Глава 8. Чужие сны
10 сентября 2022 г., 18:28
Высокая угловая башня, окруженная глубоким рвом, последний приют для государственных преступников, казнь для которых по какой-либо причине являлась нежелательной мерой — отсюда никто никогда не сбегал. Он и сам не сбежит. Паршивец и тут постарался — его, окровавленного, затолкали даже не в верхнюю камеру, а в самый подвал, куда едва проникали и свет, и воздух, а стены никогда не высыхали.
Никто его отсюда не вызволит — де Маравель не дурак: некому, скорей всего, вызволять. Разорванная одежда не грела, а желудок уже перестал бурчать. Он ненавидел эту женщину в бледном платье, ненавидел паскуду камергера и всех его прихлебателей разом, он ненавидел. И только потому жил. Он сидел, сгорбившись, руки бросив на согнутые колени; темные волосы, влажные и спутанные, закрывали ему лицо.
— Хорошо сидишь. Живописно, — сообщил ему голос, — а за что посадили-то, позволь полюбопытствовать?
Тайлер Верден приподнял тяжелую голову, проморгался — заплывшие от побоев глаза отказывались смотреть. Незнакомец был коротко брит и одет, как торговец: поживший, не раз стираный желтый камзол с синими полосками на плечах, крепкие сапоги, кожаный капюшон — незаменимая вещь, ежели снаружи льет целыми днями… Приятное было лицо, улыбчивое и хитрое. Он такие лица любил.
Вдруг он понял, что не удивился. Нисколько. Он разучился удивляться вчера — там, в покоях Фольтеста, прежде, чем вбежали гвардейцы.
— Я просто делал свое дело… — отозвался Тайлер.
Незнакомец звучно расхохотался.
— А хочешь продолжить? — вкрадчиво спросил он, — спасти своих людей, призвать к ответу неизвестную… уничтожить предателя, м? Что насчет этого?
Тайлер понял, что должен встать. Понял, что не может ответить на этот вопрос, просиживая зад на сырой соломе, среди крысиного помета и нечистот.
— Я хочу, — ответил начальник темерской разведки, — называй цену.
Между тем, как одни герои романа были убеждены в том, что время терпит,
а другие полагали, что время не ждёт, время шло обычным своим порядком…
(И. Ильф, Е. Петров, «Двенадцать стульев»)
11 мая 1303 года, Горс-Велен, Темерия Ущербная луна гулко светила прямо в окно, загороженное толстыми железными прутьями. Казалось, они должны были беспокоить, должны были угнетать, как и запертая дверная решетка — но нет, они не беспокоили и не угнетали, совсем наоборот. Между ними тремя и всем остальным миром вставала прочная каменная кладка городской башни Горс-Велена, и так было хорошо. Кеаллах заснул сразу, едва прислонившись к стене. Болело обожжённое тело. Болело хуже, чем рука, недавно сунутая в очаг за письмом, и недаром — чародейское пламя имело куда более высокую температуру, чем огонь, потрескивавший в камине. Но эту боль следовало только благодарить — она означала жизнь. Она осталась жива, она вернулась в Темерию, а Эвелин и те люди, что пришли с нею… Ох, Эвелин! Она дала бы слово, если б это что-нибудь изменило. Она пообещала бы отправиться в Аретузу, это логово змей, после того, как все закончит. Но это ничего бы не изменило, а теперь и некому было обещать. Некому обещать… да как же некому, если вот — обещает?! Плачет, клянется, что их гибель не будет зря? Вот как, должно быть, Тренхольд чувствует себя всякий раз. Разве только не плачет… Ни о каком сне не могло быть и речи. Никогда ей не удавалось заснуть, не выпив зелья, если зуб начинал болеть, или лунные дни подходили — и пытаться не стоило. Ничего у них не забрали в спешке, кроме оружия. Она пристроилась спиною к решетке — туда лунный свет падал ярче всего, да и не сможет никто войти в камеру, не разбудив ее, если сон все-таки одолеет. Развернула недочитанную книгу на лунный свет, сощурилась: дорога здорово его потрепала, но, показалось ей, именно так этот том и должен был существовать после того, как расстался с печатным станком — его должны были перевозить в потертых седельных сумках, спасать с тонущего корабля и цитировать на память под огнем неприятельских осадных орудий… Жив ли еще мэтр Лютик? Она не знала, но так ли важно было, если жили его умные, тонкие строки, настоящий бульон для замерзшей в горах души? Были они о дружбе. Были они о любви. Через охваченную войной Темерию, через пожары, чуму и смерть гнался Геральт из Ривии за девочкою по имени Цири, за своим Предназначением, за своей дочерью — гнался, и не мог догнать. Что в ней было такого, что ее крови хотели все, рассказчик не раскрывал, но ни к чему это было, ведь так велика была любовь ведьмака, что сплотила, связала друг с другом людей, отличных один от другого, будто времена года: юную преступницу откуда-то из-под Бельхавена, нахальную и веселую. Печальную лучницу Марию Барринг, пособницу эльфов. Вампира, который не пил крови. И — рыцаря из Виковаро по имени Кагыр, у которого были темно-голубые, мягкие, как атлас, глаза… Они вызволили девочку, вернули отцу его дочь, но сами остались в безыменном замке, погребенные полчищем нежити, призванной обезумевшим чародеем. Но на всем на этом чувствовались бугристые, воспаленные шрамы от цензуры — во все прежнее верилось, но финал был слит, испорчен, измазан чернилами, как руки бестолкового школяра. Это был еще не конец — страниц пятьдесят осталось, но строчки прыгали перед глазами, а света становилось все меньше — луна опустилась низко, готовая сойти в море. — Иначе и быть не могло, — прошептала Марэт, прижав потертую книгу к своим обветренным, потрескавшимся губам, — иначе не могло быть…***
Стены сотрясались, но не так, как в Хаэрн Кадух. Пока не так. Он смотрел на нее, худой, как скелет, смотрел своими бледными, неживыми глазами, и скалился из-под длинных усов. Одного взгляда было достаточно — нет, этот не по плечу. Но было, ради кого стоять, она чувствовала — было, ради кого… — Ты сам того хотел, — сказал незнакомец, вращая мечом. Сам? — Я сам того хотел! — ответила она глухим, чужим, мужским голосом. — Нет! Того хочет Предназначение! Они бросились навстречу друг другу, высекли искры, наполнили коридор звоном металла. Это была не она, нет. Она бы так не смогла… Как-нибудь смогла бы, наверное, но так — никогда. Он много болтал, он, незнакомец со страшными глазами. Мог себе позволить. Но и тот, кто был вместо нее, тот, кем была она — он держался. Парировал стремительные удары, перемещался, хватал противника за пояс и бил. Удар рассек ей висок, щеку, губы. Потом был еще один, но оглушительный звон заполонил собой весь мир…***
Прямо над ее головою металл звенел о металл, и Марэт вскрикнула, откатилась прочь, прижав ладонь к пылающему лицу. — Вставайте, крысы, — обрюзгший голос сменил страшный звук, — из-за вас город чуть не сгорел! Всю ночь пришлось воду таскать! — Кто разрешил шуметь? — таким голос Каэла она не слышала никогда. — Вон отсюда! Веди сюда начальника, ты, песий хвост! — Да что ты… — Живо, — проскрежетал Каэл, — выполняй. В опустившейся тишине Марэт отняла руку и увидела кровь. — Каэл… — голос мучительно дрогнул, — что с моим лицом? Рыцарь подошел, осмотрел ее, достал платок и тут же его бросил — испачканный сажей, он не годился. — Где тебя угораздило? — спросил он недовольно, — царапина, но порядочная, шрам останется… Сон. Ведь это был сон, ей приснилось! Она не могла, нет… Страх липким потом облепил ей спину, перехватил горло, поддел острым крюком нутро. — Тише, тише, любовь моя… — шептал Кеаллах, и его теплая рука гладила ее спину, — не слушай его, не будет никакой шрам. Сержанту, что вскоре явился, Каэл королевское кольцо сунул под самый нос. — Вижу, — сержант поднял на Каэла усталый взгляд, — но требую объяснений. Кто вы такие? Его взгляд задержался на латах нильфгаардского образца, но Кеаллах не отвел взгляда. — Секретная служба короля Фольтеста, — пророкотал Каэл, — и вот как вы нас встречаете? Сержант быстро облизал губы. — Дом Эстебана Эрреро сгорел дотла, — не отступил он, — лучший в городе кузнец был! Как это вы объясните? Каэл скорбно покачал головою. — Вы не представляете, как мне жаль, — жестко ответил он, — но секретной службе вопросов не задают, сержант. Вы не захотите слышать ответ. — Вы бросили нас в каземат, — добавил Кеаллах, — вместе с наш павший товарищ! Сержант замолчал, увидев Эвелин. Выпрямился. — Виноват, — тихо ответил он, — и хочу искупить вину. Вы можете рассчитывать на содействие, офицер. — Нам нужно все, что потребуется для погребения, — сказал ему Каэл, — телега, и место на кладбище для нее. — А также бинты и мазь от ожогов, — добавил Кеаллах. — Будет сделано, — кивнул сержант, — могу предложить дождаться в караулке. Вас не будут тревожить. — Дождемся здесь. — Каэл… — прошептала Марэт, — ты повзрослел. — Нет, — тихо возразил рыцарь, — я вернулся в прошлое. Маленький золотой медальон он повесил на шею, спрятав на груди, с сомнением поглядел на кольца и серьги мертвой Делайлы, на живого Кеаллаха, на Марэт. — Мы должны взять их… — обронила алхимик, задумчивым взглядом уставившись на мраморную фигурку, стиснутую мертвой рукой чародейки, — ей уже не нужно, а нам надо идти вперед. — Ты хочешь обобрать труп? — спросил Кеаллах. — Я хочу, чтоб мы могли идти, — ответила она, — хочу, чтоб все это было не зря. Кеаллах покачал головой. — Малгожата права, — согласился Каэл, — мы должны взять. Но сам не тронулся с места.***
Городское кладбище лежало за холмом, густо поросшим кустами цветущей черемухи. Могильщик был деловит и немногословен, как и его помощники, что вырыли яму в земле и оставили их одних. — Надо было жрицу позвать, — огорченно заметил Каэл, — забыл. Марэт покачала головой. — Нет, — ответила она, — никому из них не нужен ни жрец, ни жрица. — Почему? — спросил рыцарь, не сводя взгляда со свежей могилы. — Потому что не нужен, — упрямо вздохнула Марэт, — она отрицала любовь, отрицала дружбу, но знала и то, и другое. Разве есть сильнее любовь, чем умереть за друга? Нет на ней никаких грехов. И на тех, что она привела с собой, тоже нет. Не нужен им жрец. — Вычитала у Лебеды? — поинтересовался Каэл. — Нет. Я могу говорить сама. — Мы даже не узнали их имен, — повесил голову Кеаллах, — что напишут на могильный плита? — Здесь лежат верные сыны и дочери отчизны, — улыбнулась Марэт, и порез на ее щеке лопнул, — соратники. И друзья. — Не здесь… — прошептал Каэл. — В наших сердцах останутся, да. Они дадут нам силы идти вперед. И справиться… да с чем придется. — Я почти не знал тебя, Эвелин, — сказал Кеаллах, — но ненависти во мне нет. Покойся в мире. — Покойся в мире, Эвелин, — повторил Каэл, касаясь рукой земли, — мне жаль, что здесь лежишь ты. — Каэл Тренхольд, не начинай, — заметил Кеаллах, тяжело раздувая ноздри, — нам всем нужен лекарь.***
Их хватало в Горс-Велене — молодых, неоперившихся чародеек из тех, что не успели еще зазнаться. И конкуренция была велика, но носом крутить да перебирать, к которой лучше пойти — не до того было им, сорвали с доски первое попавшееся объявление и двинулись по тому адресу. — Тише, — предупредила тонкая светловолосая женщина с гордым цидарийским профилем, — я практикую на втором этаже. Бабуля сердится, если бужу. Любит спать до обеда. — Почему бы не превратить ее в жабу? — шепотом предложил кто-то, когда ступень скрипнула, а за стеной заворчала старуха. Молодая чародейка обернулась с укоризненным взглядом. — Потому, что это моя родная бабуля, — огрызнулась она, — но вас могу и превратить. Тем, кто ждал своей очереди, она дала заговоренные амулеты — стоило стиснуть такой в ладони, и боль отступала. — Ну нет уж, — усмехнулась женщина, врачуя Кеаллаха, хоть никто не обронил ни единого слова, — мазь я вам с собой дам. Но на такой амулет у вас недостанет денег. Смутился Каэл. Марэт хмыкнула под нос. Кеаллаху досталось от черных доспехов — ожоги были по всему телу. Полностью молодая чародейка не излечила никого, но пообещала, что ожоги, ушибы и раны заживут быстро и не дадут осложнений, не задавала в процессе лишних вопросов и плату приняла вполне посильную. Впрочем, несмотря на это, кошель Каэла начал скудеть. — Поесть бы чего… — заметил он, рыская несытым взглядом по сторонам. А поесть в Горс-Велене было — торговцы предлагали наперебой: и морских гребешков в сладком, чуть островатом соусе, и свежих, только утром выловленных креветок, отваренных тут же, у лотка, и всякую рыбу, и пончиков в сахарной пудре или с повидлом, и пирожков сомнительной свежести с начинкою посерьезнее. — Теперь поспим, — настойчиво заметила Марэт, наблюдая, как мужчины жуют; чародейка не велела ей закрывать лицо никакими бинтами, и она чувствовала себя неуютно на улице, раздражаясь на всякий взгляд, — у меня глаза закрываются, да и вы, правда, ничем не лучше. — Согласный, — кивнул Кеаллах на расписной фасад «Расшнурованного корсета», — думаю, далекий идти не надо. В распахнутых дверях заведения покачивала бедрами спелая, скудно одетая девица. Каэл торопливо проглотил. — Да это ж бордель, — посмотрел он на Кеаллаха. Повстанец поплотнее запахнул плащ; солнце на его груди тоже порой волновало взгляды. — В данный случай — это гостиница, — хохотнул он, — с широкий мягкий кровати и чистый белье. — Шумно, — возразил Каэл, — да и гарью несет от нас. — Шумный вечером будет, — Кеаллах не сдавался, — а гарь смоем в теплой воде. Каэл покачал головой. Девица зазывно облизнула губы, но Марэт встала между ними двумя, прижала палец к губам и покачала пальцем перед ее лицом. Шлюха не осталась в долгу, провела от виска до губы — по собственному лицу с насмешливым взглядом; провела — и выгнула бедро перед Каэлом. Каэл прошел мимо. — Две комнаты нам, — попросил он, оказавшись в душном от благовоний, дымном, темном первом этаже, заставленном мягкими креслами и широкими столами, — лучше, чтоб наверху. — Ты все испортил, — подсказала Марэт. — Зато здесь его будут искать, — заметил Кеаллах с невинной улыбкой, — в самый последний очередь. Белье на кроватях имелось, Кеаллах не соврал. Кровати были широкие.***
Сапоги держались покуда, не хлюпали на каждом шагу. Но хлюпала сама земля под ногами, жирно и влажно вздыхала, со всех сторон окутанная длинными лоскутами вязкого, струящегося тумана. В нос бил густой запах гниющих водорослей и сырых грибов, ветер хватал за плащ, студеный, могильный, как воздух из глубокого погреба. Ненадолго хватило сапог — сперва она провалилась одной ногой, потом и вовсе ушла по пояс; кое-как выбралась, цепляясь за корни и пучки жухлой травы, выбралась и долго сидела на поросшей мхом кочке, грязная, мокрая и продрогшая. Кое-как развела костерок — в этой сырости ничего гореть не хотело, пропитанное водой, пронизанное туманом. Согрелась. Согрела воды — сорванное горло по-злому саднило. Сперва она звала их, звала Каэла, звала Кеаллаха, длинной узловатой палкой шарила в болотной пучине, искала. А потом перестала звать. Надо было выбираться самой: если она покамест не утонула, то и они выберутся. Конечно, выберутся. Бледные лапы тянулись за нею. Острые зубы. Не могли дотянуться, она запрещала им. Она добрела до ручья и разом повеселела, забыла про усталость свою, про страхи. Ручей не может никуда не впадать, а значит — она выберется. Ручей не обманул — она вышла на берег, затянутый камышом и осокой, и в гладких водах, свинцово-серых, глубоких, отразилась Вызима. Осталась мелочь, чепуха — пересечь дамбу, вымыться, согреться, вздремнуть — и разыскать их в какой-нибудь из гостиниц. Но что-то было не так — не брехали, выбегая на дорогу, псы в Предместьях, не путались под ногами дети, на воротах не было стражи. Последнее, впрочем, и хорошо — с ними не пришлось объясняться о своем виде, о платье, вставшем колом от засохшей грязи; но что-то было не так. Позже люди стали ей попадаться — в глазах у каждого таились холод и стужа; смертная тоска была в них, и сверкал лед. — Ты не она, — сказал ей крепкий старик в фартуке кузнеца, — уходи. — Убирайся, — повторила молодая женщина в крахмальном чепце, — ты опоздала. Ничего вразумительного нельзя было добиться от них, не получалось. Тревога билась в виски — в Вызиме жили тысячи, а встречались ей единицы. Не добившись ответа и в сотый раз, она закричала. — Кого вы ждете? — спросила она у безмолвного города. — Кто нужен вам?! У той, что явилась на ее зов, темные волосы, перевитые серебряными цепочками, струились до пояса, а глаза, прекраснее звездной ночи, глядели с насмешкой. Белее снега была ткань ее платья, расшитого серебром, а из-под искусно уложенных волос виднелись заостренные уши. Короной было увенчано ее чело, короной, сотканной из кристаллов льда. — Меня, — эльфийка не раскрыла рта, но каждое слово отпечатывалось, как на скрижалях, в голове у Марэт, — и они дождались, мои верные слуги. Каждый из тех немногих, кто стоял рядом с ними, глядел на нее с обожанием. — Зачем ты делаешь это? — не сразу спросила ее Марэт, прежде ровным дыханием успокоив бушевавшую кровь, — оставь их. Верни девочку. И уходи, пока можно. — Так было предназначено, — отмахнулась эльфийка, небрежно взмахнув рукою: между ними возникли два ледяных кресла, троны из сверкающего льда; она плавно села, разложив расшитые юбки, — скажи лучше, зачем это делаешь ты? Какой ждешь награды от этой чахлой страны, от этих жалких рабов? Ты сгинешь, и никто не вспомнит твоего имени. Марэт осталась стоять. – Ничего не жду. Эти люди прекрасны, — ответила она, — я люблю их. — Темерцев? — Всех. Мир велик, и он не твой, Королева. Эльфийка, звонко расхохотавшись, запрокинула голову, рассыпая вокруг себя сверкающие кристаллы льда. — И даже тех детей… — прозвенела она, — которым суждено умереть, так и не став ведьмаками? В тщетной борьбе со мной? Марэт пошатнулась, вцепилась дрожащей рукой в ледяной подголовник. — Их особенно сильно, — прохрипела она, — будь любезна, подскажи мне иной выход, и я воспользуюсь им! К ледяному трону, ласкаясь, подковыляло на толстых лапах существо, будто целиком созданное из клыков и ледяных кристаллов. Поглаживая его по острой колючей морде, усмехнулась Королева Зимы. — Ты уж выбери что-нибудь одно. Или о любви говори бескорыстной, — посоветовала она, лениво сощурившись, — или корону сними! Только теперь Марэт почувствовала, как что-то тяжко давит ей на голову, подняла свои руки — но эльфийка успела раньше: в воздухе перед нею заискрилось зеркало чистейшего льда, и в нем Марэт увидела себя — на волосах, несколько дней не знавших гребня, лежала золотая корона. Корона, усыпанная бриллиантами и цветным жемчугом, инкрустированная туманными, зеленовато-голубыми аквамаринами, отмеченная великим солнцем. Императорская корона Нильфгаарда. Она оторопело открыла рот, и платье на ней в тот же миг очистилось от грязи, на место вернулись пуговицы, а свежевымытые, гладкие волосы рассыпались по плечам. — Оттенков жемчуга ровно столько, сколько провинций в империи, — прозвенела эльфийка, — нахожу это излишне претенциозным. Все вопросы, рвущиеся наружу, Марэт задушила в себе, не успели они родиться. Стянула корону, как шлем, опустила на сгиб локтя. — Не знаю, что это за колдовство, — призналась она неуверенно, — но ты промахнулась. Я мечтаю о том, чтобы жемчуга в ней не осталось. — И снова лжешь. В этом месте лгать так трудно, разве ты не заметила? — лениво обвинила ее эльфийка, — об этом мечтает он. — В этом месте… — выхватила Марэт, — в каком? — Во сне, — рассмеялась Королева Зимы. Марэт отвернулась от зеркала и от нее. — Достаточно я слушала, — сказала она, — я сделаю все, чтобы тебя не случилось. Умру. Убью. Солгу. Оставайся сном, королева, вот тебе мое слово. Эльфийка звонко рассмеялась. — Зрителей ждала, верно? — спросила она, глядя за ее спину. Марэт вздрогнула, обернулась — сотни людей стояли за ее спиной, плотными рядами заполонив широкую улицу. Мужчины, старухи, дети — и глаза у них были живые. Удивленные. Испуганные. — Уходите, — хрипло выкрикнула Марэт, но они не двинулись с места, — не стойте столбом, бегите! Королева Зимы ударила без предупреждения, ударила сильно, наотмашь. Как кнутом, ледяным ветром стегнула она по улице, и близлежащие дома побелели, треск поднялся до небес — и они рассыпались, разлетелись острыми ледяными осколками. Крики рванули слух. Марэт пошатнулась, сделала несколько неверных шагов назад. Бурлящий пламенем купол вскипел над ее рукою, и стал подниматься, стал шириться, разрастаться, укрывая кричавших людей за ее спиною, захватывая уцелевшие дома, ближайшие кварталы… Буря в клочья разорвала его, и клочья эти поплыли над городом, истончаясь и погасая под низким холодным небом. Послушный ее воле, купол стал зарастать, сплетаться из оставшихся огненных языков, но медленно, слишком медленно он это делал. Медленно… морозный воздух ударил в лицо, пальцы рук онемели. — Я испробовала тебя, — рассмеялась эльфийка, — но время у нас еще есть!***
Дрожа от холода, Марэт открыла глаза. Янтарный вечер глядел на нее из окна, крепкий ветер знай себе постукивал ставнями, из коридора слышался громкий развязный смех. Рядом, сбросив на пол подушку и отвернувшись к стене, подложив под голову руку, спал Кеаллах, весь опутан бинтами. Холод она принесла с собой. Не стала его будить, только кончиками пальцев прошлась по темным волосам — не та ее одолела хворь, с которой он совладать бы сумел, так зачем же тревожить зря? Ему и без того досталось в горах Амелл, пусть отдохнет, пока можно… Тяжесть золотой короны до сих пор мерещилась на темени… приснится же такой вздор! «Вздор…» — подумала она и замерла, прислушиваясь к собственным мыслям. Пришлось дожидаться, покуда освободится купальня. Послушав разговоры, каковые велись сугубо от скуки, Каэл Тренхольд бы выскочил прочь, и свекольного цвета стали бы его уши. Слева от лица сильней обгорели волосы, почти до ушей обгорели — подвело итог запотевшее зеркало, и скрипнули ножницы в прядях, и упали пряди на каменный пол. Закончив начатое пожаром, Марэт признала, что новая оправа гораздо лучше подходит ее похудевшему, бледному, изменившемуся лицу, отмеченному багровой лентой свежей раны, царапины, как сказал Каэл. Она улыбнулась своему отражению — а улыбка вышла кривая. «Будет уже, — раздраженно подумала она, вытирая пол от разлитой воды, — дашь знать Кассии, и дело с концом!»***
Кеаллах возлежал на широкой кровати и слабо улыбался; на коленях у него покоился широкий деревянный поднос, наполненный легкой снедью: там была плата с несколькими видами сыра, и жареный в ароматном масле морской гребешок, и клубника со сливками. Венчала все это бутылка неплохого вина. — Я уже забыл, когда высыпался в последний раз, — признался он, утвердив поднос по центру кровати, — но внизу решили, что нам совершенно необходимый подкрепиться! Марэт понимающе и с сожалением улыбнулась, обмакнув спелую красную ягоду в снежное кружево сливок, не торопясь, облизнула пальцы. Сама она и теперь не вспомнила, как это — высыпаться. — Да что ж ты делаешь… — хрипло спросил Кеаллах, — я не уверен сейчас, что смогу… — Хочу восторжествовать жизнь, коль скоро мы здесь оказались, — шепнула она, потягиваясь, как кошка, — еда подождет. Кеаллах согласно кивнул, напоследок отправив в рот круглый, нежный кусок гребешка. Сняв тюрбан, скрученный из полотняного полотенца, она потрясла головою и рассмеялась, осыпав его холодными брызгами с кончиков мокрых волос. — Ты постриглась, — заметил он, украдкой вытерев пальцы о краешек покрывала, — тебе хороший. Умел бы рисовать, так и нарисовал бы… ты стала бы символом революции! Улыбка сползла с ее лица, спина распрямилась. — О чем я могу спросить тебя, meleann? — взглянула она из-под ресниц, — спросить, чтоб ты ответил? Кеаллах свел брови вместе, нахмурился. — Жар с равнин, о чем угодный спрашивай… — неуверенно пробормотал он, — спрашивай все, что захочешь, и я отвечу. Если знаю ответ. Марэт прерывисто вздохнула, перестав, наконец, смотреть вот так, искоса. — Если бы я села на трон Нильфгаарда, — спросила она, — гипотетически! Ты бы перестал… сопротивляться? Кеаллах поперхнулся. Потемнел лицом. — Тебе этот никто не даст, — сухо ответил повстанец. — А если бы я смогла взять? — предположила Марэт, — перестал бы? Мне важно, meleann, я желаю понять… гипотетически… Кеаллах покачал головой. — К чему бесплодный мечта? Они никуда не ведут, — ответил он, поглядев на нее странным взглядом и снова принявшись за гребешки, — мы гонимы ветром, как листья. Кроме этот, власть развращает. Разрушает. Это был бы уже не ты. — А если бы императора выбирали имперские князья? Все, а не только знать Города Золотых Башен? — не унималась Марэт, — если бы Мехту расширили автономию, позволили бы вести внешнюю политику? Освободили от пошлин? Кеаллах бросил есть, привлек ее к себе, коснулся губами виска. — Могу представить, как ты устала от этот, — шептал он ей в ухо, — нам пора идти, покуда мы живы. Вдвоем. У Тренхольда свой путь, у нас свой, безо всякий ведьмак, безо всякий Темерия… Марэт отстранилась и с ужасом взглянула ему в глаза. — Ты хочешь оставить его? Сейчас? Мне нужен… — Оставить, — фыркнул, перебив ее, Кеаллах. — мы квиты, я думать. Я лечил его раны, он вернул нас в Темерию. Пора идти дальше, столько дел впереди. С остальной он справится сам. — Бесчисленная бездна, — согласилась Марэт, — и для многих из них мне нужен Каэл. И Тайлер Верден. — Кто такой Тайлер? — Чин темерской разведки. Друг Каэла. А Каэл друг мне… и тебе он друг тоже! — Я не буду настаивать, — вздохнул Кеаллах, — не для того я борюсь против тирании, чтобы устраивать ее в собственный семья. Марэт взяла кусок сыра и принялась сердито его жевать. — Мне нужно в Новиград, — тихо сказала она, глядя в заоконную хмарь, — Фабиан грозился моим родным. Я не думаю, что это пустые слова. — Поезжай, конечно, — согласился Кеаллах, — коль станет туго, ступай в «Хромоножку». Подари хозяйке белый лилия, она поймет. Рилан поможет. «Помощь, — подумала Марэт, подхватывая с платы очередной кусочек сладковатого, покрытого крупными дырами сыра, — помощь, это хорошо. От помощи не отказываюсь…» И вдруг замерла. — Подарить белую лилию… — повторила она, часто моргая, — погоди… ты со мною не поплывешь? — Не могу, — вздохнул Кеаллах, — тебе не стоит медлить, а мне нужно в Вызиму. Нужно поговорить с одним человеком. — Что? С кем? — Ты читала дневник вар Ллойда! Ллиир говорил нам, что бежал из застенков при помощи верных людей, что они кровью своей обагрили его путь на Север… Он врал нам, предатель! Этот хвост скорпиона получит свое, недолго осталось ждать… — Ллиир… — пробормотала Марэт. — Да, я припоминаю такое имя. А кто он теперь? — Гигант мысли, — сплюнул Кеаллах, — самый старый из нас. Глава Двурогой Луны. Теперь поперхнулась Марэт. — Мне неоткуда было понять, — обиженно заметила она, — я никого не знаю по именам. Так он в Вызиме? — В Вызиме! Само собой! На территории империи трудно выжить. Там слишком лютует контрразведка, а здесь, на Север… корона Темерии благоволит нам… — Еще бы она не благоволила. Не благоволила и не рукоплескала. — Теперь понимаешь, почему мне нельзя в Новиград? — зазвенев, как порванная струна, спросил Кеаллах, — кого он еще предаст, пока я буду плавать, какой планы передаст вар Ллойду? — Да, — кивнула Марэт, — я понимаю. Ты должен занять его место.***
Каэл не находил себе места, и вовсе не от того, что пьяный гомон и лживые сладострастные стоны заполонили оба этажа «Расшнурованного корсета». Он злился, и чувствовал себя вправе. — В Новиград! В одиночку! Ты хочешь, чтобы тебя убили? — бушевал рыцарь. — Кеаллах, ты-то хоть ей скажи! — он задумался и добавил, — время у меня есть в запасе. Я отправлюсь с тобой. Кеаллах тяжело вздохнул, наблюдая за Шепот, уминавшей жирного таракана. — Каэл, — мягко укорил он, — если хочешь, чтоб тебя уважали, так и сам научись чужой мнение уважать! Малгожата опустила голову, точно шла против бури. — Ну хватит уже! — хватила она по столу, — прекратите, вы оба. Лучше скажи мне… — ее глаза настороженно сузились, — почему ты звал Квентина прошлой ночью? Каэл отвел глаза. — Я видел его, — глухо откликнулся рыцарь, — он приходил ко мне. И он, и Эвелин. Приходили… — Ты видишь живых? Каэл покачал головою, и алхимик с протяжным стоном осела на край кровати. — О, Вечный Огонь… — взмолилась она, хватаясь за голову, — это ж сколько он всего знал! — Он бы ничего не сказал им, — яростно возразил Каэл, — он бы лучше умер под пыткой. Он темерец! — Да! Он мог умереть под пыткой! Или ты думаешь, специалистов, подобных Делайле, за Яругою нет? — Малгожата вспылила следом, — это, знаешь ли, неприятно! Пробовать не рекомендую! Каэл нахмурился пуще прежнего. — Что не рекомендуешь? — следом насторожился Кеаллах, — что неприятный? — Неважно. К слову пришлось, — не оборачиваясь, ответила женщина, — простите мне это. Оставим политику. Если Квентин мертв, значит, мне не поможет, а я больше никого не хочу потерять, вот и все! — Я уже говорил, — напомнил Каэл, недобро покосившись на Кеаллаха, — я отправлюсь с тобой. — Да погоди… — вздохнула Малгожата, — давай обсудим наедине? — Кажется, я начинаю понимать тебя, Каэл Герион Тренхольд, — сокрушенно заметил Кеаллах, — кажется, начинаю понимать. Должно быть, я как и ты не люблю секреты… — добавил он, скрестив на груди крепкие руки. — Meleann! — ахнула женщина. — Привыкай, — с незлой ухмылкой посоветовал рыцарь, — они так делают.***
Этого он точно не ожидал. Не ожидал, что Малгожата бухнется перед ним на колени, как только закроется дверь. Не плакала, нет — вздумай она развести сырость, он бы и вовсе не знал, куда глаза девать. — Он хочет убить этого Ллиира, понимаешь? А он у них главный! Не оставляй Кеаллаха, поезжай лучше с ним! — просила она, глядя на него снизу вверх, и добавила с грустной улыбкой, — Каэл, ты же знаешь, Каэл! Чего за меня бояться? Я черта заболтаю морского! Он поднял ее, усадил в потертое бархатное кресло, налил вина. И себе налил, чтоб полегче. — Уговорила, — вздохнул рыцарь, сделав пару глотков, — через Велен бы я, конечно, тебя не пустил, но корабль поищем. Малгожата фыркнула. — Я не самоубийца, пробираться через болота, когда есть море, — возмутилась она, — я перевезу на этот берег семью и разберусь с отцом. Вот и все. — Как будешь разбираться? — Как придется. От него зависит, не от меня… Каэл кивнул. — Не ершитесь в Вызиме, — попросила Малгожата, не прикасаясь к вину в высоком глиняном кубке, — не ищите места для подвига, не отдавайте данные, дождитесь меня! Я прошу, Каэл. Прошу. Каэл выложил на стол двимеритовое ожерелье и спутал пальцы, опираясь на стол локтями. — Прежде хотел бы я, чтобы ты объяснила вот это, — сказал он спокойно, — я же не слепой, кое-что вижу. Малгожата отвернулась. — Мне нужно что-то объяснять? — спросила она ровным голосом, — если вопрос у тебя в принципе возник, то, полагаю, ты и без объяснений все понял. — Не все. Зачем скрывала, что чародейка? Я, знаешь, грешил на это при первой встрече! — Я не чародейка, Каэл Тренхольд. И никогда не была ею... — покорно вздохнула Малгожата, — я алхимик, и я Исток, которому посчастливилось повзрослеть. — А в чем, собственно, разница? — У Ульфгара Дальберга были руки, и он ими воровал. У тебя тоже есть руки. Почему ты ими не воруешь? — Я не ворую, а ты не язви. — Я не хотела причинять боль отцу. Матушка почти не пользовалась своим даром, и то ей пришлось бежать… А он видел все. Как чародеев жгли, как их выворачивали наизнанку… Но есть и другая причина, Тренхольд. — Говори. — У меня есть голова на плечах. Но, кроме нее, у меня есть сердце. Совесть, если хочешь. Я хочу, чтобы так и оставалось. — Чародеи, что ли, бессовестны, как один? Я, признаться, по службе и неплохих знавал. — Они хранят мир от прогресса. Они лишают нас будущего. Они холодны и рациональны, их разум как мертвая глубина. Я не из них. — Ты утрируешь и самоуничижаешься, — заметил рыцарь, — в логике тебе не откажешь. Но все ли такие, хм? — В том-то и дело, что исключения есть, — сердито возразила Малгожата, — исключения, Каэл. Станут они неудобными — и их объявят отступниками. Я эту кухню немного знаю, у меня наставница была… — Покажи, — велел Каэл. Женщина сухо рассмеялась. — Наставницу? — уточнила она, — нет, Каэл. Это не ярмарочные фокусы. Не заставляй меня. Рыцарь выпрямился во весь рост. — Покажи, — повторил он, — пожалуйста. Малгожата развела руками, и вдруг Каэл стал пританцовывать на месте, неловко ерзать, точно что-то причиняло ему злостное неудобство, будто целый муравейник расквартировался в его штанах. — Хватит, — взмолился он спустя минуту, — довольно! Малгожата ухмыльнулась уголком рта. — Мне не стоило глумиться над тобой, — повинилась она, — но уж каков вопрос… Ладно, смотри теперь. Каэл предусмотрительно отодвинулся. Между ними стали появляться шары света размером с кулак — синие, зеленые, красные, всех возможных цветов, и стали кружиться они, и ни один не повторял траектории другого, окутывая ее длинными полосами света. На девятом она остановилась. — Я контролирую каждый из них в отдельности, — гордо призналась она, смахнув с сосредоточенного лба капли пота, — Кассии хватало только на шесть! Каэл угрюмо нахохлился. — Могла бы разжечь один, но большой, — проворчал он, отворачиваясь, — когда мы эльфов били в горах! Весь гонор разом слетел с лица Малгожаты, дрогнули губы, блеснули глаза. — Я тогда вас едва знала! — ответила она тихо, — я про это и не подумала! Ты даже не представляешь себе, как трудно не касаться этой силы, как хочется ее коснуться… это искушение, Тренхольд, а я давлю его годы… — Хочется. Перехочется, — пробормотал Каэл, — я бы, может, в этом разе своею ногой землю топтал, а не этой железкой… — Азелину я могла сокрушить, — возразила ему Малгожата, — но ты не дал мне времени. Ты меня уволок… — И как, интересно, ты бы ее сокрушила? — Из меня, наверное, плохой медик. Я бы вскипятила ей кровь. Ума много не надо. — Так что ж не вскипятила? — Она защищалась. Каэл вздохнул и провез ладонями по лицу. — Это не приказ. Не считай, что это приказ. Это, скорее, просьба, — начал он не вполне неуверенно, — я не стану лупить на тебя глаза и не стану даже спрашивать, могла ли ты вскипятить кровь и мне, я попрошу одно, — он помолчал немного, — коль случится нужда, не держи под спудом свечу, используй, чем природа тебя наделила! Создай прецедент, если угодно, раз тебе так не нравятся чародеи. Малгожата долго молчала. — Коль случится нужда, — отозвалась она собственными его словами, — но случилась она или нет, я буду решать сама. Я, знаешь ли, полезна и без того! Каэл мягко и облегченно улыбнулся. — Ладно. Хорошо. Этого достаточно, — согласился он, — а я обещаю тебе не отдавать никому ни стекла, ни записей, покуда не разведаю, что происходит в Вызиме. Я обещаю себе. — Королева Зимы не ждет. Но и мы не бездействуем… — в задумчивости ответила ему Малгожата, — я спасу семью, вы разведаете обстановку. И будем собирать силы. — Опять ты за свое… пойми, — проворчал Каэл, посмотрев на нее со странным выражением на лице, — у меня не было ни брата, ни сестры, я не знаю, как это, чтоб они были. Но от такой сестренки, как ты, я бы не отказался. Не хочу, чтоб с тобой стряслось. Вот и понимай, как знаешь. Можешь толченого стекла за воротник мне насыпать, обычное дело. Малгожата разулыбалась — несмело и бережливо, чтоб не растревожить рану, вскочила с места, обняла его за шею. — Ох, Тренхольд, — сказала она, — зато я хорошенько знаю! И не вижу причин, можешь с этого дня так и считать. Я давно так считаю, да будет тебе известно. — Ты сейчас шутишь? — Каэл, да чтоб тебя перевернуло. Я серьезна, как никогда! — Тогда я тоже не вижу причин. Сказал он, сгреб ее в охапку и закружил по комнате. — Я рад. Мне стало легче дышать, — признался рыцарь, — хочу и тебе ответить тем же, чего уж тут. Не хочу быть темерским хряком, если позволишь. — Позволю! — Почему ты хочешь, чтоб я звал тебя на нильфгаардский манер? — уточнил он настороженным голосом, — чем тебе имя не мило, как мать нарекла? — Да потому что я черная, Каэл! Чернее не вдруг найдешь, — совершенно серьезно ответила Малгожата, — но воспитал меня Север. Каэл сперва нахмурился; прошагал до двери, вернулся к окну, замер, задумчиво почесывая подбородок. Размышлял долго. — Хорошо, Марэт. Хорошо, сестренка, — произнес он с разгладившимся лицом, — теперь я понял.***
Кеаллах пристраивал на прежнее место высокий черный наплечник. — Оставил бы, — посоветовал Каэл, — чего внимание привлекать? Повстанец кивнул на плащ, расстеленный на кровати. — Оставлю, — согласился он мрачно и принялся за второй, — когда найду, чем этот весь заменить. Город съедало туманом, ползущим снизу, со стороны моря. Не видно было ни его самого, ни островерхих башенок Танедда, но бесконечный гул прибоя заменял Горс-Велену сердце, а морская вода была его кровью. Свет масляных фонарей, особенно частых по торговой Окружной улице, расползался ленивым янтарным маревом, помогая купцам и мешая покупщикам. И тех, впрочем, и других в этот час было куда меньше, чем было бы утром или днем; зерриканский шатер, густо расшитый золотой нитью, был плотно закрыт на сотню хитрых узлов; городская стража — их синие плащи мелькали то тут, то там — неблагосклонно взглянула бы на хитреца, вздумавшего их развязать. Тяжелое, резное офирское золото, махакамские самоцветы — не отвести глаз… В левом ряду вспыхнула цветистая краснолюдская брань, и Каэл невольно обернулся, будто б ожидал увидеть перед собою Ульфгара Дальберга; но ни один из бранящихся краснолюдов, по счастью, и похож не был на него. Нищие хватали за полы одежд, просили орен на пропитание. Бывало, кто-то косился, провожал их настороженным взглядом, следом трое других не испытывали ни малейшего интереса. Вопли передравшихся котов, охрипшие к вечеру глотки торговок, запах раскаленного несвежего масла, в котором и весь прошлый день, и многие дни до того готовилась снедь, сомнительные лужи в выбоинах на мостовой — такова была Окружная улица. Посовещавшись, решили продать одно из колец Делайлы. Марэт, напустив на себя горестный вид, в чем не было никакого труда, шагнула в лавку ювелира, отмеченную вензелем одной из краснолюдских фамилий. Кольцо стянула с собственного пальца, сорвав перед тем перчатку, серьги вынула из ушей, поведав историю, от которой у старого краснолюда заблестели глаза. Но, как бы эти глаза не блестели, а выручила она всего-навсего пару тысяч, рассчитывая минимум на три. Получив в распоряжение два туго набитых мешочка, Каэл испытал сложные, противоречивые чувства. Но жить было можно. Кеаллах сыскал себе лук — в добрых сто тридцать фунтов, из хорошего тиса и безо всяких претензий был этот лук.***
Каэл бранился и потрясал булавою. — Угля жалеешь, кузнец, — выговаривал он, показывая на тонкую трещину на шипастом навершии, — заготовку не догреваешь! Это ж куда годится? — Еще как годится, — возмутился кузнец, — человек, он мягкий, стало быть, не развалится! — Человек? — Булава моя не развалится! Ишь, трещину углядел! Чепуха это, а не трещина! — Да у тебя и ножи такие же, — проворчал рыцарь, — какой в руки не возьмешь, в том порок! — Режут мои ножи? Режут, — не уступал кузнец, — а ежели вам не пользоваться ими потребно, а токмо любоваться да поглаживать, то милости прошу к Эстебану, что подле Воровской башни живет! Без штанов оставит, зато скует! А я цены для народа держу! — Ничего он уже не скует, — Каэл нахмурился пуще прежнего, — постыдился бы, народник. — Да ежли и не скует, — кузнец, казалось, не только не постыдился, но даже расцвел, — моя ли, милсдарь, в том вина? — И так сойдет, — вздохнула Марэт, отбирая у Каэла булаву, — пятьдесят, и я забираю. — Сто, милсдарыня. — Да за сотню я такую бесплатно скую! Кузнец окинул ее насмешливым взглядом — и зевнул. — Я закрываюсь. Поразмыслите до завтра, но одно помните — черти с востока вас разорят! Марэт бросила булаву в кучу подобных прочих. На выходе из оружейной лавки их встретил хруст красного яблока — крупного, сочного, с зеленоватым, покрытым точками боком. — Столько времени зря потеряли, — насмешливо заметил незнакомец, — вы же, право, не всерьез решили отдать ему свои деньги, господа? Чуднáя шляпа с короткими полями крепко сидела на растрепанных каштановых волосах, что на дюйм-другой не достигали плеч. Светлые карие глаза, почти янтарные, с живым любопытством следили за ними — от этого взгляда, казалось, не смогли укрыться ни латы под плотно запахнутым плащом, ни наспех зашитые дыры на платье, ни обветренные, потрескавшиеся губы. Марэт знала, что должна бы насторожиться таким бесцеремонным обращением, но знала она и то, что ей вовсе не хочется этого делать — слишком уж широкой, искренней и незлой была обращенная к ним улыбка. К левому отвороту потертого, в соленых разводах кожаного плаща крепилась некрупная золотая брошь, изображавшая ладонь со стиснутым в ней кинжалом, ко правому — другая, в виде головы пушного зверька со стоячими ушками, с черными гагатами глаз. — Потеряли или нет, мы решим сами, — сделав полшага вперед, ответил Каэл, — с кем я имею честь? Незнакомец сорвал с головы шляпу с черной атласной лентой на тулье, чуть ли не подмел ею мостовую и прижал руку к груди. — Я всего лишь скромный торговец. Торгую то тем, то этим… словом, невиданными редкостями и неслыханными диковинами, — сообщил он, — Калеб Мартрэ, к вашим услугам! — Не уверен, — сухо заметил Каэл, — что достанет нас на диковины. — О-о-о! Это уж позвольте мне самому решать! — Калеб водрузил шляпу на положенное ей место и хлопнул в ладоши, — генеральские латы, вечерние наряды… лица, опаленные морозом… запах пожарища, — добавил он, потянув воздух прямым, длинным, с острым кончиком носом, — за этим просто обязана крыться какая-то восхитительная история! — Восхитительный она или нет, — отрезал Кеаллах, поплотнее запахнув плащ, — но вас, господин, не касается! — Думается мне, вам нужна броня? Оружие? — ничтожно мало внимания уделив его грубому тону, спросил торговец у Каэла. — У меня найдется и то, и другое, и что бы вы ни выбрали, найдете качество, достойное герцога! — Ну что ж, — вздохнул Каэл, — убедили. Ведите в свою лавку, господин Мартрэ. — В лавку… — усмехнулся Калеб, — я не держу лавки в Горс-Велене. Я нигде не держу лавки! Прошу следовать за мной. — Куда? — В порт, вестимо. Моя лавка находится на моем корабле. — На вашем, м? Не для того ли, капитан, чтобы нас там ограбили и убили? Калеб звучно расхохотался, спрятав смех в белоснежном высоком воротнике, подвязанном ярким платком. — В моем обществе вам нечего опасаться, — хохотнул он и чопорно повел рукой, — прошу. — Странный тип, — шепнул Кеаллах. — А в порт нам, как ни крути, надо, — ответил Каэл, — ведите, капитан. Посмотрим на ваши диковины. — Ганс, слышишь меня! — крикнул Калеб в сторону закрывшейся уже лавки, снова расхохотавшись, — я забираю твоих людей! Уже увожу! Но кузнец к ним не вышел.***
Порт Горс-Велена не засыпал, звеня отборной руганью, бутылочным стеклом и зазывными криками портовых девок. Не спал он и теперь, усеян огнями, необходимыми для ночных работ — десяток кораблей оставался на рейде, покорно дожидаясь своей очереди. Видавшая виды шхуна покачивалась на волнах по соседству с нильфгаардским торговым судном и крутобоким коггом, над которым трепетал рыбный цидарийский флаг. Три мачты было на ней, и, хоть сизые от времени паруса были спущены, видно было, что на фок-мачте есть два прямых топселя. — Хороша старушка, — улыбнулась Марэт, — такая не только для каботажа пригодна. Кеаллах поежился, а капитан Мартрэ прищелкнул языком. — Старик, — поправил он, — зови его «Барбегаз». Это что, мы на нем полосатых лошадей из Зангвебара возили! — Из Зангвебара? — недоверчиво переспросила Марэт. — Барбегаз? — уточнил Каэл, — это ж чудовище! — Ну, так уж и чудовище, — беззаботно возразил Калеб, — на вид они и впрямь неказистые. Зато сердца у них добрые. — Кому повезло вернуться с имперский рудник, — сдвинул Кеаллах брови, — с этот не согласятся. — Ах, вы об этих, — разочарованно протянул капитан и замолчал ненадолго. Мало, что сам он с причудой был, так и команда оказалась ему под стать. Чего стоил один старпом, смуглый, как эбеновое дерево, скупо одетый и весь, насколько хватало глаз, испещренный ромбами белой краски, въевшейся в кожу. Но, не считая варварской росписи, имел он вполне пристойное имя, назвавшись Дунканом, и был сдержан и учтив не тем образом, каким бывает учтив каннибал, желающий съесть гостя на ужин. Не отставал и остальной экипаж, пестро одетый и обвешанный побрякушками, как южные вороватые птицы. Каэл держался настороже, готовый выхватить меч. — В хороший день, милсдарыня, — гордо ответил Дункан, блеснув белоснежными острыми зубами, — делает шестнадцать узлов. Марэт кивнула, окинув корабль задумчивым взглядом, и следом за остальными поднялась на невысокий ют. Узкий, вытянутый корпус «Барбегаза» указывал на то, что старший помощник, скорее всего, не врал. Каюта капитана была довольно просторной, хотя и узкой. Мебель, сработанная из светлого ясеня, была накрепко привинчена к полу, не считая тяжелого шкафа, каковой не сдвинула бы с места и самая жестокая качка. Следом за широким столом возвышалось монументальное резное кресло — целый трон! — на котором, не мешая друг другу, с легкостью уместились бы и два не самых тощих мужчины. Диковины, кроме самого этого кресла, в глаза не бросались. — И как вам нравится мой корабль? — спросил капитан Мартрэ, предварительно рухнув в резное кресло и забросив ноги на стол, — не правда ли, он прекрасен? — Довольно старый, — признался Каэл, — его бы подкрасить не помешало. — Он не хочет, — хохотнул Калеб и сдвинул незаметный рычаг в стене, — что вам корабль, если вы пришли за диковинами! Сокровищами! За редкостями! Несколько панелей в стенах с щелчком отворились, обнажая потайные отсеки. Капитан-контрабандист, в чем уж не оставалось никаких сомнений, живо вскочил на ноги, швырнул Каэлу серебристый струящийся сверток, звенящий множеством металлических колец. Каэл примерил, отстегнув пояс. Кольчуга была с рукавами по локоть и длиною почти до колена — чуть короче камзола, на нем надетого. — Легкая, — заметил он удивленно. — И крепкая! — воскликнул Калеб, — краснолюдская работа, из самого Махакама! Желаете проверить? Каэл кивнул. Удар топора был силен, куда сильнее, чем можно было бы предположить, исходя из капитанской конституции. Рука мучительно заныла, но ни одно колечко на кольчуге не пострадало, не измялось, не лопнуло. — Беру, — потирая руку, сообщил Каэл и несколько раз подпрыгнул, по привычке растрясая кольчугу, хоть нужды в том не было вовсе, — проверка вполне убедительна. — Берите, — согласился капитан, — шесть сотен. — Пять. — Восемь! Кеаллах с любопытством разглядывал костюм, вне сомнения, предназначавшийся для маскировки — под длинными прядями шерсти, под нашитыми на основу листьями, вырезанными из цветной ткани, прятались многие слои вареной кожи и длинные полосы стали. Такая вещь славно бы смотрелась в лесу, но его путь лежал в Вызиму. — Советую разглядывать вот это, — Калеб махнул рукою, показывая на длинный кожаный плащ, густо пропитанный каким-то составом, отчего поверхность его казалась — да и была! — шершавой, как губка, и прочной, как лист железа. — Три года, — заметил Калеб, — тысяча тонких слоев. Из того слонобоя болт не удержит, — он кивнул на исполинских размеров арбалет, небрежно прислоненный к стене, в каковой потайных отсеков не имелось, — но справится с остальным. — В плечах станет жать, — усмехнулся Кеаллах, разглядывая защитный плащ и с досадой помышляя о том, что для примерки бы пришлось снимать латы, — и сколько возьмешь? — Рог не продается, — рывком обернувшись к Марэт, предупредил капитан, — время его еще не пришло. Марэт поглядела недоверчиво и смущенно, возвращая витой золотой рог, густо покрытый орнаментом, на положенные ему крепления в потайном месте. — Простите, Калеб, — выдавила она, — меня вело простое любопытство. Что же это за рог? — О-о-о! — воскликнул он страшным голосом, — армия демонов явится из Морхегга, чтоб сокрушить весь мир, придет на корабле, сложенном из когтей мертвецов! Но прежде этого во всех уголках услышат трубный глас Гьяллахорна! — Понятно, — заулыбалась Марэт, — значит, сувенир со Скеллиге. — Тысяча меня устроит, — возвратился он к Кеаллаху, — по числу дней, что готовился этот плащ. — Это грабеж, — задохнулся повстанец, с надеждой взглянув на Каэла, — у меня столько нет! — А что мне за печаль, — развел Калеб руками, — все, что я вам не продам, я продам в Новиграде. Марэт навострила уши, оторвавшись даже от примерки дублета ладной низушьей работы: с рядом пуговиц до самого подбородка, как она и любила, густого зеленого цвета со светлыми полосами, с плащом, вшитым в спинку и рукава. Но, что было того важнее, как и во всяком приличном низушьем дублете, в нем скрывались стальные пластины, что не вдруг разглядишь. — Помилосердствуйте, — возразил Каэл, — какая тысяча? Это же кожа! Я понимаю, что вам должно платить команде, капитан, но это вне всяких рамок! — А кто сказал вам, что я им плачу? — неподдельно удивился Мартрэ, — нет-нет-нет, исключено, никак невозможно! Тысяча, или… — он щелкнул в воздухе пальцами, — я согласен на обмен! — Обмен? — спросил Кеаллах. — Обмен, — подтвердил капитан, — латы нильфгаардского генерала мне интересны. Я даже робею от мысли о том, сколько смогу выручить за них в Новиграде! — Немного, — предположил Каэл, — ищи дураков. — Вы просто не знаете, кому предлагать! — хохотнул контрабандист. — Идет, — кивнул Кеаллах и стал раздеваться. — Кажется, опять продешевили, — вздохнула Марэт. В плечах, против ожидания, плащ не жал, а дублет не давил в груди. Марэт взяла в руки длинный, тонкий клинок со слегка изогнутой гардой — лезвие его, казалось, синий оттенок имело при неверном свете свечей, и, плавно сужаясь, изгибалось к острию. Баланс тяготел к рукояти, за которую, при желании, можно было взяться двумя руками. — Как иронично. «Людей в море», написано здесь, — заметила она, и, встав посреди каюты, пару раз крутанула мельницу, — зато удобный, мне нравится. — Восемь сотен за кольчугу. Три за дублет, ибо баловство, и четыре за этот прекрасный эльфийский меч, — принялся за подсчеты капитан Мартрэ, — и древнейший принцип бартера за все остальное. — Две сотни за меч, — возразила Марэт, — потому как эльфский. Это непростительный недостаток. — Две сотни за меч, так и запишем, — неожиданно согласился капитан, — итого выходит одна тысяча триста звонких темерских монет. Реданские, имперские и подобные прочие принимаются равным образом. — Тысяча двести. — Нет. Кеаллах, затянув новый плащ поясом, без сожаления глядел на доспех, сложенный на дощатом полу. Каэлу пришлось расплатиться. Странным взглядом оценил он слегка изогнутый клинок в руках у Марэт. — Когда вернусь, — ответила она, — семь потов сгонишь, я обещаю. — Сгоню, — посулил он. — О, проводы? — капитан приподнял шляпу и почесал затылок. — Не люблю проводы! Печальное зрелище! Марэт обернулась к нему. — Я слышала, — напряженно спросила она, — вы отплываете в Новиград? Как скоро, капитан? — С рассветом! — воскликнул Калеб. — Быть в этих широтах и не посетить столицу мира! Это недопустимо! — Сколько вы возьмете с пассажира? — Ни единой монетки. Я ж все равно туда поплыву! — Нисколько? — Ничего. Молчание повисло в воздухе, пропитанном солью. Повисло молчание и поплыли напряженные взгляды. — Можете поразмыслить, — пожал капитан плечами, — но я отплываю с рассветом. Кеаллах прогулялся по палубе, взобрался на полубак. Вместо резной красавицы из-под бушприта торчал нахохленный нос, спрятавшийся в спутанных, похожих на сосульки, волосах. — Он правда не платит вам? — шепотом спросила Марэт у Дункана. — Как вы сносите это? Прошу вас, мне важно знать. — А к чему деньги? — удивился смуглый старпом, попыхивая длинной трубкой, украшенной перьями, — нам сыто, пьяно и нос в табаке. Мы видим, как нос «Барбегаза» рассекает волны, в которых не омывал днище ни один другой корабль! Жизнь прекрасна, милсдарыня, вот и все. Марэт хмыкнула, ничего ему не ответив, и сбежала по сходням.***
Пламя в фонаре трепетало, будто масла в нем почти не осталось, дрожало, но покуда не гасло. — И что на весь нас нашло? — вздохнул Кеаллах, — мне и в голову не пришло отказаться. Разве для этого мы взяли себе эти камни? Достойный ли этот весь? — Можешь считать, что рука Эвелин по-прежнему охраняет нас, — грустно улыбнулась Марэт, погладив рукав дублета, — это хорошие вещи. Достойно будет, если мы не умрем. — И это ты говоришь? — заботливо поинтересовался Каэл, — но хочешь плыть на этой лохани, где экипаж на людоедов похож! Капитан на помешанного! Марэт открыла рот, но так и не нашла, что бы ему возразить. Сказать, что лоханка-то, может, и лоханка, но делает шестнадцать узлов? Она и сама в этом сомневалась. Тринадцать, может, четырнадцать… Заявить, что уверена — старший помощник Дункан в рот не брал человечины дольше, чем она на свете живет? Признаться, что показалось ей, будто капитана знает долгие годы? Все это Каэл бы опроверг, и, в целом, остался прав. — Да не смотрите на меня так! — взвился Кеаллах, поглядев по обе стороны: из тумана вставали одни мачты, — Каэл, я думаю, прав. Но, выбирая между один корабль и другой, я предпочел бы не выбирать вообще. Везде там головорезы. И везде там помешанный. — В болотах хуже, — вздохнул Каэл, — дождитесь. Я поищу. Когг под флагом Цидариса отплывал через два дня, и цену заламывать цидарийцы не стали, понимая, что эти два дня пассажиру придется где-то ночевать и что-то, говоря попросту, жрать. Невелик был когг, но аккуратен и чист; Каэлу он понравился. Красавец неф с гордым гербом оксенфуртской академии на борту отправлялся в путь и того раньше, назавтра в полдень. Возвращаясь из экспедиции, пассажиров академики не искали и в Новиград заворачивать не собирались, но узнав, что пассажиром может быть бывшая их коллега, оживились и за двести крон согласились взять. — Два дня я ждать не могу, — возразила Марэт, — ты сам знаешь, что не могу. — А академики? — с надеждой спросил Каэл. — Это же твои ученые собратья, отдохнешь, наконец, от нас! Будет вам, о чем потрещать. Марэт тяжело вздохнула. — Нет. — Да почему?! — Я рада, Каэл. Я счастлива знать, что деньги студентов идут на такие суда, — терпеливо улыбнулась она, — но все-таки я не простила. — Так может, объяснишься? Облегчишь душу? — Посетить одну лекцию было две кроны до того, как институт вольного слушателя прикрыли. После — тысяча за семестр. Если б я могла посетить пять сотен лекций за полгода, мне нечего было бы есть и негде спать. И таких, как я, было сотни. Каэл почесал затылок. — Так ты ж, вроде, не бедствовала? Кто мне про Танкреда Тиссенида затирал, про балы? — Не бедствовала, Каэл. Не бедствовала и денег не клянчила у семьи. Рыцарь печально смолк. — Вот и говори с тобой. Зря, видать, я контакт налаживал… — Зря, Каэл, не братья они мне. Я отправляюсь на «Барбегазе».***
Час был поздний. Воспользоваться отмычками, оставив в лавке денег за перемену одежды, он им обоим строго-настрого запретил. Что ни говори, а были они черные, пусть и друзья, а лавки с рубахами да штанами были темерские. Разбудил хозяина сам, горсть монет сунул сверху — за беспокойство. Вернувшись в «Расшнурованный корсет», они прощались за тонкой стенкой так бурно и громко, что Каэл ворочался, не способен уснуть. Толстый гобелен на этой самой стене нисколько не помогал, скорее, служил насмешкой. И не скажешь ведь ничего — они-то использовали пристанище по назначению. Да чтоб он еще хоть раз согласился ночевать в веселом доме! — Завидуешь, значит? — отвлек его знакомый насмешливый голос, — они-то вдвоем, они вместе, проклятущие, а ты-то что? В обнимку с Темерией будешь век вековать? В углу кровати сидел Ульфгар Дальберг и, как ни в чем не бывало, болтал ногами. — Сгинь! — крикнул ему Каэл. — Пропади! Я в тебя… — горло перехватило спазмом, и он раскашлялся, — не верю! Краснолюд гнусно осклабился. — Да ты хоть верь, хоть не верь, — отозвался он равнодушно, — только не завидуй. Я о них, хе-хе… уже позаботился! — Прочь! — взвыл рыцарь и смежил веки. Когда он вновь распахнул глаза, в окно заливалась яркая белизна; Каэл решил, что, должно быть, проспал. Одно было ему облегчение — рядом Ульфгара не сидело.***
Он еще не проснулся, а Марэт уже вовсю торопилась. — Да как вы это носите всю жизнь? — ужасалась она, натягивая тугие суконные штаны; были они ладно скроены, крепко сшиты и имели три крупных медных пуговицы на широком поясе., — это же неудобно! Это же… ужасно! Так жить нельзя! — А как по мне, так даже лучший, — признался довольным голосом Кеаллах, — да и с размером ты угадала. Надевай почаще, тебе к лицу. — К лицу! — женщина издала подозрительный звук, — вещи называй своими именами! Теперь-то я понимаю, отчего вы друг друга готовы резать! Да жмет потому что! Из оставшихся украшений одно колечко досталось ей — кольцо, триста оренов денег и зерриканская джамбия в пару к эльфийскому клинку. Себе и Кеаллаху Каэл оставил другое кольцо и браслет — кто мог знать, какие будут в Вызиме растраты? На Горс-Велен валился снег; кружился в небе крупными хлопьями, оседал в волосах, скрыл мостовую мягким глубоким ковром. Возле одного из домов спозаранку проснувшиеся ребятишки лепили, хохоча, снежного деда; но взрослые задирали головы вверх и перешептывались тревожно — давно в городе такого не бывало, чтоб в середине мая, и снег, да глубокий, не тающий! Речь шла про посевы, про плодовые деревья, про будущий урожай… мох, облепивший старые здания, был усыпан звездчатым инеем; побелели сосны на прибрежных холмах, видимые издалека. — Встретимся в Вызиме, — сказал Каэл. — Под Кудлатый Мишка, — добавил Кеаллах, — скажешь трактирщику, что в этот год розы особенно хороши. Он найдет провожатый. — Через две недели? — спросила Марэт, — даже если что-то задержит меня в пути, за четырнадцать дней я успею. Каэл призадумался. — Три, — решил он, — пусть будут три. Но знай… — рыцарь поглядел строго, — это крайний срок. Не опаздывай. Не задавая вопросов, Марэт кивнула и улыбнулась краешком рта. И без того понятно было, что значил «крайний срок». Если она не вернется, ее будут искать. И мстить, если придется. Не собиралась она до этого доводить, и сабля на боку была с нею согласна. Море тяжко дышало, глотая снег.***
Раскинув руки и задрав голову вверх, на причале стоял капитан Мартрэ; стоял и ловил лицом снежинки. — Вы видите то же, что вижу я? — спросил он ликующим голосом, обернувшись с довольной усмешкой, — разве это не восхитительно? Снег! Белые мухи! — Академики отчаливают в полдень, — напомнил Каэл. — Середина мая, — ответила Марэт, — я бы так не радовалась, капитан. — Ах да, посевы замерзнут! Возможно, начнется голод… — обиженно заметил Калеб, но тут же просиял снова, — и тут на помощь придем мы, мореплаватели! Привезем все, что нужно! Зерно, муку, тыквы! — Из Нильфгаарда, — проворчал Каэл. — Я готова, капитан, — сказала Марэт, чувствуя, как внутри замирает страх, — спасибо, что дождались. — Я знал, что вы придете. Знал, что задержитесь, — Калеб склонился в глубоком поклоне и повел рукой в сторону сходней, — добро пожаловать на «Барбегаз». На борту шхуны кипела жизнь. Никто из матросов, готовясь к отплытию, не торчал без дела; а стоило кому-то отвлечься, как его настигал строгий окрик старшего помощника. — Одну минуту, пожалуйста. Марэт поцеловала Кеаллаха, что-то жарко шепча ему в ухо — что, Каэл не расслышал, да и не прислушивался. Повстанец стиснул ее в объятиях и с готовностью кивнул. — Каэл Герион Тренхольд, гвардии капитан, — подмигнула Марэт ему, — вам приказываю подвигов не искать! Каэл сперва опешил, моргнул, но быстро понял и рассмеялся. — Искать не буду, — пообещал он. Они обнялись, и она, не оглядываясь, вспорхнула по сходням. Причал был каменный, скользкий — волны временами перехлестывали через него и топили скопившийся снег. Пришлось посторониться, дав дорогу портовым рабочим, что явились принять последние заверения в вечной любви к Горс-Велену и отдать швартовы. Понемногу набирая ветер, шхуна гибко тронулась в море. — Не стоило разделяться, — сказал задумчиво Каэл. — Все будет хороший, — ответил Кеаллах. Море тяжко дышало, глотая снег.
