабораторию она все равно развернула, проверила вино из бутылки, взятой с собою — десятью разными способами проверила, всеми, какие знала. Не нашла ничего — и в гневе швырнула бутылку об пол, ничуть не заботясь ни о луже, ни об осколках стекла, расплывшимся под столом. Рука заболела вновь. — Пьянь темерская… — обида подкатила к самому горлу. Ну, темерская пьянь! Запас ингредиентов совсем исчерпался: едва хватит на один флакон, наполненный «слезами жен», всего на одну слезинку. Для Кеаллаха.