Держаться на плаву

В 188** году в Лондоне разразился небывалый финансовый кризис. В один момент рухнули банки, экономика и общественное доверие. И если в Ист-Энде мало что изменилось, то в жизни той части лондонского населения, которую принято именовать «средним классом», произошли довольно ощутимые перемены. Многие тогда оказались не у дел, многим пришлось срочно менять профессию, образ жизни и жилье. В подобном положении оказались и мы с моим другом, доктором Уотсоном. Он более не мог тянуть частную практику и ушел работать хирургом в больницу. Я более не был востребован как частный детектив-консультант и вынужден был устроиться на полную ставку лаборантом в химическую лабораторию при больнице, где денно и нощно спасал людей мой друг. Наша квартирная хозяйка долго входила в наше непростое положение, но наступил предел и ее терпению. Она устроила в нашем прежнем жилище пансион, а нам пришлось собирать еще не распроданные за бесценок вещи и съезжать. Уотсону, как врачу, дали угол в больнице, а я снял комнатку в нескольких кварталах от больницы. Мои соседи по квартире не любили музыку и резкие запахи, так что на новом месте я больше не мог заниматься химическими опытами, играть на скрипке или предаваться хандре. Туда я приходил только ночевать, но часто лежал без сна, не в силах осмыслить столь острые перемены. В единственный выходной я посвящал себя музыке в укромном уголке одного из лондонских парков: там, где никто не мешал мне и никому не мешал я. Это помогало мне держаться на плаву. А опыты я вполне успевал проводить на рабочем месте. Расходы пришлось жестко урезать, впрочем для выживания хватало. В еде я и прежде был неприхотлив, так что эта статья расходов не сильно мешала мне чувствовать себя сносно. Я вполне обходился старой одеждой, но поскольку больше не мог позволить себе кэб и много ходил пешком, обувь быстро изнашивалась, и мне приходилось посещать одного знакомого старьевщика чаще обычного. От табака я не мог отказаться совсем, а собирать окурки мне не позволяло врожденное чувство собственного достоинства, поэтому приходилось брать ночные смены. Добряк Уотсон волновался о моем здоровье, а я не унывал. Все могло быть значительно хуже. К примеру, работа на свинцовой или спичечной фабрике быстро превратила бы меня в калеку. А так я вполне прилично функционировал, и моя жизнь была не настолько дурна, какой могла бы показаться со стороны. *** В тот день лил дождь. Я зашел к старьевщику: он обещал отложить для меня какие-нибудь сносные ботинки. Старьевщик был не один. Он ждал, когда посетитель — знакомый мне высокий сутулый человек — закончит выбирать себе зонт. Собственный зонт этого человека представлял собой жалкое зрелище: весь в дырах и заплатах, спицы погнулись. В остальном облик профессора Мориарти был как всегда безупречен, хотя несложно было догадаться, чем он ныне зарабатывал на жизнь. — И у вас кризис, мистер Мориарти? — сказал я вместо приветствия. Он даже не обернулся, полностью сосредоточенный на двух старых зонтах. Они были целее, чем его. — А как же иначе, мистер Холмс. — Вы теперь школьный учитель? Теперь он оглянулся на меня. Я был поражен, как при такой худобе и бледности он вообще держится на ногах. — А вы разносите молоко? — спросил Мориарти, глядя на мои ботинки. Он, разумеется, угадал, кем я работаю. Но почему-то предпочел озвучить неверный вывод. — Вот, посмотрите ботинки, мистер Холмс, — вмешался хозяин. Я не глядя отдал оговоренную плату. Мне было все равно, что за обувь он мне подыскал: моя нынешняя вообще никуда не годилась. — Я возьму этот, — сказал Мориарти старьевщику. — До свидания, мистер Холмс, — сказал он мне. Я живо переобулся и догнал его у поворота. Он шел медленно, а на зонт опирался как на трость. — Пойдемте, я вас провожу. Вы еле на ногах стоите. Он не возражал, когда я раскрыл над нами мой зонт. *** В прежней жизни, когда я был детективом, а Мориарти — главой преступного мира, я посещал его лондонскую квартиру и помнил, как там все было красиво обустроено. Ныне Мориарти сменил красивые апартаменты на скромную квартирку, более подходящую школьному учителю. Единственная комната была маленькой и чистой, и я удивился. У него нет денег на новый зонт, трость и еду, но есть на прислугу? — Если вы вообразили, что я кого-то нанял, чтобы убрать дом, то вы заблуждаетесь. Это вполне по силам мне самому, — промолвил Мориарти, присаживаясь на край видавшей виды кровати и жестом предлагая сесть и мне. — А что до еды, то я, как и вы, весьма в этом неприхотлив. Я оглядел закуток, служивший ему кухней, и увидел, что там нет ничего, кроме куска вчерашнего хлеба и чайника. — Нет, это я неприхотлив, а вы голодаете. Молочника тоже не можете себе позволить? Он усмехнулся. — Не драматизируете. Кстати говоря, я был уверен, что вы станете уличным актером. И я когда-нибудь встречу вас на улице и, быть может, кину вам шиллинг. — А я думал, вы станете пастором или гробовщиком и сможете кинуть мне соверен. — Я слышал, что гробовщики получают меньше учителей, но с удовольствием выслушаю ваши заблуждения на этот счет. Я собирался ответить что-то подобающее случаю, как вдруг увидел девушку, которая смотрела на меня со стены. Это была уже известная мне по рассказам картина Грёза, и она озаряла светом всю стену, всю комнату, весь мир. — У вас на стене висит миллион двести тысяч франков, — со смехом промолвил я. Мориарти поднял взгляд на картину. Улыбка озарила его белое как мел лицо. — Именно это и помогает мне держаться на плаву, мистер Холмс. — Вы могли бы продать эту картину и жить привычной жизнью. — Нет, не мог бы. Это высокое искусство, да вы и сами это знаете. Искусство имеет такое же значение, как и кусок хлеба. — Без куска хлеба вы умрете с голоду, — возразил я. — А без искусства… — Я тоже умру с голоду, мистер Холмс. Он был совершенно серьезен в тот момент. Я и правда подумал, что ему помогает держаться эта картина — единственное, что было в его комнате ценного. — Ну, допустим, на данный момент вы выглядите неважно, — мягко сказал я. — Я бы на вашем месте продал Грёза, хорошо питался и пролечился бы в Швейцарии. А когда дела бы пошли в гору — а я уверен, с вами это когда-нибудь случится, — то выкупил бы назад картину. Мориарти перевел взгляд со стены на меня. — То есть вы согласились бы продать своего Страдивари, чтобы купить себе новые ботинки? И тогда я расхохотался от души. Я и в прежней жизни замечал за нами много общего, но даже в таких, казалось бы, сложных обстоятельствах мы оказались так похожи. — Когда мои дела пойдут в гору, ваши тоже пойдут, — заметил Мориарти. — А пока могу предложить вам чай с мятой. Знаете, как его делают? Вам лучше не знать. Это так называемый чай бедняков, если вы… а, вы тоже такой пьете? Я тоже пил такой.