Вечер на востоке

Эд ловит ее с поличным. — Подглядываешь? — вдруг спрашивает он в пустоту вечерних покоев. Стоя на карнизе у окна, лан Фан замирает и прижимается к прохладной стене императорского дворца. Сердце бешено стучит в груди. Вдох, выдох — она выравнивает пульс. Никто никогда не замечал ее присутствие. Эд давно ее знает, очень давно. Слишком самонадеянно было явиться сюда. Едва дыша, он продолжает упорно стоять сбоку от окна, балансируя на краю карниза. Каждая мышца в теле напряжена до звона. Выдавать себя сама она не собирается. Окно внезапно распахивается. — Хороший вечер сегодня, да? Всего на миг Лан Фан теряет равновесие, задушенный вдох вырывается против воли, но звучит лишь на тон громче, чем тишина. Она быстро с этим справляется. Эд высовывается почти по пояс, вдыхая влажный воздух весенней прохлады. Ветер доносит до них облетевшие лепестки цветущих деревьев. Он не смотрит на нее, будто ее и в самом деле здесь нет. — Знаешь, ты можешь входить через дверь. Обычно друзья делают так. Друзья. Лан Фан удивленно моргает. Если за три года их знакомства они так и не стали врагами, то, наверное, можно считать, что они друзья. Она привыкла думать так только о Линге, но теперь, когда он правит страной, а она охраняет его от покушений на жизнь, сложно назвать их отношения той дружбой, какой она была в детстве. — Ты приглашаешь меня войти или что? — спрашивает она наконец. Легкий ветер отбрасывает его длинную челку с глаз. Эд смотрит на нее с хитрой улыбкой, а потом возвращается в комнату. — Если хочешь, — слышит Лан Фан его голос. Помедлив, она ловким движением ныряет внутрь и садится на подоконник. Глядя, как он прислоняется бедром к подлокотнику дивана, она пару мгновений сомневается, а потом скидывает капюшон и маску. У Эда небольшая комната, которая выглядит так, будто по ней прошел ураган. В ней мало места для тех, кто привык к просторным помещениям восточных домов, и много для тех, кто всю жизнь провел в тесных аместрийских комнатах. И сам интерьер представляет собой странную смесь двух культур. Хаос — вот что создает вокруг себя Эдвард. Он предлагает ей чай, и они садятся за низкий столик у окна. Механическая нога Эда возмущенно щелкает, когда он пытается сесть на колени, как это принято по местным традициям. Лан Фан с недавних пор тоже привыкла к этому металлическому звуку, он учит ее замирать в тот же миг, чтобы автоброня не сломалась. Здесь, рядом, у нее нет ни одного механика. Поломка будет катастрофой для нее и для защиты императора. Она не может его подвести. Иногда ей хочется быть такой же безрассудной, как Эдвард, когда тот бросается в бой и не думает ни о чем, кроме победы над противником. Он свободен от обязательств. Повозившись на одном месте, он устраивается у стены с вытянутыми ногами. В широких штанах, напоминающих традиционные синские шаровары, и рубашке поверх майки он выглядит небрежным и домашним. Волосы, обычно собранные в высокий тугой хвост, растрепаны, и длинная прядь лежит на плече. Они впервые наедине. Осознание застает Лан Фан врасплох. Несколько лет дружбы прошли в битвах, путешествиях, больших компаниях, и вдруг — обычный весенний вечер, переходящий в ночь. Все лениво разбредаются по своим уголкам и тихо занимаются своими делами. Жизнь будто приостанавливает свое течение, даруя редкий день тишины. Лан Фан не раз замечала, что Эд любит такие моменты. Он вечно притягивает неприятности и находится в гуще всех событий. Ему удается держаться на высшем уровне и выходить сухим из воды. Однако когда случается перерыв он выглядит совсем по-другому. Мягче. — Так зачем ты подглядывала? — спрашивает он. — Я не… — моментально вскидывается она, но быстро сдается. — Прости. Эд пожимает плечами и ничего не говорит. Прядь волос падает с плеча и попадает на глаза вместе с челкой. Правой рукой он откидывает волосы со лба, и на секунду становится похож на своего отца. Почти копия, но моложе и ярче. Его правая рука все еще немного бледнее левой, зато даже под рубашкой по плавному рельефу мышц можно заметить, что силы в ней не меньше. Эд достаточно постарался, чтобы привести ее в форму. Если не обращать внимание на шрам, который виднеется грубой линией над воротником, то можно и забыть, что когда-то у него была автоброня. Только Лан Фан никогда, кажется, не забудет. Она была так зла на него в первый день их знакомства. Скажи ей кто-то тогда, что спустя три года она будет сидеть с этим парнем в комнате, пить чай и чувствовать себя так спокойно, она бы ни за что не поверила. Все, чего ей хотелось в тот момент, когда сошла первая волна липкого страха, скатившаяся по спине, — это наброситься на него в тот же миг. И убить его же собственной стальной рукой. Хороший трюк в копилку. Хотелось бы и ей чему-то научить его. — Знаешь, я давно хотела спросить у тебя… — начинает она. Эд вскидывает голову и кивает, показывая, что слушает. — Брату тяжело дался этот год реабилитации, — говорит ей Альфонс. — Тебя будет рвать кровью от боли, — говорит ей Нокс, потом эти же слова повторит механик автоброни. Она готовится к чему угодно, но перед этим все равно спрашивает Эдварда. У них есть пара минут поговорить в беспорядке дома доктора, пока дедушка и остальные собирают их в дорогу. — Это была жесть, — Эд криво улыбается, в этой улыбке столько боли, что Лан Фан сама ощущает, как у нее неприятно ноет в груди. Так вспоминают времена, о которых не жалеют, но которые были слишком тяжелы. Лан Фан вспоминает так свои тренировки в детстве. — Больно? Они все пугают меня болью… — говорит она с тайной надеждой, что он подтвердит. — Боль — ерунда. Ничего не получается. Пробуешь раз за разом, а она не работает, как надо. Заново учишься ходить, писать, даже просто шевелить пальцами, — он тяжело вздыхает и смотрит на свою автоброню, медленно сгибая и разгибая пальцы. — У тебя терпения больше, чем у меня. Ты справишься. Даже не успеешь захотеть бросить это все к чертовой матери, — он поднимает взгляд, и его глаза как будто сияют. Лан Фан забывает вдохнуть. Он касается ее плеча там, где бинты плотно оборачивают остатки ее руки, и она верит ему. Потому что да, черт возьми, она сильная. Эд первый и последний человек, который не пытается ее разубедить в этом решении. Весь вечер перед их уходом он периодически ловит Лан Фан то за единственную руку, то за край одежды и дает советы, как быстрее адаптироваться к автоброне. Она пользуется ими во время реабилитации и думает, что ни за что не расскажет Эду, что они работают. Но она ужасно ему благодарна. — Волосы постоянно застревают в сгибах. Как с этим быть? — Лан Фан избегает смотреть на него, оглядывая низкие потолки комнаты и стопку книг на тумбе возле кровати. Эд фыркает, она тут же переводит на него возмущенный взгляд. Спрятав улыбку в кулак, он сдерживает смех, и горячая волна сожаления окатывает Лан Фан с головы до ног. Конечно, она могла бы и сама научиться справляться с такой глупостью за эти годы. — Забудь, — резко говорит она. — Подожди, нет! — он машет рукой. — Я не над тобой. У меня была точно такая же проблема. Ну, знаешь, когда мне поставили автоброню, у меня прилично отросли волосы и я подумал, что будет круто их не стричь. Решил, что буду заплетать косу, — он прерывается на еще пару смешков. — В первый же день вырвал себе клок волос. А потом застрял так сильно, что ни волосы вырвать не смог, ни руку освободить. Уинри сначала смеялась, а потом пыталась убить меня. Пользовалась моей беспомощностью. Ну представь, — Лан Фан самой становится смешно, когда он двигается ближе и изображает, в какой позе застрял. — Я стою, как дурак, с волосами где-то в пластинах, спина уже затекла, пошевелиться не могу, волосы тянуть больно. А они все ржут надо мной. — Они же освободили тебя потом? — спршиавает Лан Фан, посмеиваясь. — Сидел бы я сейчас здесь, если нет. Встретившись взглядами, они заливаются смехом. Она представляет себе маленького Эдварда, который злится в своей неповторимой манере. В ее воображении Эд в двенадцать лет едва достает доспехам Ала до колен, густо краснеет от негодования и пытается взмахнуть правой рукой, намертво сцепленной с растрепанными волосами. Он бывает забавным временами. Веселье искрами замирает на губах у Лан Фан, когда Эд подбирается ближе. Старше того круглолицего ребенка с воображаемой картинки. Ярче и живее, если возможно быть живее самой жизни. — Дай руку, — просит он. Она дергается протянуть ему живую ладонь, а потом с тонкой щекоткой сожаления в животе понимает, что он просит автоброню. Уинри рассмотрела ее механическую руку бессчетное количество раз, пристально изучила каждую детальку и громко восхитилась тонкой настройкой и функционалом. Резкий контраст с той холодностью, с которой отнесся к этой автоброне Эд. Он никогда раньше не касался ее. Придерживая одной рукой ее металлическую кисть, он водит подушечкой большого пальца по стыкам маленьких пластинок между фаланг. Фантомное ощущение — призрак прикосновений. Об этом феномене ей рассказывает впервые доктор Нокс, когда ночью в его доме она, едва отойдя от лихорадки жалуется на боль в отрезанной руке. — Болит? А что поделать,? Там же рана. Чего ты хотела? Сама отрезала, — жестко говорит доктор. — Вы не поняли, — ее саму злит, как жалко звучит ее напуганный голос. — Она болит там, где ничего нет. Локоть болит. Запястье. Пальцы отнимаются. Их же нет. Как это возможно? Глаза жжет от соли, она упорно смаргивает слезы и ровно дышит. Воины не плачут, так всегда учил дедушка. — Вот оно что, — голос доктора звучит глухо и болезненно. — Это фантомная боль. Твой мозг так пытается привыкнуть, что руки нет. Привыкнуть… Ей хочется сжать левый кулак. По спине бежит ледяная дрожь, когда она ощущает, как отсутствующие пальцы сгибаются и касаются ладони. Жутко. Лан Фан думает, что на боли все закончится тогда, когда она привыкнет. Несколько дней с упражнениями, пара спаррингов с дедушкой в дороге — и она уже ловко держит равновесие, двигается так же свободно, как с двумя руками. И боли нет, как нет левой руки. Механик смеется, закручивая последние шурупы на ее автоброне. Блестящая, гладкая, причудливой конструкции она лежит на подставке. Совсем новая. Лан Фан представляла ее не такой. Ей воображалась видавшая виды металлическая рука, покрытая потертостями и царапинами. Рука, которая видела много битв. Как у Эда. — Эта рука может двигаться, благодаря нервам. Но тактильные ощущения она не воспринимает. Клиенты всегда говорят, что чувствуют прикосновения, но это самообман. У металла нет такой способности. — Фантомные прикосновения, — тихо бормочет она себе под нос, рассматривая свою новую руку на столе. Об этом Эд ее не предупреждал. Он рассказал ей так много об автоброне, что она была готова ко всему, но не к тому, что будет класть ладонь автоброни на горячий котелок и отдергивать руку, ощущая ожог. И не к тому, что дедушка будет брать ее под локоть, а она будет чувствовать его цепкие короткие пальцы, будто они на самом деле касаются кожи. И совсем точно она не ожидает почувствовать пальцы Эдварда на своих. Так сильно, что бросает в жар и хочется неожиданно сжать пальцы, обхватив его руку. — Похоже, что пальцы сделаны так же, как было у меня, — задумчиво говорит Эд. Лан Фан поднимает на него глаза, щеки горят огнем. И в открытое окно не залетает ветер, чтобы немного остудить ее. — Распусти волосы, я попробую показать тебе, как это делается. Его колено снова щелкает и слегка скрипит, когда он отпускает ее и садится рядом. От него исходит тепло — Лан Фан слишком жарко для прохладного апрельского вечера. Одну за другой она вынимает шпильки из пучка на затылке и с тихим стуком складывает их на низкий столик. Потом живой рукой распускает скрученный в жгут хвост и проводит пальцами по волосам. Кожу головы приятно покалывает от облегчения. Волосы ложатся на плечи, падают на спину, и она вдруг понимает, насколько они стали длинными. Почти как у Эда. Он не моргая смотрит на нее. — Ты чего? — спрашивает Лан Фан, и он вздрагивает, растерянно отворачиваясь и блуждая глазами по комнате. — Давно не видел тебя с распущенными волосами… — бормочет Эд. Наверное, ему тоже жарко, как и ей, потому что его лицо краснеет и кончики ушей. Он трет подбородок тыльной стороной ладони, от которой Лан Фан не может оторвать взгляд. На правой руке Эда так и не появилось ни одного шрама. Гладкая кожа, сильные мышцы, длинные пальцы и широкая ладонь. Она делает глубокий вдох. В какой момент она перестала дышать? — Собираешься разглядывать меня еще год? Или покажешь уже, как заплести их и не вырвать? — слова слетают с губ прежде, чем Лан Фан решает, что надо сказать это по-другому. Эд поспешно кивает и снова берет ее за руку. И снова она обманчиво ощущает прикосновение его теплых пальцев. — Смотри, — он показывает на стыки между деталями. — Волосы не должны попасть сюда. Когда берешь прядь, клади ее на ладонь, а потом прижимай кончиками пальцев. Вот так. Он показывает сначала на своей руке, потом на ее. — Попробуй. С первого раза у нее почти получается. Волосы застревают между пальцами, она осторожно вынимает их здоровой рукой. Эд дергается в ее сторону, но быстро возвращается на место, будто передумывает. Пока она пытается повторить его жест, он пальцем двигает по столу шпильки и продолжает объяснять другие тонкости. Постепенно у нее получается собрать волосы в высокий хвост. Потом она медленно и терпеливо скручивает их в жгут. В груди надоедливо зудит злость, она уделяет ей не больше внимания, чем луне в небе. Глаза ее то и дело находят притихшего Эда, который выкладывает из ее шпилек странные символы, похожие на алхимические. В компании Альфонса он обычно не подает вида, что скучает по алхимии. Однако Лан Фан часто ловила его за машинальными попытками использовать алхимию. Привычным движением он складывал ладони вместе, потом замирал на миг и спешно старался делал вид, что все в порядке. Взгляд его в такие моменты становился стеклянным. — Скучаешь по возможности использовать алхимию? — спрашивает Линг, когда Альфонса нет с ними. Эд улыбается уголком губ. Так тоскливо, что будто сжимается весь и становится меньше. — Очень, — тихо признается он. — Но я привыкну. На востоке Сина есть мудрость — она злит Лан Фан своей правдивостью — «человек ко всему привыкает». Линг повторяет ее Эду, тот согласно кивает. Больше они никогда не говорят об алхимии. Волосы рассыпаются от неосторожного движения, и она начинает все сначала. «Интересно, — думает она, глядя на притихшего Эда, — когда теряешь руку, остается фантомная боль. А когда теряешь алхимию, она тоже фантомно болит внутри?» Странно, что алхимия всегда была для Лан Фан частью Эдварда, но без алхимии он не выглядит неполноценным. Альфонс однажды зачем-то сказал ей, что, когда она потеряла руку, Эд был единственным, кто смотрел на нее так, как будто рука все еще при ней. — Ты чувствуешь прикосновения к автоброне? — спрашивает она. Эд поднимает голову и долго смотрит сквозь нее. — Иногда, — звучит коротко. — К руке чаще, чем к ноге. Когда только поставили, чувствовал постоянно. Потом реже. Последний год, когда была рука, я ей ничего не чувствовал. Он покусывает губу. Лан Фан закручивает волосы в пучок и тянется за шпилькой. — А ты чувствуешь? — вдруг спрашивает он. — Да, — она останавливается: механическая рука на затылке, живая в воздухе между ними. Эд поднимается с места, забирает из пальцев шпильку и становится позади Лан Фан. Его пальцы, сильные, теплые, мозолистые, ложатся на ее металлическое запястье. Она не видит этого, но ощущает так ясно, будто это на самом деле возможно. — Дай помогу, — говорит он. Лан Фан тут же открывает рот, чтобы сказать «нет, я сама», и осекается. Плечи болят — так сильно она напрягается, стараясь не выдать нежную дрожь, спускающуюся от затылка до поясницы и плещущуюся внизу живота волной тепла, когда Эд касается ее головы и мягко закрепляет первую шпильку в волосах. Он тянется через ее плечо и берет следующую. Закрепляет так аккуратно, что почти не касается острые краем шпилек головы. Все десять штук. Кожа Лан Фан горит каждой клеточкой, пока он стоит позади нее на коленях настолько близко, что ей достаточно совсем немного наклонить голову назад, чтобы коснуться его груди затылком. — У тебя волосы стали длиннее, — говорит он, когда заканчивает с ее прической. Глухой, низкий голос отдается в ней жарким всплеском энергии, похожей на ту, которая тянет в бой. И все же эта энергия иного рода — резкая, пульсирующая, но густая и жгучая. — У тебя тоже, — говорит она, повернувшись. Эд усмехается и проводит пальцами по хвосту. — Почему ты перестал плести косу? — Захотелось чего-то нового, — он пожимает плечами. Лан Фан не сводит взгляд с ключиц в вырезе рубашки. Так близко. — Не хочешь попробовать еще что-то новое? — Хочешь потренироваться? Воздух между ними накаляется и потрескивает, как бывает в момент алхимического преобразования. Будто Эд снова использует алхимию. Он стягивает ленту с волос, и они свободно рассыпаются, будто золото. Невиданное сокровище. Говорят в песках Великой пустыни погребены богатства мертвого Ксеркса. И только Лан Фан знает, где они на самом деле. В золоте глаз перед ней, в искрах улыбки на губах Эда. Она заставляет его повернуться и сесть. Смелость и уверенность горят в ней, как это бывает во время битвы. Лан Фан пропускает его волосы сквозь пальцы здоровой руки. Тяжелые и гладкие на ощупь, она собирает их в в хвост и повторяет все то же, что делала со своими волосами несколько минут назад. Собирает в пучок. А после — вынимает из своего шпильки по одной и закрепляет в его волосах. Его плечи вздрагивают, когда, закончив, она кладет на них руки. И он смеется. — Как я выгляжу? — спрашивает он, повернувшись. Между их лицами вдруг не остается почти никакого расстояния. — Очень глупо, — говорит она, хотя на языке вертится странная фраза про золотого человека. Он не может выглядеть глупо. Не может выглядеть нелепо. Он великолепен. Он сияет и греет, подобно солнцу. И лицо Лан Фан обжигает в сотый раз за вечер. Она уверена, что первая тянется вперед, но Эд встречает ее готовностью. Ветер наконец врывается в комнату, когда горячие губы Эдварда касаются ее, он целует быстро и нетерпеливо. Лан Фан клянет себя глупость, за десять дурацких шпилек, и быстро выбрасывает их на пол по одной, не прерывая поцелуя. А потом зарывается пальцами в его волосы и чувствует сильные ладони на своей спине. Ночная прохлада остужает кожу, а внутри Лан Фан разливается сладкое тепло. Тело покалывает в тех местах, где ее касался Эдвард. Его руки замирают на ее лице, и он прижимается лбом к ее лбу. Смех, низкий и довольный, вибрацией отдается в груди. — В следующий раз войдешь через дверь? — спрашивает он. — В следующий раз? Когда захочу предложить тебе что-то новое? — отвечает она. Эд целует ее снова.