Предназначение

Люди не любили, когда в их селения приходили ведьмаки — это было что-то сродни плохой примете, нехорошему знаку от вселенной, в уме деревенщины ведьмак как всадник конца света приносил простым смертным беды — урожай погибнет, скотина помрет, зима будет холодная и ранняя, кто-то тяжело заболеет, роженица потеряет ребенка и так далее. В общем и целом, проблем у людей всегда было много и винили они ни себя, ни бога и ни соседа, а ведьмака. Этим суеверным дуракам было проще смириться с настоящими чудовищами, обосновавшимися по соседству и, в лучшем случае, с завидным постоянством утаскивающими в лес или на болото жителей приглянувшейся деревни, нежели спокойно отнестись к присутствию ведьмака. А ещё забавнее были попытки самостоятельно найти на нечисть управу и, разумеется, богу душу отдать во время бесславного и никому не нужного подвига, потому что лучше так, чем изрыгнутый адской бездной мутант, верно? А ведьмаку ведь не так много надо: деньги получить за работу, пополнить запасы и поехать дальше, было бы неплохо еще помыться и поспать не в лесу и не под забором, но это так, лирика. Геральт находил подобное поведение крайне глупым, но вполне привычным, поэтому давно уже внимание перестал обращать. Где бы ведьмак не появлялся — весёлые разговоры тут же стихали, сменяясь на испуганный и осуждающий шёпот, смельчаки выкрикивали что-то вроде «дьявольское отродье» — и это было самым приличным описанием, что вылетало из вонючих ртов пьяных деревенских мужиков. Как правило, ведьмаков боялись и ненавидели, избегали. Геральту, честно говоря, было насрать. Он делал свою работу, получал деньги, пил и периодически трахался — заинтересованные в ведьмаке женщины встречались чаще, нежели уязвленные очевидной доминантностью Геральта мужчины. Хотя не то чтобы представительницы прекрасного и, очевидно, более адекватного пола были бесстрашны, просто женщины в меньшей мере были подвержены узколобости, упертости и заносчивости мужиков, уверенных в своей собственной исключительности. Так что дамы, увлечённые загадочным ведьмаком, встречались довольно часто, по меркам Геральта, давно уже счёт времени потерявшего, и очевидно демонстрировали свои намерения, а он и не то чтобы был против. Ещё бы вопросов глупых поменьше задавали: «А правда, что ведьмаки ничего не чувствуют? А каких чудовищ ты убивал?». Ну и так далее. Сплетни, слухи, какие-то невероятные мифы про нежить, никогда не существовавшую и в особенности очевидная брехня про ведьмаков, в которую люди почему-то верили — все это было отдельным суверенным проявлением устного народного творчества, поражавшего своим разнообразием и колоритностью. Иногда Геральт слышал довольно увлекательные истории, но чаще всего слухи были похожи на чей-то бред во время горячки и вызывали лишь ухмылку. Всё это — обычно и привычно. Ничего нового. Геральт, как и любой другой ведьмак, ко всему этому безобразию был снисходителен. Людей не убивал — это не его работа. Нападали — вырубал, а слишком настырных, быть может, лишь слегка калечил. Но продолжал для людей быть чудовищем. Ведьмаки, конечно, не рыцари в белых доспехах, но и не чудовища точно. Хотя… Как знать, быть может, концепция, суть который определяется осознанием необходимости стать монстром, чтобы монстров побеждать и имела в себе зерно истины. Впрочем, философией Геральт не увлекался и придаваться бесполезной рефлексии обыкновения не имел, поэтому все эти мысли были не более, чем своеобразным рудиментом для него — недоразвитые размышления, существовавшие не столько из-за его желания, сколько из-за того, что когда-то очень давно он был другим, он не был ведьмаком, не был бесконечно одиноким и думал, что проживет жизнь совсем иначе. Единственным попутчиком Геральта всегда была Плотва, он говорил с ней иногда, чтобы просто не забыть, каково это — разговаривать. Хотя исключением из правил также были и другие ведьмаки, с которыми он пересекался в Каэр Морхене зимой. Геральт был более чем нелюдим, не верил в предназначение, не верил в большее и меньшее зло и просто существовал, выполняя свой долг, находясь в мире и гармонии со своим безразличным и уставшим сердцем. Было бы странно, если бы он прожил всю свою жизнь именно так — застыв в одиночестве и протяжном штиле — поэтому однажды ему пришлось выбрать и за этот выбор он получил прозвище «Мясник из Блавикена». Этот случай сделал Геральта еще более осторожным и закрытым, хотя, казалось бы, куда уж больше? Логично было бы предположить, что жизнь то еще дерьмо, и подобная неудача обязательно повторится, но ведьмак упрямо мнил себя хозяином своей судьбы, считал, что сможет избежать бури. А вот Лютик пересчитал и стал тем, кто изменил отношение Геральта к предназначениям. Лютик — позор для своего отца, аристократ, лишённый наследства. Лютик — бард, в которого кидались едой, а он подбирал ее с грязного пола так спокойно и неприхотливо, будто всю жизнь провел в нищете, будто его руки не были мягкими и белыми, будто бы его мозоли были от тяжелой работы, а не от струн лютни. Он был странным, удивительным, Геральт ни за что бы не подумал, что когда-то это чудовище болтливое порхало по поместью богатого папеньки и горя не знало, а теперь вот в дерьме да в обносках, лишенный свойственной его породы людям брезгливости, но представляющий собой странную эссенцию нелепости и утонченности. Несуразный Лютик подошёл к нему с фразой: «Мне нравится, что ты просто хандришь в углу» и уселся напротив, подхватив перед этим кислое кем-то недопитое пиво с соседнего стола. Несмотря на грубые ответы и очевидное нежелание Геральта разговаривать, Лютик, до которого и не сразу даже дошло, что перед ним ведьмак, прицепился к нему, как репейник к плащу. Ни тени страха, никакой напряжённости, только сумасшедший интерес и незатыкающийся рот, в который хотелось засунуть сальную гнилую тряпку, лишь бы замолчал. Геральт всеми правдами и неправдами демонстрировал понятный любому посыл «съеби, если жизнь дорога», а Лютику всё ни по чем. Геральт ударил его — тот откашлялся, разогнулся и идет, трындит без остановки. Геральт молчал, старался игнорировать или отвечал что-то грубое, но Лютик как будто не слышал, как будто не понимал ничего, искажая чужие слова и выставляя все в совершенно другом свете. Геральт надеялся, что хоть постоянный риск для жизни отпугнет от него барда, но нет — каждый раз, когда Геральт убивал чудовищ, немощный Лютик, неспособный постоять за себя, фонил не столько страхом, сколько бешенным, сатанинским азартом, пылал чертовым вдохновением и возбужденно восхвалял в своих балладах каждое новое приключение. Бедствие имени Лютика. Предназначение. Или проклятье. Лютик болтал постоянно. Исключение составляли лишь те моменты, когда он пел. И неизвестно, что из этого было хуже. Геральт прогонял его бесчисленное множество раз, но тот не уходил. И сам Геральт не лучше. Мог бы просто развернуться и пустить Плотву в галоп, а увлечённый своей лютней бард и не сразу сообразил бы, что происходит. И угнаться за ведьмаком не смог бы. Пока Геральт пытался смыть с себя кровь и кишки, Лютик бормотал что-то о том, что они друзья, а ведьмак грозно рычал в ответ, что нет, он ему не друг. Бард лишь смеялся: «То есть ты кому попало позволяешь натирать свою задницу ромашкой?». Геральт очень старался удержать себя от убийства, потому что все происходящее вызывало в его душе смуту, нервировало и донимало неопределенностью природы своих собственных желаний. Лютик как бы невзначай спрашивает хочет ли он, Геральт, остаться с чем-то, когда закончится гонка за чудовищами, глаза отводит, насвистывает что-то, очень неправдоподобно демонстрируя, что не так уж и важен ему чужой ответ — может, специально, а, может, и правда все равно ему было, потому что, чтобы Геральт не сказал, Лютик услышит лишь то, что ему нужно. Ведьмак говорит, что ничего не хочет. Он никогда не думал о том, что будет после, никогда не просил другой судьбы, смиренно принимая все, будучи уверенным, что это его личный выбор, его истина и единственный верный путь. — Может кто-нибудь тебя захочет? Лютик садится на корточки перед лоханью, смешно надувает свои розовые пухлые губы и руками тонкими, молочно-белыми с красивыми острыми косточками бледные щеки подпирает, челку на лицо упавшую сдувает и смотрит таким опаляющим горячим взглядом, что у Геральта, признаться честно, даже привстает. И мысль о том, что Лютика хочется выебать прямо здесь и сейчас была идентифицирована как самая глупая и дикая, которая только могла возникнуть в этой ситуации, потому что, ну, Лютик, серьезно? Но на удивление, вкупе с абсурдностью, это было бы, пожалуй, правильно. Возможно, этого Геральт и хотел на самом деле. Он очень невовремя вспомнил слова Мышовура: «Не надейся, что убежишь от предназначения. Оно догонит. Неверие не спасёт». И это было как последний гвоздь в крышку гроба, потому что сейчас очень хотелось признать, что так и есть. — Мне никто не нужен, и я не хочу быть нужным кому-то. — Однако, мы вместе. Глаза у Лютика блестят хитро-хитро. Он часто говорил двусмысленно, внимательно наблюдая за реакцией. Вот и сейчас: смотрит остро, с надеждой, губы облизывает, чуть ближе поддается. Ведьмаку в нос ударяет запах чужого волнения и кисло-сладкого возбужденного ожидания. Смотря на такого Лютика, Геральт верил, что вел тот далеко не праведную жизнь и его слова про желающих мести чужих мужей, любовников и так далее, которых Лютик поимел и бросил действительно правда. Бард совершенно не мог постоять за себя, но он не был слабым и этим своим несовершенством вкупе с твердым характером и невероятной ослиной упертостью очаровывал Геральта, обезоруживал и подчинял, потому что еще никто и никогда не выдерживал его так долго, не принимал его таким, как он есть и не пытался так уверенно добиваться от нелюдимого ведьмака внимания. Много чего происходило за время их путешествий, но они всегда находили друг друга снова, вопреки всему. — А давай завтра уедем? Если, конечно, ты дашь мне ещё один шанс доказать, что я полезный попутчик. Подадимся к морю, подальше ото всех. Как сказал бы Борх: жизнь коротка, делай то, что тебе нравится, пока можешь. — Сочиняешь новую балладу? — Геральт напряженно смотрел на Лютика, ощущая возмутительно нужный отклик в душе на эти слова. Хотел бы он такой жизни? Возможно. — Нет, просто пытаюсь понять, что мне нравится. — И что же тебе нравится? — Они провоцировали друг друга прямо сейчас, два взгляда скрестились, точно лезвия мечей и полетели искры утопической надежды, ослепляя робким ожиданием, волнением, вопросом: «Что сделаешь теперь?». — Ты. Ведьмак шумно выдохнул и, чуть наклонившись вперед, подхватил Лютика за талию, потянул на себя, прямо в воду. Бард громко рассмеялся, отфыркиваясь, и навис над все еще удерживающим его ведьмаком, чувствуя себя победителем, чувствуя, что все было не зря, и он наконец-то добился того, чего хотел. Геральт этот его восторг каждой клеточкой тела почувствовал, склоняя голову и признавая, ощущая как чужая бравада на мгновенье перерастает в жаркую уверенность. — Ты мне нравишься. — Повторил он, не разрывая зрительного контакта. Его кожа была чертовски горячей, капли воды стекали по тонкой шее и Геральту очень захотелось провести по ней языком, так, чтобы Лютик застонал и откинул голову. И, собственно, что ему мешало? Что толку в этих расшаркиваниях? Бард уже доказал, что верит в свои слова, и если раньше Геральт думал, что тот сбежит от него рано или поздно, то теперь понимал, что нет. Им просто суждено быть вместе. Лютик дышит часто-часто. У него сердце стучит до того громко, что он начинает раздражаться от ощущения быстрого пульса, бьющего по ушам. Губы кусает взволнованно, будто бы исчерпав свой лимит смелости и его решимость вдруг растаяла так же, как восковые свечи на столе и белыми каплями-бликами застыла в тревожно-томных лазурных глазах. Все еще боится, все еще не верит. Лютик делает глубокий вдох и жмурится, наклоняясь вперёд, будто ожидая удара. Геральт тянет носом воздух, ощущая одурманивающий запах острого желания и сахарного трепета. Губы Лютика сладкие-сладкие, мягкие, тёплые, нежные, Геральт кусает и тянет, с упоением прислушиваясь к чужому прерывистому тяжёлому дыханию. Лютик пытается отодрать от тела мокрую рубашку, будто она душит, Геральт хватает его за каштановые кудри, и бард покорно задирает подбородок, чтобы застонать, когда чужие зубы вонзятся в шею. Ведьмак беспардонно сжимает бёдра Лютика, гладит поясницу и давит пальцами на позвоночник. Бард гнется беззастенчиво, ломается исступленно, лихорадочно горячий. — Эй, — Лютик шептал, с трудом соображая, теряясь в ощущениях. Геральт поднял голову, смотря на залихватскую сияющую улыбку барда, на его хмельные глаза, искрящиеся похотью, жадностью, — не кусайся так сильно, это вообще-то больно. Геральт хмыкает. Лютик полоумный, взбалмошный, у него в голове сплошная дурь — шалым взглядом прижигает, пьянит, распаляет. Плечи у Лютика узкие, острые, изящные, как у девушки, подбородок упрямый, скулы точеные, ресницы длинные чёрные, он весь такой покладистый и непокорный одновременно, и как только эти две крайности в одном человеке уживаются? Геральта мутит, он давно уже не желал кого-то так сильно и нестерпимо — ни роскошную Йеннифер, ни изысканную Трисс, ни одну женщину. Лютик — это другое. Это нечто за гранью понимания, нечто родное и настолько важное, что Геральт не в силах отказаться, не в силах откреститься от пагубного искушения, потому что надо до ломоты в суставах, до боли надо. Чертово «хочу» заживо кожу с тела сдирало, чтобы каждое касание острее, чувственнее, чтобы пряно и солено от крови, чтобы жарко и глубоко, чтобы мучительная боль вместе с блаженным удовольствием мешалась и, стреляя в сердце, в голову, впивалось каленым железом алчной похоти. Геральт поднимается с Лютиком на руках. Стылый воздух обжигает холодом — слишком резкий контраст. Ведьмак сдирает с Лютика мешающую мокрую одежду, кусая и целуя беспорядочно, облизывая и оставляя алые следы собственнические, яркие. Лютик шепчет что-то, руками по груди Геральта водит, касаясь множества шрамов: совсем старых, еле заметных, бледных или розово-свежих, рельефных или почти исчезнувших. Лютик тощий, угловатый, с кожей мягкой и гладкой, выбеленной точно, его место в богатом поместье на пирах и балах, на званых вечерах, а не на шаткой кровати, застеленной старыми замызганными тряпками, не на вонючем пятнистом от жира и грязи матрасе с клопами, не в убогой деревушке, в которой стоит запах тухлого мяса и нечистот. Ему бы с лордами заигрывать, а не за Геральта, от которого всё ещё несёт мертвечиной цепляться тонкими пальцами, не вздыхать так жарко, в стонах заходясь, надрываясь и прижимаясь, впиваясь губами в чужие губы. Но Лютик здесь, с ним и Геральта врасплох застаёт понимание, что Лютик — это именно то, о чем говорил ему Борх. Лютик — это то, чего ему не хватало.